СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Моему Самиру — четыре годика. Четыре года я — папа. Сын очень любил Кальда, поэтому подолгу сидел у Салливанов дома, а потом подолгу сидел за столом доктора и лазал по банкам с лекарствами. Персик — так прозвал Самира Калеб. Последние несколько дней сын неважно себя чувствовал. От завтраков отказывался, суп ел очень медленно, а ужин буквально клевал. После ухода Ланы Безу мне стало тяжко. Пришлось совершенствовать свои кулинарные навыки. Самир жаловался на боли в горле, поэтому я предположил, что он простудился. Весна. Весной люди болели чаще, чем зимой. Я давал таблетки от кашля, заваривал лечебные чаи с добавлением мёда, но лучше ему не становилось. Мы с Самиром спали в одной кровати. Ну, во-первых, сын вырос из люльки. Во-вторых, кушетка для пациентов. Пару дней назад мне стало жутко жарко ночью, я практически горел. Оказалось, это горел Самир — у него поднялась температура. Жаропонижающие на полках имелись. Они немного помогли. Самир жаловался на жар. Дома ему было очень жарко, а на улицу я его не выпускал, потому что не хотел развития болезни и заражать соседей. Я заметил, как сын порой держался за голову. Головные боли, температура — думал я. Такое состояние преследовало Самира неделю. Жар отступал и возвращался. Порой мальчики чешут пах — это нормально, это делают и взрослые мужчины. Это делает Калеб! Так мы проверяем «своё хозяйство». Самир чесал себя иначе. При большой температуре я разрешал Самиру чистить зубы только утром и ополаскиваться вечером в бане не дольше одной минуты. У папы всё под контролем! — Пап, я не могу, я очень потный, — пожаловался Самир вечером. — Хочешь в баню? — Да. У меня всё чешется. Это не дерматит, потому что кожа чистая. — Подожди пару минут. Сейчас я нагрею воду в камине, и мы пойдём помоемся. Когда-то радостный и улыбчивый мальчик теперь превратился в хмурого и слегка дёрганного. Болезнь. Во время болезни нам не до радости и веселья. Два ведра горячей воды. Два ведра холодной воды. В бане не жарко, она не растоплена, но относительно тепло. Запашок от Сада Прокажённых сыну стал привычным. К сожалению. Самир голый. Я в трусах и с железной ногой. — Лучше? — разбавленная вода смывала болезнь. Самир маленький и мыться самостоятельно не мог. Это не ванна с краном, пеной и резиновыми игрушками. — Да, — он кивнул, — только вот тут вот… — коснулся промежности. — Что такое? — я надел пенсне, чтобы посмотреть половые органы. — Очень чешется и щиплет. Складки на мошонке. Сам член нормальный, а вот правое яичко увеличено. Следов крови нет, но Самир хорошо так себя почёсывал. Это плохо. В целом плохое состояние мошонки. Я следил за сыном — он следил за своим телом. Я контролировал. Два дня назад с яичками ничего не было. Я же… я же не дурак — видел, как Самир тёрся мылом. — Так, а уши у тебя тоже чешутся? — я убрал длинные волосы и ужаснулся. Он не любил ходить с хвостиком, поэтому предпочитал распущенные. Лучше бы Самир был бритоголовым! Уши опухли, точнее мочки. Ещё и шея слегка, а вместе с ней и область на челюстной дуге. — Самир, Лоррейна слышит меня, когда-нибудь я тебе отрежу волосы! — Нет! — запищал сын и отошёл назад. — Не надо! — Почему не сказал? Почему ковыряешься в ушах? — Я… я боялся… — А с писюном что? Как прыщик какой-то выскочит, так ты сразу со спущенными трусами ко мне бежишь и просишь помощи! Как жидкость из писюна ночью вытекла, так ты заорал, что описался! У Самира произошла первая поллюция. Рановато, конечно, я ожидал подобного лет так через шесть. Вероятно, персидская кровь. Самир вырастет горячим парнем. Тестостерон