СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Я стал алкоголиком. Из наркомана в алкоголика. Ви такое бы не понравилось. Женщины никогда не выбирают мужчин с плохими привычками или выбирают, но потом сожалеют о выборе. Часто я в стельку пьяный, крайне редко — трезвый. Первое время Калеб выбивал у меня из рук бутылку самогона — я посылал его на хер. Со мной разговаривали — Брутус заставлял перестать страдать хернёй. Его я тоже посылал к Калебу на хер. Кажется, я даже Энтони туда же послал ко всем на один хер. Если я жив, значит ли это, что пастор сжалился? Не знаю. В ноябре я ещё никак не мог свыкнуться с мыслью, что Ви умерла, поэтому пил. Декабрь принёс то самое осознание на дне бутылки. Январь? Ну в январе праздники! Как не пить? В феврале у меня день рождения. Торжество? Я бухал дома в одиночестве. День всех влюблённых — мой день рождения. В этот день я был один. Февраль подходил к концу, а в марте женский праздник. Ну как не пить?! Я находил повод во всём. Мои запои никогда не кончались. Я пил, потому что умерла Ви. — Там Томас приехал, — внезапно в мастерской появился Калеб. — Томас? — переспросил я пренебрежительно. — Шериф Томас Шульц. — А-а, отпрыск Гарета, — глоток из горла. Полдень, я в говно. — Сын Вивьен, — мягко произнёс Калеб. — Чё ему нужно? — Приехал знакомиться. Фотографирует общинников и снимает отпечатки пальцев. Делает досье на нас. — Захера? Собирается ловить? — следующий глоток. — Энтони одобрил. Мы с Циллой уже отметились, показали паспорта. Нам даже ладошки помыли, — Калеб поднял мокрые кисти. — Воняет, правда, эта штука чёрная, которой пальцы мажут. — Мне не помажут. У меня нет пальцев. Па-поч-ка Томаса постарался на славу! — Альфи, сходи к калитке и отметься. Это займёт не более десяти минут. Самир, между прочим, отметился. Твой сын ходил за ручку не с па-поч-кой, а с Авророй. Самир не понимал моё горе. Он обижался, что я не обращал на него внимания. Когда сын вырастет, он поймёт отца. Да, он меня поймёт. — Конфету в рот засунь, а то от тебя воняет. И причешись, а то похож на сектанта. — Иди в жопу… Вот ещё! Какому-то копу лыбиться для фотки! Какой-то Шульц! Дружок Джефферсона! Недаром сыночка мэра сделали шерифом! Отлично лижет жопы! Я сделал глоток и ненароком взглянул на половичок. Надо бы его постирать… пятно на бежевом кусочке. А зимой его кто стирал? Когда Ви была жива, зимой я чистил половичок снегом. А кто этой зимой занимался им? А пятно откуда? Самогон. Я нажрался, и излишки алкоголя вышли прямо на подарок Ви. Пенсне — на нос. Пригладить колючую щетину на лице. Мундир — на майку. Палку — в жопу. В смысле — она мне не нужна, не особо-то и поможет при ходьбе. — Опять бухой, — Брутус вычёсывал возле дома Красулю, Фиелька чистила уши питбулю. — Отъебись, Омаль! Я шёл к калитке, пошатываясь. Не-а, меня хуярило из стороны в сторону, поэтому неудивительно, что порыв ветра сдул моё тело. — Эй, ты чего? — Лоуренс меня поднимал. — Ветерок слабенький, он даже котелок не снёс с башки. — Потому что твоя шапка дерьмовая. — Ты к Томасу? Почему без палки? Помочь тебе дойти? — Лоуренс отряхивал мундир. — Да отвали от меня! — я толкнул его и пошёл к погосту. Ебучие надгробия удваивались и утраивались! Почему так много камней?! Где-то впереди, за калиткой, виднелся черноволосый человек. Я подвернул стопу на куске плиты и упал. Он перепрыгнул через калитку. Какие ноги длинные! Почему шериф не в полицейской форме? Джинсы, рубашка, куртка. Меня обманули! Это не шериф. — Вы живы? — он нагнулся надо мной и дотронулся до плеча. Длинные пальцы, конечно, не такие длинные, как ноги, но всё же длинные. — Не сломали ничего? — голос необычный: звонкий с вибрациями, приятный, очень приятный. — Э-э, нет, кажется… ничего не сломано. Томас поднял меня одной рукой. Сильный. От него вкусно пахло, чего не скажешь о моём перегаре. От Томаса исходил аромат сладких цветов. Я рыгнул. — Ой… — конкретно так рыгнул. Томас вскинул брови, но не отшатнулся: — Если Вы плохо себя чувствуете, я могу приехать ради Вас в другой день. — Ради меня? — Да, — он поправил пенсне на моём носу. — Очень плохо, что