СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Метка на тыльной стороне левой ладони болела. Невозможно сжать руку в кулак. Мама обрабатывала крест каждые три часа вот уже два дня. Это больно. До ужаса больно. Нож порезал глубже, чем палец Оскара. На моей руке два креста: бесовский и лотарингский. Гелла на меня обиделась. Она не вырежет метку в отместку, дождётся распоряжения Энтони. В день моего Поклонения сестра орала на весь дом. Мама с трудом её успокоила. Пастора нужно слушаться, старшая птица. А как ты хотела? Рот свой заткни и стисни зубы. Я тебя выиграла — перегнала. Снег в начале февраля не собирался сходить. Самая долгая зима 2006-о года. Оскар предпочитал мороз, поэтому часто проводил время на улице. Бес любил мертвецкий холод. Пока общинники катались с горки и играли в снежки, Оскар курил на погосте. — Чтобы казаться нормальным, решил надеть куртку? — Я могу голым ходить, но не хочу ловить косые взгляды. У меня и так дурная слава. Мороз колол левую кисть. Из-за боли я не носила перчатку на этой руке. Холод приятен и одновременно убийственен. — Как ты? — Оскар выкинул докуренную папиросу. — Болит. А ты? — Нет, — он покачал головой. — Ты обрабатываешь рану? — Да, но такое ощущение, что хуже делаю. — У тебя… — Оскар кивнул на руку без перчатки. Бинты испачкались. Кровь капала на белый снег. — Чёрт… — я подняла кисть и подвигала пальцами. — Чёрт тебе поможет, — Оскар улыбнулся. — Пойдём в дом. Я обработаю рану и поменяю бинты. В коридоре я сняла куртку и ботинки. Цыганский дом пропах Оскаром. Немного неприятно, но через пару секунд привыкаешь. — В зал иди, — попросил Оскар и избавился от верхней одежды. Коридор прямоугольный, сенцы квадратные. Терраски нет. А с наступлением весны папа обещал нам с Геллой «отдельную каюту». Неужели я не буду спать на печке с сёстрами! Зал — одна большая комната. Перегородки закрывали железную кровать в углу — спальное место Фронто и Неры. В центре зала кровать, в которой спал Оскар. Занавесочки пахли свежестью и сияли белизной, но только на одном окне — напротив кровати Неры и Фронто. Остальные занавески серо-жёлтые. Сколько их не стирай, они останутся грязными. Обыкновенная печка, которая не являлась ничьим спальным местом, и закуток рядом с ней — окно во двор и тумбы с сухими продуктами. Стандартный домик. — Всё рассмотрела? — Оскар вошёл с бинтами, ваткой и септиком в руках. — Извини. — Я не нагнетаю. Всем интересно, как живёт бес. Оскар сел за стол и пригласил меня. Ни тебе цветочков, ни ягодок, ни тарелки со сладостями. Пустой стол со скатертью. Он всегда пустой: будь то зима, то лето. Жизнь умирала в доме чёрта. Оскар приподнял рукав моего свитера и достал из ящика ножницы. — Прячешь колющие предметы? — Они мне не страшны, — Оскар разрезал бинты на кисти, кровь выступила из раны. — Ай, — я зажмурилась от боли. — Потерпи, скоро пройдёт. Оскар взял мою руку и поднёс к губам, принюхался и высунул язык. — Что ты?… — я хотела отпрянуть, но он крепко держал меня. Язык покрылся обильной слюной и прошёлся по глубокому порезу от костяшек пальцев до запястья. Основание креста смочилось густой, пузырчатой слизью, как и перекладины. Кровь исчезала, рана затягивалась. — Сделаем не до конца, чтобы не возникли подозрения. Пускай мать с отцом думают, что ты хорошо выздоравливаешь. — А ты можешь сделать так, чтобы порез стал шрамом? — Угу, — Оскар вытирал язык грязными бинтами. — Я с собой такое провернул. Извини, процесс выглядит ужасно, но зато рана почти затянулась. Рука воняла мертвечиной. Лотарингский крест покрылся мелкими стежками. Боль полностью исчезла, кровь перестала вытекать. Оскар оторвал ватку, смочил антисептиком и вытер слюни с тыльной стороны ладони: — Стираем следы преступления. — Я никому не скажу. Перед тем, как забинтовать кисть, Оскар её поцеловал. Холодные губы мертвеца. Он аккуратно обмотал руку и завязал маленький бантик. Даже моя мама не обладала такой нежностью. — Вот и всё, а ты боялась. — Мариус ты такое не делал. Оскар сложил грязный бинт и закрыл банку антисептика: — Нет, не делал. Меня кололо любопытство. — Покажешь? Он приподнял левый уголок рта и ухмыльнулся: — Любопытство до добра тебя не доведёт, птица. — Покровители не отказывают. Оскар встал со стула и вытащил из