даст о себе знать. Это всё случится, если я вылечу яички! Пусть только попробует умолчать своей девушке в будущем, что когда-то его папа спас персидскую мошонку и поспособствовал грандиозному сексу! Лоррейна, как ужасно звучит! Но сына спасать надо. — Не кричи на меня, — Самир надулся. — А как не кричать? Как не кричать? Ты хочешь лишиться писюна! — Как лишиться? — он искренне удивился, приподняв широкие брови, и прикрыл достоинство ладошками. — А вот так! Отрезать! Ты болеешь, у тебя, — я кивнул на закрытую промежность, — болеет. Времени на лечение нет, потому что Самир ничего не сказал папе. Что делать? Отрезать! — Не надо отрезать. Вылечи меня. А как я буду писать без писюна? — Зато чесать ничего не будешь. Так, всё! — я встал со скамеечки. — Быстро одеваться и в мастерскую! — А писюн? — И писюна забираем! Нечего его оставлять в бане! Самир выбежал в предбанник вытираться и одеваться. В мастерской я обеззаразил припухлости и помазал. Самир лежал на кровати без одежды. — Ничего не надеваешь. Лежишь и сушишься. Спишь без пижамы. — Я не могу спать без пижамы, — опять он пререкался. Прям вторая Диора. — Я тебе писюн отрежу. — Ладно, буду спать без пижамы, — надулся. Ой, Самир мне ещё покажет, когда вырастет. Голый мальчик посушился минуту и залез под одеяло. Я убрал все банки на полки и выпустил гулять Диору. — Я сейчас уйду и скоро приду. Спать ложись. — Не хочу спать. — Спать, Самир! — Не кричи. В детстве я переболел паротитом, то бишь, свинкой. Уши у меня опухли хуже, чем у Самира, а мошонку я разодрал. Не надо повторения истории. Вечер. До молитвы час. Энтони разрешил Самиру не посещать церковь во время болезни. Я не знал, до скольки работали аптеки Спрингвейла, поэтому надеялся, что за ночь с сыном осложнений не возникнет. Энтони в своей комнате пил чай с вафлями. — Откуда у тебя вафли? — я остался стоять в дверном проёме. — Угостили, — уклончиво ответил Энтони и улыбнулся. — Везёт, а меня не угощают. — Попроси Баллеров. У них много сладкого. — Слушай, я… — Заходи. Чего ты там стоишь? Мало кому пастор разрешал переступать порог комнаты. Я принял приглашение и подошёл к столу, за которым сидел Энтони. — Что-то с Самиром? — Да… в общем, я знаю, чем он заболел. Это не какая-то простуда или грипп, как я считал. Всё сложнее. — Что требуется? — Аптека, Энтони. Нужны нестероиды, да и жаропонижающие у меня заканчиваются. — Нестероиды маленькому мальчику? — он повернул ко мне открытый пакет и предложил взять вафельку. — У Самира свинка. Чтобы купировать болевой синдром мне нужны нестероиды. — А я вот не болел в детстве свинкой. — Ой-ой, — я отошёл от стола. — Да не переживай, — успокоил Энтони. — Хочешь купить лекарства в Спрингвейле? Почему не Санфорд? — Признаться честно, я не знаю Санфорд. Буду плутать по местности, а Спрингвейл мне знаком. Там хорошая аптека. — Понял. На велосипеде справишься? Не хочу, чтобы горожане видели чёрный пикап. — Да… да-да, справлюсь. — А нога? — Помаленечку поеду. По дороге в кювет не свалюсь. — Деньги есть? — Да, несколько банкнот. — Возьми у Тауншендов велосипед. Сегодня уже поздно, скоро молитва, да и в городе вечером небезопасно. Самир потерпит до утра? — Угу. Я и сам хотел предложить утро. — Я согласен. Езжай. Ребёнок не должен болеть в общине. И, — Энтони подвинул целлофановый пакет на край стола, — это ему, чтобы не расстраивался болезни. Я взял парочку вафелек, рассовал по карманам брюк и пошёл к Тауншендам. Фронто дома не было, как и Моне. Парни гуляли с подружками. — Добрый вечер, доктор Фейхтвангер, — Лоуренс курил трубку на крыльце. — Вечер добрый, адон Тауншенд, — я