я стою на вашей земле? Я опустил глаза и увидел ботинки размера так сорок пятого. Чужак на нашей территории. Чужак поддерживал меня за бицепс. — Вы… Вы приехали, чтобы записать нас? — Да, я решил, что хочу знать, кто проживает на территории Собора. — А зачем? Чтобы обвинить нас в преступлениях Спрингвейла? — Нет, наоборот. Я знаю, что вы не покидаете территорию, а горожане очень любят обвинять вас в своих бедах. — Вы спасаете нас? — Скорее, отгоняю от несуразных обвинений. Я смотрел на лицо Томаса. Впервые я увидел Томаса Шульца. Он высокий, как отец. Широкоплечий, крепкий и подтянутый, как отец. Но Томас носил джинсы с курткой, а не костюм или полицейскую форму. Ви, я вижу его. У него твои карие глаза, твои чёрные волосы. Ви, он до безумия похож на тебя! Сорок… нет, ему — тридцать восемь, а появились небольшие залысины. Такие глаза… грустные. Вот как человек переживает утрату близкого. Вот так правильно, а не бухать. У Томаса мощные челюстные дуги и большие уши, квадратный подбородок и длинный нос. Морщины на лбу и выразительные брови. Как он похож на тебя, Ви! Как он не похож на Гарета. — Вы, — я проморгался, отгоняя возникший облик Ви, — хотели сфотографировать и снять отпечатки? — Да, Вы не против? — Нет, но у меня, — я показал руки в перчатках, — есть особенности. — Они снимаются? — Да. — Одну минуту, — Томас перегнулся через калитку и поднял с земли бумагу на подставке. — Мы можем это сделать тут, или мне выйти за калитку? — Нет, можете остаться. — Не хотите присесть? Я переживаю за Ваше состояние и ногу. Он, как и ты, переживал за мою ногу. Я присел на надгробие, Томас — на корточки, на коленках бумага. Прости, старичок Вельф, я немного поеложу задницей по твоей плите. — Как Вас зовут? — Альфред Фейхтвангер. Фейх-тван-гер. — Ага, записал. Дата рождения? — 14 февраля 1967. — Ого, день рождения в день всех влюблённых! — он искренне обрадовался и посмотрел на меня с улыбкой. — Вы — счастливый человек. Мне — тридцать семь. Я младше его на два года. Томас родился в июне, ему ещё не исполнилось тридцать девять. — Место рождения? — Нью-Йорк. — Но Вы не американец? Фамилия у Вас далеко не американская. — Если есть графа национальность, то пишите: «Австриец». — Ага, я отмечу это. А паспорт у Вас есть? — Есть, но не здесь. Он остался в Нью-Йорке. — Давно Вы в Спрингвейле? — Вы имеете в виду, давно я в общине? Когда променял большой город на религиозную секту? — Я не считаю Собор религиозной сектой, но первый вопрос Вы поняли правильно. — С 1987-о. — Вы женаты? У Вас есть дети? — Я… я не женат. У меня есть сын — Самир. — А-а, знаю такого. Хороший мальчишка. Но, — Томас не смог скрыть замешательство в глазах, — он не похож… — Он мне неродной, приёмный, скажем так. Я нашёл его в младенчестве на дороге. Самиру известно об этом. Мальчик считает меня родным папой. — Здорово, — Томас замер. — А-а… — ткнул ручкой по листку, — какое у Вас второе имя? — Сифилисный Эскулап. — Вы… — он не отрывал взгляда от ручки, — в Свите? — Спина пастора. — Угу. Звание? — Судья и доктор. Крест Вы видите на моём лице, — я показал на рот и подбородок. — Ага, записал. Оружие? Пожалуй, умолчим о Саде Прокажённых, к тому же здесь не воняло гнилью. Видимо, Амелия недавно убралась у полудохлых туристов. — Мои знания, шериф, и Диора. Диора — это филин. — У Вас, правда, филин? — Томас улыбнулся, не веря в услышанное. — Такая хулиганка! — я положил больную ногу на здоровую и задел ляжкой болтающийся член. — Ой… — Что-то не так? — забеспокоился Томас и привстал. — Нет-нет, просто… это неважно… Диора сейчас спит после ночной прогулки. Не будем её тревожить. Она очень умная и понимает человеческую речь. — Хотелось бы увидеть такое чудо. У Томаса очень яркая мимика. Приятный голос безупречно сочетался с его внешностью. Томас искренний и добрый. Почему он — сын мэра? Почему он — сын Гарета? У монстра не мог родиться такой мягкий ребёнок. — Я всё записал. Спасибо. Теперь мне нужно снять отпечатки пальцев. Наверное, у калитки лежала сумка со всем необходимым. Томас кинул на землю подставку с бумажкой и взял маленький валик, тюбик и чистый