СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Мерседес припаркован на большой дороге. Полночь. Наступала середина осени. Приближался конец сентября. Когда я подошёл к калитке, собака на погосте зарычала. — Кто там? — человек в чёрном поднял факел, огонь подсветил блёклые глаза. — Ты — Финч? — спросил я. — Меня называют Борджией. — Позови пастора и Эскулапа. — С какой целью? — Мне… мне нужно поговорить. — Господин мэр не умеет разговаривать. — Финч, пожалуйста. Я никого не трону, — в доказательство я распахнул светлый пиджак и показал руки. У меня нет оружия, нет злого помысла. — Я слышал машину. Кто знает, с кем Вы приехали. — Я один, Финч. Это личный разговор с Энтони. Грязный питбуль со светлыми, как у хозяина, глазами не сводил с меня взгляда. — Пару минут подождите. Финч поставил между штакетником факел и покинул погост с собакой. Кладбище, которое создал мой предок. Калитка и забор, которые возвёл мой предок. Он сохранил память о мёртвых, а я своими действиями населил прóклятую землю неверующими. Ещё пять лет назад я не видел ничего, кроме погоста за калиткой, а теперь мог различить людей на заселённой территории. Вера потеряна. Я стал неверующим. В руках широкоплечего человека подожжённая дубина. Высокая худая девушка, похожая на статую, шла последней. Хромой мужчина опирался на палку. Тот, кто мне нужен, приближался с ровной спиной. Калеб поставил факел на забор таким образом, что огни освещали проход на территорию и кладбищенскую землю. Вдоль забора кучи мокрых листьев. Воняло рыбой. Из темноты появилась птица и села на штакетник неподалёку от хозяина. Это сова. Большая коричневая сова с маленькими ушками. Ты прилетала к особняку. — Мне возвести бетонную стену, чтобы никто не подходил к калитке? — Энтони предо мной вполоборота, правая стопа на сломанной надгробной плите. — Я потерял веру. — Это видно, Гарет. Аврора слева от пастора. Она такая высокая. Она такая худая. На ней чёрное платье. Длинные волосы собраны в хвост. Лицо обезображено серной кислотой и вырезанным крестом. Калеб позади пастора. Белая рубашка расстёгнута на груди, низ заправлен в брюки. Руки скрещены. Накаченные предплечья и вздутые бицепсы. Калеб физически сильнее Войны. Грубый крест на шее не ели комары. Альфред справа от пастора. Он не смотрел на меня, голова повёрнута в сторону. Он не мог смотреть на меня. Крест на рту спрятан от моего взора. Чёрная накидка не придавала его плечам мощности. Тёмные взъерошенные волосы походили на мои седые. Железные перчатки скрывали кривые пальцы. — Я пришёл поговорить, Энтони. — Ты не умеешь разговаривать, Гарет. Всегда пускаешь в ход силу. О чём с тобой говорить, если ты не умеешь слушать? Ты не слышишь других. — Она умирает, Энтони, — я перед пастором молил о помощи. — Вивьен умирает. Ничего нельзя сделать. Она умирает два месяца. Врачи её не спасут. — Почему ты плачешь? — голос Энтони надменный. — Миллионы не спасают твою жену? — Ничего не спасает, Энтони. Её мозг медленно умирает. — У меня в Соборе нет новых мозгов, чтобы поставить твоей жене под черепную коробку. Ты приехал в неправильное место. Я ничем не помогу тебе, — он поднялся на камень, повернулся на тридцать градусов и спустился на землю. Враг стоял спиной и собирался уйти. — Энтони, я умоляю тебя! — крик не спугнул спящих птиц на деревьях. — Я не Всевышний, чтобы меня умолять, — он обернулся. Он жаждал мольбы, поэтому задержался. — Народные средства… настойки, травы, снадобья, заговоры, ритуалы. Что угодно. Собор не боится болезней. Традиционная медицина бессильна. Пожалуйста, помоги моей жене. — С какой стати? — Она никогда не желала вам зла. — Мне теперь помогать всем горожанам, которые хорошего обо мне мнения? — Помоги моей жене! Она защищала тебя на суде! Тебя и Капеллу Ману! — Я благодарен за это Вивьен, но ты разрушил Капеллу Ману. Смерть забирает всех больных, Гарет. Когда-нибудь придёт и твой черёд, и мой. Смерть решила начать с Вивьен. Не бойся, она не обойдёт тебя стороной. — Что мне сделать?! Что сделать, чтобы ты помог?! Признать вину?! Да! Да! Я разрушил Капеллу Ману! Я подставил тебя! Обвинил в том, чего ты не делал! Я завидовал тебе! Ты лучше меня! За тобой идут люди, а от меня бегут! Энтони, я не обвинил тебя в педофилии… — Потому что её не было с моей стороны. Мы с Кейти любили друг друга. Педофилия была, Гарет. Это может подтвердить госпожа Салливан, — Энтони показал на высокую девушку с дырой во рту. — Бывший шериф Спрингвейла господин Джефферсон совратил маленькую девочку Аврору. Твой подопечный ездил к Капелле Ману, шантажировал ребёнка и совокуплялся без согласия девочки. Этого человека следовало посадить за решётку, а не меня. — Ты сказал, что мэру Спрингвейла не хватает такого качества, как самопожертвование. Я признаю грехи Джефферсона! Я буду платить за его грехи! Помоги Вивьен! — Плати не за его грехи, а за свои. Я сказал, что Гарету Шульцу не хватает такого качества, как понимание. Что ты понял? Ты боишься потерять жену и готов пойти на всё ради