СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

У цыган принято, что в семье жена полностью обеспечивает мужа: кормит, моет, ухаживает, чуть ли не одевает. Мне это не нужно. Я — взрослый молодой человек, который в состоянии самостоятельно себя обслуживать. — Что ты делаешь? В сенцы зашла заспанная Мариус. — Готовлю завтрак. Что ты хочешь? У меня тут молоко, яйца, хлеб, овощи и крупы. Кашу или омлет? Или блинчики? — Я должна готовить для тебя завтрак, Оскар. — Кто это сказал? Твои родители? — Таковы наши традиции. — Я не против цыганских традиций и обычаев, но можно мне приготовить для тебя завтрак? — Нет, это неправильно, — Мариус выхватила у меня из рук черпак с ложкой и заметила одну деталь. — Иди на крыльцо и перебирай чётки, — кивнула на запястье. — Ещё скажи щёлкать семечки, — громко выдохнул я. — Оскар, пожалуйста. Она ушла в комнату переодеваться, а я не смел подглядывать за ней. — Мариус, твои родители меня не проклянут, если ты съешь еду, которую я для тебя приготовлю. — Мои родители уже в Техасе. Я стоял в дверном проёме за шторой и перебирал чётки, пока Мариус снимала ночнушку, оголяя кофейную кожу, что так всегда привлекала меня. Она не была полностью голой, но вид обнажённой груди разбудил во мне потаённые чувства. Чёрные волосы легли на плечи, длинная шея блистала под лучами солнца. Она досталась мне абсолютно великолепной и вовсе не испорченной. Ларри любил её, но Мариус не догадывалась, насколько сильно я любил её. Она переоделась: вместо ночнушки — платье, волосы скрыты платком, золотые браслеты с плеч Мариус снимала, когда мылась. Наверное… Я же не видел, как она моется, а на пруду, во время купания, украшения всегда были на руках. — Оскар, ты не должен присутствовать во время приготовления пищи. Это женская обязанность. Я задумался и не заметил, как она вышла из комнаты, поэтому испугался, когда Мариус резко появилась рядом со мной. — А.. а.. а… — Что такое? — Мариус поправила платок на голове. После свадьбы я ночевал в бане, после уезда Шиме старших — в своём доме, поэтому ни разу не видел, как Мариус встречала новый день. Каждый раз по возвращению в новый дом завтрак уже стоял на столе. Она готовила то, что хотела сама — обида играла в ней, но теперь, спустя неделю, Мариус привыкала к новой жизни. — Ты… такая… «Красивая». Я хотел сказать именно это, но мычал, как идиот. — Что с завтраком? Что приготовить тебе? Она пошла в сенцы, на женскую территорию. — Ты ешь блинчики? — я топтался у неё за спиной и вытаскивал из тумбочек миски и муку. — Потому что я обожаю блинчики. Мариус взглянула на мой живот: — По тебе видно, Оскар. — Ну да, я толстый. Люблю булочки и вкусно поесть. Зато зимой со мной хорошо: я тёплый, — Мариус пронзала меня янтарными глазами. — И готовить могу. — И булочки печь? — она взяла миску и начала вливать молоко. — Да. — Кто же тебя научил? — Никто. Я смотрел, как готовит мама, и помогал ей, а теперь хочу помочь тебе. Не готовь для меня, Мариус, — я отставил от неё миску с жидким тестом. — Давай готовить вместе для нас двоих? Мне нравится подобное занятие. Это весело. — Мама учила меня не наводить бардак во время готовки, а с тобой я в этом не уверена. — Это тоже весело, — я слегла толкнул её плечом и улыбнулся. — В бардаке нет ничего страшного. Сами испачкаем — сами уберём. Мы стояли бок о бок. Я толстый и маленького роста, а она стройная и высокая. Она — красавица и не любит меня. Но сейчас, впервые за две недели, Мариус посмотрела с мягким снисхождением. Хотя бы друзьями… пожалуйста, давай будем друзьями. — Ты не толстый. Кто тебе это сказал? Финч? Парень дохлый, как скелет, и, кроме Хани, никому не нравится. Ты — пухлячок, Оскар, милый пухлячок, — Мариус поставила миску между нами и превратила губы в улыбку. — Предпочитаешь большие блины? — Ага, такие круглые, — я показал руками, — и тоненькие. — Не хочу такие, — Мариус покачала головой, — хочу маленькие и толстые. Это будут оладушки. — Хорошо. — Тебе понравятся. Ты перестанешь есть большие и тонкие, а будешь просить меня каждое утро готовить оладушки. Ты не готовила такое блюдо Ларри, ведь он не ест ни молоко, ни яйца. Мариус смотрела на меня сверху, а я поглядывал на неё и смущался. Я не влюблю тебя