поправил пенсне. — Как Ваше ничего? — Выпил чая с мёдом, — Лоуренс затянулся. — Жизнь удалась! — Я одолжу у тебя на завтра велосипед? Мне нужно в Спрингвейловскую аптеку. — Самирчику совсем нездоровится? — Ну… мне нужны конкретные лекарства. Я не хочу давать ему смеси, состоящие из абы каких трав. — А чего велик? Я бы тебя и так подвёз. — Да не надо. На велосипеде быстрее. Зачем машину гонять туда сюда? — Энтони, — раскусил Лоуренс. — Ладно, может, оно и к лучшему. — Чёрный пикап привлечёт больше внимания, чем человек в чёрном. А если ты высадишь меня на мосту, то до аптеки я буду добираться пешком хрен знает сколько. — Понял-понял. Без проблем. Бери велосипед. Лоуренс вывез из сарая транспорт и прикатил к мастерской. Завтра утречком от такой сидушки заболит задница. Самир лежал под одеялом и играл с плюшевыми зверятами. — Ага! Не спишь. — Не сплю. Тебя жду. — Ну и правильно. Я дождался, пока он съест все вафельки и запьёт чаем, и в девять вечера пошёл на молитву и попросил Лоррейну о здоровье Самиру. Когда я вернулся в мастерскую, сын уже заснул. Сегодня моё место — это кушетка. Пускай Самир отдыхает. Я попросил Мариус посидеть с Самиром. Утро началось поздновато, только к полудню я катил велосипед по общине. — И ты умеешь этим пользоваться? — Калеб сворачивал папиросы на крыльце корабля. — Было бы замечательно, если б ты меня подсадил на него. — Пошли. С папиросой в зубах Калеб провожал меня к калитке: — Без происшествий токо, окей? — Какие происшествия с доктором? Я не собираюсь грабить аптеку! — Да кто тебя знает? Пилюльки всякие увидишь, и глаза перепрыгнут пенсне. И всё. И нет Фейхоа. — Я — это не ты в магазине с музыкальными и видеокассетами. — Подловил-подловил, — Калеб докурил папиросу и выкинул на одно из надгробий. Он открыл калитку, чтобы я выкатил велосипед. И как обычно за пределами общины иной воздух: холодный. — Ну давай, залезай, — Калеб держал за руль и багажник. — А-а… — я стоял перед великом. — Ну чё ты ногу не можешь перекинуть? Велосипед с мужской рамой — горизонтальной. Она мне под грудь. — Ой, блять. Какой ты проблемный, Альфи, — Калеб наклонил ко мне велосипед. — Ставь на педаль ногу. — Надо… надо по-другому. Надо, чтобы я первой поставил правую ногу. — Чтобы ещё раз я решился тебе помочь! Ты заебал со своей железякой! Мы поменялись местами. Калеб правильно наклонил велосипед, чтобы я поставил на педаль больную ногу. Калеб ещё меня под жопу подтолкнул и за накидку схватил, чтобы я не перелетел руль. — Да сколько, ёпта, проблем с тобой, Альфи, — он усаживал меня удобнее. — За цепкой смотри, чтобы накидка туда не попала, и ты не ёбнулся. Деньги взял? — С собой, — я коснулся глубокого кармана. — Лицо спрячь, когда к городу будешь подъезжать, а то там охуеют с твоего креста. После возвращения Энтони мне пришлось частично отказаться от привычной одежды. Пиджаки я носил редко. Пастор распорядился Цилле и Гелле сшить для судьи соответствующую одежду. Теперь мой гардероб — это зауженные брюки или штаны из лоскутов, а также мундиры, двубортные пиджаки и бесформенные накидки с большими воротниками или капюшонами. Подобные вещи хорошо сочетались с масками Эскулапа, но вот с моим лицом выглядели странновато. — Держись крепче за руль, не убирай стопы с педалей. Я толкаю. — Калеб, я умею ездить на велосипеде. — Мне похуй. Делай так, как я сказал! Калеб разгонял велик вместе со мной. Сапоги бежали по асфальту. Я закрутил педали, и Калеб меня отпустил. Ветер подул. — Ровнее держи! — кричал сзади Калеб. — Тебя уносит, Альфи! Дурачок, руль прямо держи! Признаться, я давно не катался. А это оказалось