СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Белый цвет символизирует невинность. Девственное тело и светлая душа. Ни тем, ни другим не обладал никто за столом. Георг? Рукоблуд, но понять его можно. Леона? Ей хватало ласкать и одну грудь, чтобы возбудиться. Грант и Грейс? Некоторым детям не суждено вырасти. Леда? Занятия сексом на глазах у ребёнка хорошему не научат. Кто бы говорил, Оскар. Гелла? Ненависть текла по венам, очерняя алую кровь. Кальд? А ты тот ещё грешник! Смотри в оба и не давай засматриваться на тебя Самиру. Не давай, Кальд. Слышишь меня? Фиель? Шестнадцатилетней Баллер нет за столом. Она своровала из портсигара отца папиросу и ушла на корабль под предлогом принести сладкие булочки. Свадьба Шиме и Тауншенда в полном разгаре! Фронто танцевал с Нерой. Фронто танцевал с Мариус. Нера танцевала с Лоуренсом. Мне никто не подарил танец. Белый цвет означает счастье. Счастлива Нера. Счастлив Фронто. Счастливы все за столом. Белые брюки и рубашка почти не выделялись на фоне серой кожи. Человеческая оболочка таяла под жарким солнцем. Последняя жатва позади. Было забавно. Впереди большой город и возможности. Лапы беса скоро ступят на асфальт: дорогой и качественный, техасский. Её давно нет, но за мутным напитком в сознании никого не волновало отсутствие молодой девушки. Альфред бегал в туалет каждые пятнадцать минут. Доктора тоже никто не замечал. Я повязал чётки, как браслет, и вышел из-за стола. На корабль. Без слов. Она сидела на дереве возле крыльца. Не курила, крутила в руках листочек. — А я думал, ты новые булки печёшь. — Там слишком шумно из-за музыки. Здесь потише. — Ты же любишь музыку. — В тех случаях, когда она не долбит по мозгам. — Петь будешь? — А ты хочешь? На ней белая рубашка: большая, свободная, рукава закатаны до локтей, верхние пуговицы расстёгнуты. Белые штаны: хлопковые, прямые, подвёрнуты. Чёрные ботинки по щиколотку. Левая нога согнута и прочно удерживает тело на ветке. Правая болталась, балансируя, имитируя птичий хвост. Она сняла венок, подаренный отцом, и её каштановые волосы, похожие на шерсть медведя, манили дотронуться. Меня всегда поражали выразительные брови и притягательные глаза. Аккуратный носик постоянно вздёрнут, а изящные губы кричали попробовать их. Серебряная серьга в левом ухе поймала лучик солнца. С уходом Мариус исчез и секс из жизни беса. Хотел ли я в физическом плане Фиель? Нет, но, когда она была в бане, глаза сами подсматривали за ней. Мне нравилось её тело: сотканное из мышц, сухое, натренированное. Я хотел Фиель. Желал не как Мариус, не как Неру. Птицу нельзя мучить и душить. Лира создана для того, чтобы о ней мечтали. — Когда ещё я услышу твоё превосходное пение? Она знала, что скоро Шиме старшие покинут общину. Птичка не улетит так далеко, не догонит меня. Больше не посмеяться нам в жатве. Фиель огорчена. Все веселились, пили и ржали, а средняя Баллер горевала в одиночестве. — Не уезжай, — слишком тихо попросила она. — Не могу. Ты же знаешь, так должно быть. — Лучше бы они никогда не поженились. Я протянул руки к ветке: — Спускайся. Хочу сладких булок. И тебя. Фиель схватилась за ветку повыше и приподнялась, чтобы спрыгнуть. — Стой… — А? — она замерла. — По… погоди… — я опустил руки и отошёл от дерева. — Встань в полный рост и поверни голову налево. — Ты что-то увидел? — Сделай, пожалуйста. Фиель повернула лицо в профиль. Рубашка на груди задвигалась от ветра. Она смотрела в сторону картофельного поля. Длинные ресницы и маленький носик. — Улыбнись, Фиелька. Я увидел ямочки на щеках и капающую с волос кровь. Я увидел дыру на затылке. Солнце светило мне в глаза. Лучи раздражали слизистую, заставляя плакать. Мёртвое сердце Оскара застучало в такт дуновению ветра. С твоих перьев будет стекать кровь. — Ты прекрасная, Офелия Баллер. Фиель повернула голову на меня: — Почему же ты плачешь? Не говори, что от моей красоты. Я совсем не красивая, Оскар. — Солнце сегодня слишком яркое. Я слепну от твоей красоты. Она спрыгнула с ветки в мои руки. Мягкая ткань рубашки, но твоя кожа мягче. — Иди за булками. Я подожду тебя на улице. Мы выкурили по папиросе и вместе понесли к столу поднос булочек, посыпанных сахаром. Кровь и мелкие сахаринки обволокли мой язык. Дом Шиме полностью в распоряжении новоиспечённых Тауншендов. Мариус давно жила у соседей, а меня Энтони переселил в Клетку до отъезда из общины. Первая брачная ночь? Уже никто не следовал целомудрию. Праздник продолжался. Цилла прям руками ловила зайцев, быстро освежовывала и подавала на мангал муженьку. Практически настоящая цыганская свадьба! С