листок. — Можете снять конструкции? — Да, конечно. Я снял перчатку с левой руки и пошевелил пальцами. Томас присел на корточки напротив меня и внимательно следил за моими действиями. Я снял перчатку с правой руки и пошевелил пальцами. — А мне мама запрещала хрустеть. Мама. Ви, он вспомнил тебя. — Мне тоже, но по-другому они не двигаются. — А в носу можно поковырять? — Сейчас? — я удивлённо посмотрел на Томаса. — Простите. Я имел в виду такими пальцами. — Можно, если снять перчатки, но лучше этого не делать. — Тогда я очень быстро справлюсь с процедурой. Томас облил пальцы чёрной смазкой, провёл валиком и приложил по одной фаланги к листку. — Простите, от меня алкоголем пахнет. Мы очень близко находились друг к другу. Я сам охеревал от перегара. — Продолжаете отмечать день рождения? Скучаю по твоей матери. — Есть такое, — соврал я. — От Калеба пахнет сигаретами, от Лоуренса — ягодами, от Брутуса — молоком и навозом, от Оскара — тухлым мясом. Меня не испугать запахами. Я непривередливый. — Мои отпечатки будут самыми запоминающимися, — я посмотрел на следы, которые оставались на бумаге. Какие страшные пальцы! — Как и человек. После процедуры Томас облил водой из бутылки грязные руки. Я быстро прохрустел каждый палец и смыл чёрный пигмент. — И последнее, — Томас взял фотоаппарат. — Ой, одну секунду, ладно? — я быстренько пригладил волосы, но свежим себя не почувствовал. — Застегните мундир. Так будет лучше. Томас нагнулся, чтобы быть со мной одного роста. Я перестал видеть его лицо из-за фотоаппарата. Ви, что мне делать? Твой сын впереди. Он видит правду в моих глазах? Он знает, что я тебя любил? — Можно я не буду улыбаться? — Будьте собой. Я посмотрел в объектив. Фотоаппарат дважды щёлкнул. — Готово, — объявил Томас. — Я похож на сектанта, шериф? — Вы похожи на учёного. Благодарю за сотрудничество, Альфред, — Томас выключил фотоаппарат. — Я соболезную. — А? — он поднял взгляд. — Я соболезную. Ему тяжело. Это видно. Прошло четыре месяца, а глаза Томаса не могут отойти от горя. Он выплакал больше слёз, чем я. — Спасибо, — прошептал Томас. — Скажите… каково это? — Ваши родители живы, Альфред? — Не знаю, наверное. Томас, как отпустить горе? Как перестать горевать? — Никак, — он опустил фотоаппарат. — Некоторые грехи прощаются, а вот несчастье… его нельзя забыть. — Это правда, что Ваша мать из Овереста? — Да, — он кивнул, — мама там родилась. — Я слышал, Оверест скорбит. — Не знаю. Я ездил в дом, в котором… родилась мама. — Опишите его, пожалуйста. — Миленький домик. Неокрашенный такой, старенький. Стоит, держится, хоть никто в нём не живёт. — Что рядом с ним? — Рябина. Там всюду рябина. Ещё не зацвела. А перед окошками — яблоня. Она такая кривая, такая… старая. Чудесное место. — Потому что там родилась Ваша мама. В какой момент я протрезвел? Когда увидел Томаса вблизи. Ви, я увидел твоего сына. Томас смотрел на меня и молчал. Ви, он скучал по тебе. Он скучал сильнее меня и находил в себе силы жить. А что я? Я — слабак. Нижние веки Томаса отяжелели от слёз, мои — от алкоголя. — Было приятно с Вами познакомиться, шериф Томас, — я протянул ему руку без перчатки. — Взаимно, доктор Альфред, — рукопожатие. — Не верьте тому, что о нас говорят. Мы всего лишь хотим жить. Не прогоняйте нас с земли. Я не уйду далеко. Я — инвалид. Первым делом я облился ведром холодной воды и побрился, трижды порезался. Вторым делом — отнёс Цилле половичок Ви и попросил постирать. Третьим — поставил вариться суп. Пора вставать на ноги. Пора отказываться от дурацких привычек. Самир обедал со мной впервые за долгие месяцы. Сын ужинал со мной впервые за долгие месяцы. Половичок вечером сушился в сарае. Я сходил на молитву и попросил Лоррейну простить меня. Искренне. После молитвы я вышел из мастерской с Диорой на предплечье. — Лети к Томасу. Найди в городе сына Ви. Покажи себя, красавица. Он желает увидеть чудо. Диора вспорхнула и полетела к пролеску. Она найдёт в городе шерифа. Расстроенный мужчина впервые за месяцы скорби обрадуется увиденному. Он обнаружит на лапе филина бумажку и прочитает: «Привет, я — Диора. Улыбнись, Том».