СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

— Помилуй нас, Лоррейна, помилуй нас! Энтони скрестил кисти в замке у груди. Присутствующие повторили за ним. Мои железки на руках заскрипели. — Не находя себе никакого оправдания, молитву эту мы, грешные, Тебе приносим, как Владычице: «Помилуй нас!» Помилуй нас, на Тебя мы уповаем. Самир молился возле меня. Руки Джерома неподвижно лежали на коленях, как и у Тита. — Не прогневайся на нас сильно и не вспомни беззаконий наших: но обрати на нас взор Твой и ныне, так как Ты милосердна. На руках у Циллы маленькая девочка. Цилла молилась за двоих. Аврора сидела на первой скамье справа от пастора. Калеб сидел на первой скамье слева от пастора. Я находился на второй скамье возле прохода. — И избавь нас от врагов наших: ведь Ты — Богиня наша, и мы — Твои люди, все — творения рук Твоих и имя Твоё призываем. И ныне и всегда и во веки веков. Аминь. — Аминь! — повторили все, кроме Джерома, Леды и близнецов Безу. — Открой нам, благословенная Лоррейна, двери к милосердию, чтобы мы, на Тебя надеющиеся, не погибли, но избавились бы через Тебя от бед: ведь Ты — спасение рода. Мне захотелось в туалет. Мочевой пузырь заныл. Не более пятнадцати минут мой организм мог выдержать в спокойном состоянии. Десять минут в прошлом, пятнадцать — прогресс. — Лоррейна, помилуй! — воскликнул Энтони. Через двенадцать восклицаний я точно сдохну от количества мочи в организме. — Лоррейна, помилуй нас! — чётко послышалась семья Баллер. Грубый голос Калеба выделялся на фоне тонких связок птичек. — Лоррейна, помилуй нас! — захрипел Тит, с возрастом его голос садился, а вот Аврора приобретала объёмность тембра, как оперная певица. — Лоррейна, помилуй нас! — не получилось слишком громко крикнуть, но я сделал вид, что тоже молюсь. Можно быстрее, пожалуйста? Мне ещё до дома бежать. Не хочется пользоваться церковным туалетом. Лоррейна, быстрее, пожалуйста, милуй нас. Милость просили Тауншенды и Шиме, ну не милость, конечно, а чтобы и их семьи помиловали. Блин, я перепутал с милостыней. Ладно, бывает. Моча в мозг бьёт. Брутус молился зашитым ртом на дальней скамье. Кальд и Камилла всегда сидели с краю у купели. Детям пастора нравился тёмный уголок церкви. Пока все кричали: «Помилуй!», я в ладошки шептал: «Не обмочиться». — А теперь можно и чай с бутерами! — хлопнул по ляжкам Калеб. А теперь можно и посса… — Ещё пару минут, Калеб, — Энтони кистью остановил пыл Баллера. — Задержитесь, пожалуйста, все. Альфред, — он заставил меня посмотреть на него, — будь любезен, поднимись на алтарь. Отлично сходил в туалет! — Сиди тихо и не балуйся, — я похлопал Самира по коленке. — В церкви нельзя баловаться. — Зачем тебе на алтарь? — Просто поговорить. Ничего страшного, Самир. Я схватил палку и, хромая, поднялся по ступенькам к Энтони. — Повернись лицом к сидящим, — пастор чуть поддел меня за плечо. Слева Баллеры на первой скамье. За ними — Самир. За ним — Тауншенды. Через две скамьи Ренны: Пьео, Стефани и внуки. На последней скамье у выхода — одинокий Брутус. Справа Салливаны на первой скамье. С краю — Кальд и Камилла. Вторая скамья пустая. Третья — Шиме в полном составе. Пятая — Леона и Георг. У витража, подальше от прохода, Амелия и Джером. У выхода, неподалёку от Брутуса — Финч в очках. Я перед жителями Собора. — Прошло много времени с июньского происшествия. Я ждал, пока ты окрепнешь, Альфред, и к началу октября ты отлично ходишь на ногах и двигаешь руками, — ладонь Энтони на левом плече. — Расскажи Собору и Лоррейне свою историю. Покайся. Церковь желает услышать твою исповедь. Им, — он указал на скамьи с жителями, — решать: отпустить твои грехи или нет. Покайся, Альфред. Мы хотим услышать о твоём грехе, — Энтони убрал руку с плеча и сделал шаг в сторону. Показуха. Это не исповедь, а показуха. Энтони тоже моча в голову бьёт? Последнее слово перед расстрелом. Я окреп, чтобы рассыпаться на глазах у общинников. — Я — Альфред Фейхтвангер. Я — Сифилисный Эскулап, — взгляд устремлён в пол, мне стыдно и неловко смотреть на тех, за чьими спинами проворачивался грязный обман. — Я — грешник. В 2000-м году я совратил замужнюю женщину. Своими действиями заставил её согрешить. Наша связь продолжалась до июня этого года. Женщина, о которой я говорю, — мадам Шульц. Стефани ахнула. Тит тяжело закрыл глаза. Оскар вытянул губы. Остальные в принципе никак не отреагировали. Возможно, кто-то догадывался, что у меня появилась женщина. Возможно, именно такая женщина, как Вивьен, мне и нужна была. Калеб и Цилла не выдавали себя. — Мы встречались весной, летом и осенью. Я — лжец. Я обманывал пастора и друзей, говоря, что ухожу в пролесок за жабами и змеями, но на самом деле уходил на встречи с Вивьен Шульц. — Скажи им, что сделал с тобой мэр, — подначивал Энтони. — На меня напали после очередной встречи с мадам Шульц. Это было вечером у калитки. Я очнулся в неизвестном месте. Не знаю, может, Спрингвейл. Гадать не