брюк рубашку. Его кожа тёмная, почти что серая, в некоторых местах пятна, похожие на чёрные синяки. Покровитель цыган повернулся боком и показал заживший крест на пояснице. Прошло два дня с Поклонения, а его метка выглядела лучше, чем у моих родителей, которые поклялись в верности пастору восемь лет назад. — Сеферино, — с восхищением произнесла я. Оскар заправил рубашку и сел передо мной. Взял мою руку в ладони. Тепло. — Чувствуешь? — Что ты делаешь? Ты же всегда холодный. — Не всегда. Иногда я становлюсь тёплым. Его не грели ни жена, ни дочь. До него никто не касался. С ним никто без надобности не разговаривал. Общинники отстранились от Оскара. Общинники его недолюбливали. Странно. Я этого не понимала. Оскар Шиме ничего плохого мне не сделал. Он всегда находил меня, когда мне было плохо. Он всегда прогонял одиночество из моего сердца. Оскар поднёс перебинтованную руку к губам и поцеловал в бантик. Не знаю, каким он был настоящим, но в образе беса — добрый и понимающий. Эти качества в нём видела только я. — Лира, — мои пальцы у него на губах. Оскар смотрел в глаза. — Ты будешь помогать мне в жатве? — Обманывать Геллу? — он приблизился лицом. — Опережать на шаг. Хочу иметь преимущество перед ней в погоне, — я потянулась лицом навстречу к Оскару. — Ты — мои глаза, я — твои уши. — Хорошо, что ты не будешь видеть, как я перебираю чётки во время Скафизма. Оскар дышал носом, но зловоние ощущалось. От его рук продолжало исходить тепло. Улыбка на лице уродовала кожу глубокими морщинами. Карие глаза с жёлтыми насечками сосредоточены на моих. Мы слишком долго смотрели друг на друга. Наши губы на маленьком расстоянии. Бес не забирал моё сердце, но почему-то я его теряла. — Певчая птичка, — Оскар отпустил перебинтованную кисть и потянулся к шее, поправил воротничок футболки под свитером. Дверь в дом громко хлопнула. — Ох, у меня снег аж в трусы забился! — голос Фронто. Грохот. Он раздевался в коридоре. — Ой, это не моя куртка, — голос Неры, — и не мои ботинки. Пора сматываться. — Спасибо, — шёпотом поблагодарила я Оскара и выбежала из зала. Фронто и Нера не ожидали увидеть меня в их доме. — Привет, — я забрала с крючка куртку и быстро надела ботинки. — Привет, — сказал Фронто, улыбаясь. — Пока. На улицу. В центре общины папа, Лоуренс и Жанин засыпали снегом Бру. Отлично, меня никто не видел, никто не знал, что я побывала в жилище беса. Спокойной походкой, насвистывая под нос, я решила пройтись вдоль домов. Самир и Кальд сидели на лавке. — А вы чего Бру не засыпаете снегом? — спросила я. — Это развлечение для взрослых, — ответил Самир в вязаной шапке с маленькими ушками, как у Диоры. Вещицу подарила ему Жанин. — Они там такое вытворяют, ты бы видела! Фронто досталось по полной! — Нам хватило покататься с горки, — засмеялся Кальд. — Кажется, Георг вывихнул палец. Леона уже меня отругала. — Так сильно тебя удерживал, скатываясь с горки? — Сильно схватился за меня. Мы с Самиром слишком разогнались. Энтони вышел из церкви. Блин, почему дом Санторе находился так близко к обители Лоррейны?! Я не смотрела на пастора, не замечала его, но… — Фиель! — крикнул Энтони. — Подойди ко мне. Да чтоб тебя! Я засунула руки в карманы куртки и молча подошла к Энтони. Что ему говорить? Уже всё сказано. Он услышал главные слова от новоиспечённого погонщика. — Как рука? — Нормально, — взгляд опущен на ноги, не подняты на глаза с белым ободком. — Мама сказала, ты глубоко порезалась. — Как все. — И кровь не перестаёт идти второй день. — Не беспокойся о днях моей крови. Они не вечны. — Я о тебе беспокоюсь. Твоё лицо на Поклонении не выражало беспокойства. Ты смотрел на меня с ненавистью. Я поклялась пастору в верности, но ты её не принял. — Не стоит, — я повернулась боком к Энтони и нацелилась идти к мастерской. — Молись, чтобы не сломался мой голос, а не тело. — Фиель… Дрожь и беспокойство. Ты сожалел? Хотел со мной помириться? Поздно. Мне хватило сполна твоего характера. Я приняла твой характер, так прими и мой. — Фиель… Энтони сделал шаг от открытых дверей церкви. Я быстрее пошла к мастерской и Саду. Оставайся на своём месте — у меня за спиной. Не догоняй. Не говори ничего. Ты не отнимешь боль — не сумеешь. Лучше бы ты был бездушным костяным гигантом, чем бесчеловечным пастором.