весело! Едешь такой, и мошки летят тебе в лицо. «В еблет» — как бы сказал Калеб. Сначала нога не болела, но спустя пять минут заныла задница. Лучше бы заболела нога. Под солнцем ехать в чёрном — самоубийство. Надо было надеть тёмные очки. На деревянном мосту велосипед потряхивало, да и задница подпрыгивала на сидушке. Я посматривал на цепь — накидка не касалась. Капюшон скрыл волосы, но не лицо. Крест спрячет воротник, но рулить одной рукой боязно. На площади с магазинами народа мало. Они видели человека на велосипеде, но особого значения ему не придали. Нужная мне аптека находилась за главной площадью с фонтаном. Мимо почты, мимо магазина ритуальных услуг, мимо алкогольного магазина, не доезжая до больницы. Я оставил велосипед у аптеки, поставив к кирпичной стене, и зашёл в магазинчик. Помещение, как моя баня, только вместо лавочек — витрины с медикаментами. Я скрыл рот и нос воротником и склонился над стеклянными прилавками. Продавщица разговаривала с дамой. Ладно, это не моё дело, моё дело — нестероиды… которых я не видел. — Газ так подорожал, — говорила продавщица покупательнице. — Ужас. Одного баллона хватает на два месяца. Прям возвращайся к печи — менее затратно. — Энни, ты платишь за баллон, а с печкой будешь платить за древесину. Уж поверь, она стоит дороже газа. Везде есть свои плюсы. Голос у покупательницы очень приятный. Такой… м-м… по-хорошему властный. Спокойный и уверенный. Что-то в нём было, что ласкало мой слух. Ни одна женщина Собора не имела подобный тембр. Да где нестероиды-то, а? От поноса, для поноса, от кашля, презервативы, аппараты для измерения давления, аппараты для измерения сахара, аппараты для откачки соплей у детей… есть всё и ничего! — Древесина, — выдохнула продавщица. — Можете себе представить, что старые заброшенные дома люди разбирают для того, чтобы получить бесплатные доски и брёвна? — А-а-а… извините, пожалуйста, — я вклинился в разговор двух женщин. — Не подскажете, у Вас есть нестероиды или нестероидные противовоспалительные средства? Что-то не вижу на витрине. — Вам для кого? — женщина за прилавком подозрительно на меня смотрела. — Для… для ребёнка. Он болеет, температура, боли. Уже неделю. Четыре года ребёнку. Жаропонижающие не особо помогают. Температура не отступает. — В больницу не пробовали отвезти ребёнка? — Я сам доктор. — Что же Вы не можете вылечить болезнь? Что за тон? Что за вопросы? Покупательница. Я краем глаза взглянул на неё и отметил хороший внешний вид. Прилично женщина одета. — Простите, так у Вас есть нестероиды? — Сколько Вам? — Не знаю… упаковку точно, а может, и две. — Так две или одну? — с каждым вопросом тон более противный. А почему с женщиной она мило общалась? — Д-д-две, будьте добры. — Есть за доллар, есть за десятку. Вам какие? Дорогие! — За десять которые. Продавщица полезла в выдвижной ящик за лекарствами, а я — в карман накидки за деньгами. Покупательница, обладающая чарующим голосом, отошла в сторону, рассматривая товар. — Двадцать семь долларов, — огласила продавщица. — Тринадцать за упаковку, плюс налог. Налог? Да на доллар я аскорбинку куплю! Грабёж! — О, наверное, у меня будет без сдачи, — я достал купюры с мелочью и убрал руку от лица. Воротник спал, оголив нос и рот. — Да, будет. Вы сказали двадцать… — Уходите! — грубо заявила продавщица. — Я ничего Вам не продам! Я смотрел на неё, как ошарашенный: — Что? Почему? — Вы из этих… — она не сводила глаз с перевёрнутого креста. Испуганный тон продавщицы привлёк другого покупателя. Дама перестала рассматривать прилавки и взглянула на меня. — Из каких этих?