её спасения. Ты — обманщик, Гарет. Ты сознаешься в своих грехах, но не заплатишь за греховные поступки. Ты — эгоист. Больше всего на свете бесстрашный человек боится смерти. Один нюанс — не своей. — Уступчивость, — я указал на Энтони пальцем. — Ты уступчивый! Уступи мне! Пощади меня! Помоги нуждающемуся! — Я потерял уступчивость, как и богопоклонение, но упрямым никогда не был. Ты — лжец, Гарет. Ты потеряешь жену, но не город. Выберешь город, но не жену. — Альфред? — я посмотрел на человека в накидке. — Альфред, она умирает. Ты выжил, а она умирает. Альфред, прости меня. Прошу тебя, помоги Вивьен. — Сифилисный Эскулап выполняет мои просьбы и мои приказы. Твои мольбы его не тронут, Гарет. — Альфред, умоляю! — я отошёл от калитки к забору и упал на колени. Брюки испачкались в мокрой листве. Отвратительно воняло тухлой рыбой. Руки хватались за штакетник, занозы кусали ладони. — Она любила тебя! — Сколько ударов по голове получила Вивьен? — спросил Энтони. Альфред зажмурился, но на меня так и не повернулся. — Она улыбалась, когда приходила домой. Она так ждала вашей встречи. Альфред, прошу… Травы, которые ты ей давал, они помогали. Она заваривала их и пила, как чай. Она не мучилась головными болями. Ты спасал Вивьен! Ты, живущий в глуши, спасал мою жену народными средствами, а высококвалифицированные врачи поставили на ней крест! Альфред, она лежит и не говорит. Она ничего не понимает. Она не двигается, — я перевёл дыхание, потому что тяжело признаваться в грехах. — Я сожалею о том, что сделал с тобой! Он сдерживал слёзы. Было видно, как Альфред жмурился. Слышно, как скрипели его зубы. Он скрывал анфас профилем, чтобы я не видел, как ему больно. Больно ему было не за себя, а за Вивьен. Калеб не двигался. Скрещенные на груди руки не напрягались. Аврора не двигалась. Ветер колыхал чёрное платье. Энтони не сводил с меня взгляда. — Тебе нужна операция? Я отвезу в Мэн, и тебе сделают операцию! Альфред… — Сколько ударов по голове ты нанёс Вивьен? — спросил шёпотом Энтони. — Четыре… — я закрыл глаза и уткнулся лбом в штакетник. — Решение по больному примет доктор. Судья вынесет окончательный приговор. На голос Энтони я открыл глаза: — Альфи… спаси Вивьен. Он повернул на меня белое лицо, на котором читалась ненависть. Альфред сдерживался из последних сил, чтобы не натравить на меня когтистую сову. — Нет! Я забыл его голос, звучащий в мастерской Голода. Грубость не подходила доктору, который спасал людей. Он забасил, как животное. Он был громче Джефферсона. С вынесенным приговором Альфред внезапно развернулся и ушёл с погоста в сторону равнины. Никто на него не взглянул. Никто не остановил. Сова вспорхнула и улетела вслед за хозяином. — Он выполнит любое твоё поручение, — я переместился на коленях к калитке, чтобы предстать перед пастором, и на чём-то поскользнулся. Рука соскочила со штакетника и упала в кучку листвы. Рыба. Склизкая рыба. Чешуя с мясом отваливались от хребта. Я поднялся в полный рост и осознал ужасное. — Добро пожаловать к рыбным воротам, — сказал Энтони. Я взглянул на калитку, на забор, на кучи листьев, в которых зарыта рыба. — Ты нашёл их, Гарет. Он знал, что я приду. В безвыходной ситуации ты обращаешься за помощью к врагу. Всего этого можно было избежать. Меня предупреждали. Четырнадцать лет назад меня предупреждали. — За твои грехи заплатит другой человек. Я обессилен. Я ничего не мог сделать. Опозорен? Нет. Костюм мэра провонял рыбой. Ладони в занозах. Брюки в слизи. Я стоял на коленях и умолял о помощи, но от меня отвернулись. Наверное, я поступал так же с другими людьми. Передо мной кланялись, плакали, а я оставался непоколебимым. Мне было плевать на страданиях других, а теперь и другим плевать на мои страдания. — И будет в тот день, говорит Господь, вопль у ворот рыбных, — я, как заколдованный, смотрел сквозь Энтони. — Это я сейчас. И рыдание у других ворот. Это Томас. Он выбегает из особняка, чтобы выплакаться, чтобы ни я, ни Вивьен не слышали и не видели его плач. И великое разрушение на холмах. Это Вивьен. Её мозг разрушается, вытекает из дыры в голове. Энтони подошёл к калитке, и факелы подсветили чёрные с белым ободком глаза: — Ты последний, Гарет. Все пророчества обрели смысл. Вражда окончена. Достаточно. Нам больше нечего брать друг у друга. — Ты забрал у меня самое дорогое… — Не я. Ты. Это сделал ты сам. Перестань меня винить в содеянном. Прими с достоинством смерть Вивьен. Я знаю, что такое потерять жену. — Она ни в чём не виновата!… — Господь забирает самых близких. Вот поэтому я отрёкся от него. — Я отрёкся от него, потому что он не помог Вивьен. — Гарет, езжай домой. Тебя там ждут жена и сын. Подумай. Подумай обо всём. Энтони ушёл первым. Калеб забрал факелы и последовал за пастором. Аврора в последний раз взглянула на меня и присоединилась к ушедшим. Я остался в ночной темноте. Я буду мучиться вместе с ней, но мои мучения никто не увидит. В Мерседесе меня настигла истерика. Я убил Вивьен, но кулаки разбил в кровь о руль автомобиля.