стану. Их было трое: Джефферсон, Харрис и Шульц, — при упоминании Курта у Авроры натянулись губы. — Господин мэр сломал мне кисти, — я подвигал пальцами в перчатках, — и оторвал половой орган. После этого встречи с Вивьен Шульц прекратились. Георг с Леоной помотали головами, услышав, что больше у меня нет члена, а Оскар присвистнул. В церкви стояла гробовая тишина. — Я сознался в своём грехе, произнёс правду. Скрывать мне больше нечего. Я был нечестив перед Лоррейной и вами — людьми, что живут со мной бок о бок. Мне нет оправдания. Я сам во всём виноват и готов быть распят на перевёрнутом лотарингском кресте. Энтони дал минуту церкви впитать услышанную исповедь. — Голосование решит судьбу Альфреда Фейхтвангера. Поднимите руки те, кто за то, чтобы отпустить грех. Ничего не произошло. Жители сидели и не поднимали руки. Калеб поднял первым: уверенно и без страха. За ним сразу же последовали Лоуренс и Брутус. Цилла и Гелла поддержали мужа и отца, Фиель чуть помедлила, но присоединилась к семье. Шесть голосов в мою пользу. Жанин — она видела весь ужас. Фронто не отвернулся от родителей. Аврора. Её жест меня удивил, как и Энтони. — Подними мою руку, — попросил отец дочь. Аврора подняла руку Тита. — Альфред страдает физически, мы должны отпустить его душу, — сказал старик, глядя мне в глаза. Стефани и Пьео встали на мою сторону. Амелия подняла руку. Инвалиды всегда будут поддерживать инвалидов. Георг забрался на спинку скамьи и, чтобы общинники его увидели, поднял руку. Брат не сговаривался с сестрой, но она тоже поддержала меня. Мариус и Нера переглянулись и подняли руки. На их выходку Оскар усмехнулся. Фронто подмигнул своей подружке, Лоуренс — кивнул. Последним поднял руку Самир. За ним никто не последовал. — Восемнадцать человек за то, чтобы отпустить Альфреду Фейхтвангеру грех. А теперь поднимите те, кто против, кто не желает прощать Альфреда, — Энтони сразу же поднял руку. Оскар Шиме. Предплечье перевязано чётками. Неудивительно. Всё в Оскаре неудивительно. — Два голоса, — огласил Энтони. — И теперь те, кто воздержался. Камилла и Кальд. Они всегда принимали нейтральную сторону. Я считаю, это правильно. Леда. Разумеется, потому что она не могла отвечать за свои решения. Грант и Грейс Прадесы. Джером. Дети отвечали за бездействие отца. — Шесть человек воздержалось. Восемнадцать. Восемнадцать выиграли. — Грех Альфреда Фейхтвангера отпущен, — объявил Энтони и положил руку мне на плечо, — но я голосовал против. Моё решение таково, — он повысил голос, — Альфред Фейхтвангер с этого дня ни под каким предлогом больше никогда не покинет территорию Собора! Твой осиротевший сын, — шёпотом произнёс Энтони на ухо, — никому не нужен в общине. — Я, Альфред Фейхтвангер, с этого момента не выйду за пределы калитки! Да будет судьёй мне Лоррейна! — Когда мудрость войдёт в сердце твоё, и знание будет приятно душе твоей, тогда рассудительность будет оберегать тебя, разум будет охранять тебя, дабы спасти тебя от пути злого, от человека, говорящего ложь, от тех, которые оставляют стези прямые, чтобы ходить путями тьмы; от тех, которые радуются, делая зло, восхищаются злым развратом, которых пути кривы, и которые блуждают на стезях своих; дабы спасти тебя от жены другого, — Энтони охрип. Слишком много и долго говорил. — От чужой, которая умягчает речи свои, которая оставила руководителя юности своей и забыла завет Бога своего. Дом её ведёт к смерти, и стези её — к мертвецам; никто из вошедших к ней не возвращается и не вступает на путь жизни, — Энтони сильнее сжал плечо. — Посему ходи путём добрых и держись стезей праведников, потому что справедливые будут жить на земле, и непорочные пребудут на ней; а беззаконные будут истреблены с земли, и вероломные искоренены из неё. Я закрыл глаза и почувствовал воду на ляжках. Она текла на пол. Высокие ботинки её не останавливали. Штаны намокли. Я обмочился. — Откуда эти строки, Альфред? — Не знаю… Я обмочился! Я больше не мог терпеть! Я обоссался в церкви на глазах у общинников! — Это Притча Соломона. Это на твоей совести, — Энтони отпустил меня. — На сегодня закончено! Вы свободны! Аврора, будь добра, протри пол от зловония. Энтони поднялся на второй этаж, не поговорив с детьми, не пожелав им спокойной ночи. Скамьи постепенно пустели. По очереди семьи покидали церковь. Мне кивнули Баллеры, Тауншенды и Брутус. Самир и Тит остались сидеть. Аврора намочила тряпочку. Я стоял в луже мочи и тихо плакал. Последними церковь покинули Кальд и Камилла. Аврора нагнулась, чтобы протереть пол. — Не надо, — я остановил её рукой. — Пожалуйста, не надо. — Альфи, я делаю это не по просьбе Энтони. — Не делай этого по моей просьбе. Аврора передала мне тряпочку и забрала палку. Я вышел из лужи и еле согнулся, чтобы вытереть мокрый пол. Мне помогали Аврора и Самир. Грех вытек из меня в виде мочи. От согрешения не спастись. Оно так и будет подтекать, постепенно выходя из организма с любовью к Ви.