драками! С бесконечным алкоголем и едой! С деньгами, падающими с небес. Даже у тебя, Оскар, такого не было. Калеб строил глазки Нере. Удивительно, как самогон не всунул твой член во влагалище моей дочери. Вечернюю молитву Энтони прочитал за столом. Пастор не в жопу пьяный, но хорошо пьяненький. Когда все танцевали парочками, Санторе трахал Салливан в церкви. Жаль, что не на глазах у общинников. В моей Клетке не горели свечи. Не хотелось спать, да и приглушённая музыка не давала. Я засну, и мне приснится кошмар. Не хочу так. В соседней Клетке выставлен витраж, чтобы воздух поступал в церковь. Именно так она и пробралась в обитель Лоррейны. — Я не сплю. Можешь заходить. Я одет. Можешь не стесняться. Появилась Фиель: — Это когда-нибудь кончится? — она упёрлась головой о дверной проём. — Всякий праздник заканчивается. Свадьба не длится бесконечно. — Уже половина общины ушла спать, а другие не собираются. Кажется, Фронто хочет на Шаббат. — Почему ты не спишь? Почему не отмечаешь с остальными? — Сколько можно есть и пить? — Хорошо, со вторым вопросом разобрались, а с первым? — Не знаю, — Фиель вошла в комнату, заламывая руки, и медленно приблизилась к кровати. — Мне грустно. — Я не шут, не сумею развеселить тебя. Я погладил рукой покрывало и пригласил Фиель сесть. Девушке в белых одеждах невероятно шла темнота. Беса на кровати сильно волновала девушка в белых одеждах. — Когда вы уезжаете? — спросила Фиель. — Через два дня. — Что будешь делать всё это время? — Вдыхать полной грудью воздух Собора. — Боишься Техаса? — Я ничего боюсь. Дыра в затылке заросла плотью и волосами. Кровь больше не капала на белую рубашку. Хотелось быть ещё ближе к Фиель. Цветочный аромат человека перебивал вонь гниения Оскара. — Тебе очень идёт белый цвет, — сказала птица. Я повернулся к ней лицом и чуть приблизился, поставил руку за спину Фиель. Передо мной утончённый профиль в свете луны и запах костра в носу. Я упирался грудью в острое плечо. — Я всегда носил светлые рубашки с коричневыми брюками. — Темноволосым идёт белый цвет. — Тебе подходит любой цвет. Тебе подходит всё. Фиель повернула ко мне лицо и взглянула туда, откуда исходил голос, — на губы. — Скажи, я — дура, если училась целоваться на помидорах? — Оскар учился на яблоках, — я улыбнулся в темноте. — Он смотрел, как целовались Лоуренс с Мариус, и запоминал, а потом повторял на яблоках. Его первый поцелуй был с Мариус в браке. Уроки на фруктах не прошли даром. Жене понравилось. — И ты не помог ему? — Он должен был сам практиковаться без моей помощи. Я целуюсь иначе. Фиель не остановили зловоние изо рта и гнилые зубы. Она вытянула шею и потянулась к моим губам. Сколько лет я не целовался? Три года. Три года в моей голове Фиель. Она прошлась губами по моим сухим и не отстранилась. Мариус никогда так не делала. Первый поцелуй с бесом. Кто мог таким похвастаться? Фиель шире раскрыла рот и позволила мне её поцеловать. Языки сплелись. Я наклонил голову в другую сторону и заменил пылкость на чувственность. Мои губы засосали её верхнюю. Внутренние стороны щёк впитали слизь с языка. Не самое лучшее воспоминание для девушки. Моё последнее светлое воспоминание о Соборе. Не я лишу Фиель девственности. Не я стану её любимым мужчиной. Секс не произойдёт сейчас. Не в шестнадцать лет, не в двадцать, не в двадцать пять. В Клетке? Рядом с ней. Свою невинность Офелия Баллер подарит другому мужчине. Этот человек не увидит, как кровь вытекает из дыры на голове. Я дважды коснулся напряжёнными губами закрытый рот Фиель и отдалился. — Извини. Ничего не могу поделать с разложением Оскара. Даже конфетки и сладкая вода не придадут человечность поцелую. — Всё в порядке, — она положила руку мне на щеку. — Теперь я знаю, как целоваться. Это твоя заслуга. — Ты подарила бесу лучший поцелуй в его жизни. Она набросилась на меня с объятиями и повалила на кровать. Мы не целовались и не трогали друг друга в непристойных местах. Мы смеялись, но перестали, когда услышали шаги по лестнице. В комнату пастора зашёл пьяный человек. Мы не целовались, а он раздевался, чтобы лечь спать. Её белая одежда провоняла трупным запахом. Моя рубашка благоухала орхидеей. Я знал будущее Офелии Баллер, но моё оставалось неизвестным. И пускай в тот день меня оглушит шум выстрела. И кусочки мозга разлетятся по деревянному полу церкви. Офелии не будет больно. Птица улетит, и пуля её не догонит. — Обещай, что никому не скажешь, — я провёл пальцами по оголённому плечу. — Обещаю. Я снял браслет с лотарингским крестом и надел на запястье Офелии. Забрал её украшение себе. — Те юбеск.