в себя, а сам сильнее влюблюсь. — Такую вкуснотищу ты ещё не пробовал. Запомни, — она пригрозила половником, — цыгани всё готовят иначе, цыганская пища — самая вкусная… — Мариус принюхалась. — Ты чувствуешь? — Что? — я оглянулся по сторонам. — Ты закинул в печку дрова? — Да. — Уверен, что не переборщил? Жжёным так пахнет. — Ты курила утром? Может, папиросу плохо потушила? А потом мы оба услышали крик с улицы, и запах гари усилился. Пришёл тот, кого мы не ждали. — Оскар, — Ларри стоял в коридоре и плакал, — дом Морару горит. Домик был маленьким, поэтому пожар унёс жизни моих родителей быстро. Я похоронил их на общем кладбище Капеллы Ману. Риган со священником сказали последние слова. Я плакал перед могилой, сидя на земле, а у меня за спиной Ларри обнимал Жанин и Мариус. В семнадцать лет я стал последним Морару. Она старалась меня поддержать, не хотела оставлять одного. Я не спал несколько дней, не ел и не пил, не разговаривал ни с кем. Ларри наведывался в баню с соболезнованиями, Мариус приносила пищу. Мне не нужно ничего сейчас. Я лишился родителей, у друзей своя жизнь, а жена вовсе не жена. И почему-то я продолжал перебирать чётки. Наверное, потому, что хотел, чтобы Мариус не отвернулась от меня. Так продолжалось два месяца. За это время я разобрал пожарище, и только обгоревшие деревья напоминали мне о доме Морару в лесу. Жанин родила мальчика. Отец и дядя наблюдали рождение нового Тауншенда с улицы. Кажется, Николас радовался как-то иначе, чем Ларри. Мальчика назвали Фронто. Когда-то Фронто станет пчеловодом, как и все Тауншенды. Осень 1976-о года холодная и дождливая. Каждый день я топил печь, и каждый день Мариус мне что-то говорила. Она просила остаться, но я уходил в баню. Дров хватит на растопку дома, жена не будет мёрзнуть, а вот толстый парень потерпит. Я спал в трёх куртках и двух штанах, когда ночью в баню пришла Мариус. — Что-то случилось? — сквозь стучащие зубы спросил я. Она одета в ночнушку, спрятанную под зимней курткой. Голые ноги в мурашках. — Мне очень холодно в доме. — Я ведь топил печь. — Здесь ты не топил, но там холоднее, чем здесь. На улице шёл ливень. В коридоре на меня накинулся жар. В доме хорошо, тепло, не то, что в холодной бане. Мариус сняла куртку и пошла в комнату. Я дотронулся до печки — рука обожглась. Да, здесь хорошо, но мне тут не место. — Тепло, очень тепло. Если тебе холодно, накройся вторым одеялом. Мариус лежала в кровати, накрытая шерстяным одеялом и покрывалом: — Мой муж — пухлячок, с которым мне будет тепло. — Я не могу остаться, Мариус… — Почему? — Потому что... …очень тебя люблю. Она вылезла из-под одеяла и протянула руку: — Я предлагаю тебе дружбу и место рядом. Больше двух месяцев прошло, а мы так и не спали в одной кровати. — Тут одно одеяло. — Муж и жена должны спать под одним одеялом. Как ты меня согреешь? Я снял куртки и разулся. — Не пущу тебя в рубашке и двух брюках, — заявила Мариус. Пришлось остаться в майке и трусах. А подушка-то моя в бане! Мариус пустила меня под одеяло и повернулась спиной. Я подложил под голову согнутую в локте руку, Мариус поделилась своей подушкой. Она практически голая передо мной, я двинуться не смел. Мягко. Нагретая простыня гораздо лучше холодных лавочек. Мариус подвинулась, взяла мою руку и обняла себя. Я уткнулся носом в смоляные волосы. — А ты тёпленький, — сказала она с улыбкой в голосе. — Сейчас и ты будешь такой, — я сильнее прижал её к себе. Так мы пролежали пару минут. За это время впервые за долгие месяцы я почувствовал счастье, а не скорбь. — Пьео сделал предложение Стефани. Они хотят пожениться зимой, — шептала Мариус. — Здорово. — Хани беременна. — А я думал, Финч не знает, как делать детей. Мариус толкнула меня локтём в живот. — Ай! — Не говори так. Нельзя говорить подобные вещи о людях, которые ждут ребёнка. — Хорошо, я больше так не буду. Мариус перебирала мои пальцы, сгиб локтя касался её груди. Не говоря уже о ногах: она засунула стопы мне между ляжками. — Видел сына Ларри? — Мельком. А ты? — У него уже кудряшки появляются на макушке. — Я даже не поздравил Ларри и Жанин. — Я поздравила их от нас двоих. — И как новоиспечённые родители? — Мальчик не даёт им спать, но тем не менее Ларри с Жанин