… Какая разница, кто я? У меня есть деньги, я ничего Вам не делаю, а прошу продать мне лекарство. Оно же… — я указал пальцем на её руки. — Вы его держите! Пробейте! Вот, — положил двадцать семь долларов на стекло, — я заплатил. Пробейте. Мне и чек не нужен. — Уходите, а то я вызову полицейских! Она не просто боялась меня, она видела во мне монстра. Монстра рисовал на моём лице перевёрнутый лотарингский крест. — Но… уважаемая, пожалуйста… Мой сын… он болен. Ему всего четыре годика… у него свинка. Знаете, какие последствия она может принести? — Я знаю, какие вы последствия можете принести. Смерть Вашего ребёнка спасёт город от монстра. От чудовища следует избавляться, когда он маленький. Я был в ахере. Да, так бы сказал Калеб. Я приезжал в Спрингвейл два года назад — именно тогда мы заявили о себе. Но я ничего не сделал: просто показался и поклонился, когда Энтони назвал моё новое имя. Я и пальцем никого не тронул! Она одета в тонкое пальто по колено. На ногах брюки. В руках кожаная сумочка, на пальцах кольца. Из кармана торчали перчатки. У неё карие глаза с подводкой, впалые щёчки, выразительные скулы и аккуратные губы. Какой цвет у помады? Нейтральный оттенок: холодный розовый. На ногтях нет лака. Она в туфлях с небольшим каблуком: не шпилька, а толстый каблук. Она естественная, она настоящая. Платок скрывал шею. Чёрные волосы прикрыты шляпкой. Дама в шляпке. Она маленького роста, миниатюрная. От неё пахло чем-то сладким. Я узнал её. Я знал её имя. Я видел её два года назад в Спрингвейле. Я видел её десять лет назад в Санфордском суде. — Уходите, — настаивала продавщица. Я взял деньги со стеклянного прилавка и скрыл воротником нижнюю часть лица: — Извините. Покарает тебя Лоррейна за такие слова. Бойся кровавого дождя. Я отогнал велосипед в сторонку. Что делать? Неужели Санфорд? А куда? Я и представить не мог, где там аптека. Около часа займёт дорога до города. Сколько там я буду колесить на велосипеде? Самир ни в чём не виноват. Как можно так к нему относиться? Подлость. Настоящая сучность Спрингвейловцев. Правильно сделал Энтони, что напугал вас. Вы и не такого заслуживаете. — Извините, — доносился голос у меня из-за спины. — Извините, мистер! Я обернулся и увидел её. Она выбежала из аптеки и направилась ко мне, держа в руках три упаковки нестероидов. — Вам нужны были лекарства, — Вивьен не побоялась подойти близко, а я почему-то раскрыл лицо. — Держите, — она протянула три упаковки. — Ваш сын не должен болеть. — Вы… Вы… — я переводил взгляд с её рук на лицо, — Вы купили лекарства? — Я предпочитаю нестероидные препараты. Всё-таки стероиды влияют на гормоны. Мой сын переболел свинкой в два годика. Я знаю, что это такое. — Я… я… я не могу… — Берите, — она взяла мою руку и вложила в неё три упаковки. — Альфред, кажется? Вблизи она прекрасна. Вблизи она пахла сладким клевером. Она невероятная. — Да, Альфред. Мадам мэр, я не имею права брать то, что Вы купили. — Вы приехали за лекарством, Альфред. Вы его получили. Мальчик должен выздороветь. — Я лучше… поеду в Санфорд… — я протянул ей картонные упаковки, но она не взяла. — Я разрешаю Вам, Альфред, принять эти лекарства. Продавщицу не уволю, нет такой власти, но мнение о ней у меня изменилось. Она смотрела в глаза, не на крест. Она знала, кто я, кем являлся, но не отводила взгляда. Она — горожанка, а я — сектант и убийца. — Деньги, — я полез в карман за купюрами; на три упаковки хватит. — Нет, я купила их себе. Болезнь обитает в каждом доме. Я купила их себе, но передаю Вам. — Нет-нет-нет! Ну что Вы в самом деле! Мадам мэр будет покупать сектанту… — Вы не сектант. Я не назвала Вас сектантом. Я