СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Запах лекарств и капельницы. Простыни не успевали становиться мокрыми, потому что прислуга меняла их каждые несколько часов. Жизнь вытекала не сквозь пальцы, а через трещину над левым ухом. Она не понимала, что происходит вокруг. Она не узнавала людей. Томас держал её за руку, а она его не чувствовала. Так продолжалось три месяца. Я выпал из жизни. Уходил в кабинет под предлогом поработать, но на самом деле сидел в ступоре за столом. Я принимал факт ухода жены. Я очень сожалел, что она не ушла от меня к Альфреду. Я не покидал особняк. Не знал, чем закончилось лето в городе. У кого прорвало трубу? У кого крыша осыпалась? Где взорвался баллон с газом? Где погибли люди? Мне было плевать на всех, у меня на глазах умирала жена. Мы практически не разговаривали с Томасом. На время болезни Вивьен он переехал в особняк. Утром сын просыпался в комнате матери, уезжал на работу, приезжал на обед к матери, кормил её, потом возвращался на работу, а вечером засыпал не в своей комнате. Он рассказывал Вивьен о себе, о ней. Они заново знакомились. Он рассказывал об Овересте и о доме с рябиной. Я всегда смеялся над его любовью к матери, но теперь понял, как сейчас она необходима нам всем. Я не мог разговаривать с Вивьен. Не мог переступить порог её комнаты. Она хранила письма в английско-немецком словаре. Я сидел в комнате, где Вивьен вязала половички, и читал письма, написанные ей Альфредом. Ни одного намёка на сексуальность, ни одной пошлости, ни одного грубого слова я не отметил. Чистота. Взрослая невинность. Из писем я узнал, что у Баллеров родилась третья «дочка-птичка», что становление погонщиком в общине называлось «Поклонением». За три года погонщиками стали Лоуренс и Жанин Тауншенды, а также Мариус Шиме. В своих письмах Альфред признавался в любви к Вивьен и называл мою жену «Ви». В каждом письме он целовал её и обнимал. А я никогда не обнимал Вивьен. На свадьбе Роя и Сьюзи мы были холодны во время танца, в отличие от Курта и Эммануэль. Растрогали ли меня любовные послания судьи? Да. Потому что я не написал Вивьен ни одного письма в жизни. Я даже на бумаге не мог написать всё, что чувствовал к ней. Она выбрала Альфреда за искренность. Меня она не выбирала. Утром, днём и ночью горели люстры во Дворце Боли. Болезнь оседала на лампочки. Свет не прогонит из дома разрушение. Оставалось немного. Я это чувствовал. Нельзя умирать долго. Если живёшь под одной крышей со Смертью, она тебя со временем заберёт. Аппарат показывал сердцебиение. Звуки пикания стали привычными в особняке. Кислородная маска обеспечивала воздух, но его не хватало, потому что он выходил через трещину в голове. Вивьен похудела, кожа обтянула кости. Раньше её фигура очень нравилась Альфреду. Альфи, мне тоже. Она лежала в ночнушке, платья и костюмы висели нетронутыми в шкафу. Больше я не увижу Вивьен благородной. Она навсегда останется для меня идеальной. Аппарат по-другому запикал. Я слышал его и видел редкие вертикальные чёрточки. Ноги не переступали порог комнаты. Я упёрся в дверной косяк кулаком и закрыл им рот. Вивьен умирала сейчас. Томас держал мать за руки и обдавал дыханием пальцы. Я попросил у сына прощения один раз — когда во всём ему признался. Он не простил меня. Он никогда меня не простит. Удар сердца раз в пять секунд. — Мам?… Думал ли я об измене Вивьен? Изменила ли мне Вивьен с Альфредом? Не думал. Нет. Я улыбался, когда читал строки, написанные доктором. — Мам… мам… Удар раз в восемь секунд. — Мам, нет… — Томас задыхался от плача. — Ма-ам, мам… Ровный писк аппарата. У меня потекли слёзы. На экране больше не появлялись вертикальные чёрточки. Сын резко поднялся с колен и закрыл ладонями лицо. Он шагнул ко мне, желая убежать из комнаты. — Том, — я протянул руку, чтобы удержать, чтобы успокоить, чтобы пожалеть, но он отмахнулся и прошёл мимо меня. Том покинул Дворец Боли. Том плакал и кричал у ворот. Моё пророчество сбылось в октябре 2003-о года. Обручальное кольцо вросло в безымянный палец.