счастливы. Когда же ты будешь счастлива? — А ты думал? — О чём? — О ребёнке. — Нет, не думал. — Почему? — Мне — семнадцать. Я только в том году закончил школу… — А мне — шестнадцать. Цыгане рано заводят детей. Я разорвал наши пальцы и привстал: — Ты хочешь ребёнка? — Когда-нибудь у нас будет ребёнок, Оскар. — Ты хочешь его от меня? Мариус снова схватила мою руку и заставила её обнять. Я дышал ей в затылок, пальцы лежали у неё на животе. — Я в тебе уверена, Оскар. Ты — мой муж, я — твоя жена. Пухлячок Шиме не сделает мне ничего плохого, он будет хорошим папой. — Ты не хотела, чтобы я брал твою фамилию. Волосы зашевелились. Мариус повернула лицо, но я не увидел очертаний под лунным светом, а почувствовал поцелуй на губах. Первый, а сразу после второй. — Покровитель цыган, — она запустила пальцы в густые волосы. — Что ты делаешь? — я отпрянул от неё и сел на кровати. — Целую тебя. А что тут такого? — Зачем ты меня целуешь? — Потому что захотела. — Нет, Мариус, целуют того, кого любят. Она села и подвинулась ко мне: — Друзей тоже можно целовать. — Ты делаешь только хуже. — Чем же? Даю тебе надежду? — Лучше бы я остался в бане. Я слез с кровати и начал одеваться. — Вот чем вы отличаетесь. Ты всегда отступал назад, когда Ларри вёл меня вперёд. — Мы многим отличаемся, Мариус, — я надел первые брюки. В кармане чётки. — Мы разные по темпераменту, по характеру, в привычках и поступках. Да, он спокойный, но я мягкий. Я не слабохарактерный, а принимаю истину. И истина в том, что я никогда не займу его место. Уже не говорю о любви! Забыл о ней! Хочу быть собой: Оскаром Морару, а не Лоуренсом Тауншендом! — Но ты — Оскар Шиме! Ты — мой! Рубашка застёгнута на все пуговицы, галстук накинут на шею. — Лучше бы ты убежала с Ларри, — я поднял с пола куртку. Мариус набросилась и потащила в кровать. — Ты любишь меня? — она держалась за галстук. — Отстань!… — Ты хочешь ребёнка от любимой девушки? — Отпусти!… — я вырывался, цепляясь за матрас. Мариус притягивала к себе. — Поцелуй ту, которую любишь. И я поцеловал, а она отпустила галстук и погрузила пальцы в волосы на затылке. Мы целовались долго и не как друзья, а потом её губы перешли на щёки и подбородок. — Не могу… не могу, Мариус, — я отодвинулся и опустил голову, — я не умею… — «Вынос чести», — догадалась она. — Именно. У Мариус было с Ларри, у Финча — с Хани, у Пьео — со Стефани. Эллиот и Миранда женаты. Даже брат с сестрой Безу любили друг друга. А у меня никого не было, ни с кем не было. — Почему ты этого стыдишься? — Потому что я смеялся над Финчем, в то время как сам не знаю, как делать детей. — Не поэтому. Я зарылся головой в одеяло: — Потому что у тебя с Ларри было всё. Ты знаешь, как это делать, а я — нет. Я люблю тебя, Мариус, но любовью заниматься не умею. Она развязала галстук и подняла мою голову: — А если бы ты не женился на мне? — То так бы и остался мальчиком. Мариус затаскивала меня на кровать, попутно расстёгивая рубашку с брюками. Замерла перед тем, как снять майку. Я поцеловал её и обнял за талию, а она положила меня сверху. Пора становиться мужчиной. Не знаю, понравилось Мариус или нет. Она продолжала целоваться и не стеснялась трогать толстое тело. Громко дышала вместе со мной. Не хочу знать, как у неё было с Ларри. Мы с ним разные и занимаемся любовью по-разному. Мариус продолжала любить Тауншенда, но ребёнка хотела от Морару. Сейчас она лежала у меня на груди. Кажется, это был мой первый и последний раз. Своим поступком Мариус показала, что я нужен ей: как друг. Если, перебирая чётки, мне удалось стать Шиме, может, Мариус и полюбит меня со временем? Может, ребёнок нас сблизит? — Завтра утром печёшь мне оладушки, — Мариус повернулась спиной. — Хорошо, — я натянул одеяло до шеи. — Э-э, нет. Я хочу оладушки на завтрак, и ты мне их испечёшь по цыганскому рецепту. — Хорошо. Ты похудел за два месяца. Следует тебя откормить. Ларри худой, но меня она желала раскормить. Теперь я перестану комплексовать из-за лишнего веса, ведь мою жену он устраивал. — Не против, если я помогу? Мариус перевернулась и прижалась к груди: — Устроишь беспорядок? — Почему нет? Если, конечно, позволишь. — Спокойной ночи, Шиме, — она постучала меня по животу. — Спокойной ночи, Шиме.