не считаю Вас сектантом. Мне это льстило. Только что моему ребёнку пожелали смерти, а сейчас говорят, что я — человек. Кому верить: чокнутой продавщице или представительной даме, той, что смотрела на меня с добротой? — Я премного Вам благодарен, мадам мэр, — я склонил голову и убрал лекарства с деньгами в карман накидки. — Альфред, — зашептала она, — скажите, как дела у общины? — В целом, всё хорошо… Я засомневался в своих словах. Можно ли что-то вообще говорить жене Шульца? И вообще, я зря её встретил! Она же всё расскажет Гарету! — Я скорблю о смерти Филли. Кажется, Вивьен была на нашей стороне во время суда над Энтони. Кажется, она говорила про нас хорошие вещи. — Филлис в лучшем мире, — с печалью произнёс я. — Она заслужила лучший мир. — Как Присцилла? — Хо… хорошо. — Как девочки? — Вивьен заулыбалась. — Растут, — я тоже улыбнулся. — Как Калеб? — она посмеялась. — Справляется, — я усмехнулся. — Он один, а девчонок в доме трое. — Я рада за них. Я хотела, чтобы у них были дочери. Страх ушёл. Мысли быть схваченным испарились. Женщина способна погубить мужчину, но не Вивьен. — Мадам мэр, я должен заплатить за лекарства. Думаю, это может быть что-то, кроме денег, потому что деньги Вы не примите. — Думаю, никто в общине не должен узнать о моей помощи Вам, Альфред. Думаю, это небезопасно. Я знаю жителей, но не знаю, что проповедует им пастор. — Может, что-то… — я смотрел по сторонам, обдумывая, что могу предложить. — Я ведь доктор, — нервный смешок вырвался. — Способен ли я чем-то Вам помочь? — Народные средства? — она воодушевилась. — В Спрингвейле их нет. В Овересте народников осталось совсем чуть-чуть. Мне запрещено посещать родную деревеньку, — грусть и сожаление. Гарет запрещал жене покидать его город. — У меня есть всё в мастерской: от мазей до сушёных трав. — А есть что-то, чтобы не грустить по вечерам? Мята тянет в сон, но во сне грусть не отступает. В этот момент я понял, как Вивьен несчастна в огромном дворце. Многоэтажный особняк и одинокая женщина. Взрослый сын в Мэне, муж-мэр злоупотреблял махинациями. Вивьен — простая, деревенская женщина, которая дышать не могла в городе, где вместо земли асфальт. — Знаете, у нас в лесу растёт ревень. Я его пару недель назад собирал. Из него можно сварить вкусный компот… — А ещё зелёный суп, — у Вивьен загорелись глаза. — Он вкусный. — Значит, ревень? — уточнил я. — Пару листочков. Хотелось бы ещё мёд Тауншендов, но я не объясню мужу, откуда он у меня взялся. — У меня есть баночка. Мы с Самиром любим пить чай с мёдом Лоуренса. — Самир? Очень красивое имя. — Он очень красивый мальчик, — я засмущался, — не такой, как его отец. — А его мама? — У Самира только я. — Пускай Самир будет здоров. Дети не должны болеть. — Как… как передать Вам ревень? — Через три недели я буду ждать Вас под Спрингвейловским мостом. За три недели мальчик выздоровеет. Ровно через три недели, ровно в это время, но на другом месте. — Я понял. — Приятно было познакомиться, Альфред, — Вивьен протянула руку. — Взаимно, — я пожал, — мадам мэр. — Я на вашей стороне, — она сказала это так тихо, что я еле её услышал. Вивьен ушла, надевая по пути перчатки. Новые покупатели направлялись к аптеке. Пора домой. А-а, а как залезть на велосипед? Я наклонил его, перекинул больную ногу, посадил задницу на сидушку и оттолкнулся левой ногой. Завалился! Чуть-чуть накренило. Никто не видел моё фееричное падение? Кажется, меня приняли за алкаша. Я отряхнул накидку и сделал вторую попытку. Потерял управление руля, но собрался. Нахрен этот велик! Больше не поеду на нём! Ага, а как мне встретиться с Вивьен под мостом?