СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Общий ужин начался в восемь часов. До этого времени у нас с Мадонной состоялся разговор. Извинение и прощение не прозвучали. Она не сказала, что скрывает от меня, я не признался в том, что знаю её тайны. Кто хочет терять тридцатидвухлетнюю девушку? Пастор не лишится правой руки. Мужчина не воспользуется пострадавшей женщиной. Экзекутор и Буратто принесли картофельную запеканку с курицей. Медведица, Кайзер, Эуплектес, Лира и Леда — два противня пирожков с ягодной начинкой. Меллифера и Афродита — острый плов. Бутурлини и Бафомет — лобио. Факультативный Мутуализм — рулетики с сыром. Борджиа, Буфонида и Плачущий Колокол — гречневую кашу с тушёнкой. Наар и Шерц — лепёшки с зелёным луком. Мор и Остиарий — морковные конфеты. Лигры — нарезанные овощи. Мадонна — макароны в томатном соусе. Эскулап и Аир — паштет из куриной печени. — Лоррейна, я щас обожруся! — Кайзер накинулся на запеканку. — А, совсем забыл! Молитва перед трапезой: в добрый путь! — он перекрестился и повторно накинулся на запеканку. Двадцать семь человек за огромным столом с едой. Шесть скамей и четыре стула. Я сидел с детьми во главе фуршета. На другом конце — Колокол и Буфонида на стульях. Слева: Кайзер с Медведицей и Ледой; Бутурлини с Бафомет, Афродитой и Меллиферой. Справа: Мадонна, Эскулап, Аир; Георг в Леоне, Эуплектес и Лира. На стульях: Буратто и Экзекутор. Последняя скамья: Шерц с Грейс и Наар с Грантом. Алкоголь пошёл по рукам, тарелки замелькали перед глазами. Я предпочёл свежие овощи и макароны. На сладкие пироги люди намазывали паштет. — Он, конечно, пахнет, как пердёж, — Кайзер делал бутерброд из сладкого пирога, — но вкусный, пиздец! Фейхоа, чё ты добавляешь в паштет? — Куриную печень, варёные яйца и много-много лука, — Эскулап поедал дольку помидора. — Теперь я понимаю, почему после твоего паштета из дома Брутуса воняет тухлыми яйцами. Газики у толстяка, хули. Не знаю, почему погонщики принесли именно такие блюда. Они не характеризовали их, скорее, выражали желания в еде. Даже маленькие близнецы поставили тарелку на стол, а пастор за тринадцать лет вдовства так и не научился готовить. — Шерц, расскажи шутку, — попросил я погонщика. Мне надоели гогот и чавканье за столом. Стефани Ренн убрала с колен Грейс и поднялась со стула. — Смешную, Шерц. Я хочу посмеяться. За столом наступила тишина, и только Кайзер пытался бесшумно разгрызть огурец за затылком Медведицы. — Ы-ынагда нада рас-с-смишык юей, шобы овлечь их о-к жэания ва-с павесии. — Ха… — я прикрыл глаза, — ха-ха-ха… Да, это хорошая шутка. Мне понравилась. — Ха-ха-ха! — засмеялся Наар и поймал на себе мой взгляд. Нет, весёленькие песенки мне не интересны. — Ха-а-а-а, а к чему тут «ок»? — не понял Кайзер. — Это «от», — пояснил Грант. — А-а-о, ничё се. — Садись, Шерц, — приказал я, — и ужинай. Макароны в томатном соусе чудесные, но та, что их готовила, — печальная. Два пальца перебинтованы. Боль не остановила её кухарить. Экзекутор и Буратто чокались через Буфониду и Колокола. Мясник нашёл молочницу, но не любовь. Вторая стопка самогона отправилась в меня. Кайзер засунул в картофельную запеканку плов с мясом и ел уже вторую порцию вакханалии. Медведица одобрила рулетики с сыром. Леде по нраву пришлась гречка. Бафомет макала лепёшки в соус из-под лобио. Первая бутылка самогона закончилась, как и паштет, принесённый учёными. Половина девятого вечера. В церковь прилетела Диора и села на спинку скамьи за Эскулапом. До молитвы полчаса. Половина стола опустела. Я не пьяный, но пьянел. Иногда хотелось побыть в одиночестве, ещё реже — в кругу близких. Аир поменялся местами с Камиллой, чтобы быть ближе к другу, чтобы быть ближе к неродной матери. Меллифера с Афродитой решили потанцевать на алтаре. Кайзер пересел к Бутурлини, а Эуплектес — к матери. Лира катала по тарелке морковный шарик. — Ой, ой, о-ой, — я случайно задел стопку, когда пересаживался к ней, да и вообще еле уселся на скамью. — Кому-то уже хватит пить, — она подставила под подбородок кулак. — Я не пьян, просто… — Лира передо мной боком, я к ней передом, — просто вкусно поел и немного выпил. — Угу, — она подняла очки на голову, — и глаза твои вовсе не блестят? — А я не знаю, потому что не вижу собственных глаз. Почему скучаешь? — глоток воды из её стакана. Очки упали на нос. — А разве это праздник? Обычное сборище за общим столом. — Тебе такое не нравится? Мы разговаривали тихо, чтобы никто не осмелился нас подслушать. — Я люблю есть на улице. — Да? Будь твоя воля, ты бы с улицы не уходила. — Не отрицаю. — Отлично играешь в футбол, — я украл с её тарелки морковную конфету. — Больше никогда не стану играть против тебя. — Вот как? — Лира откинулась и положила локоть на спинку скамьи. — Угу, ещё выбьешь мозги одним ударом, — я налил в стакан воду и запил сладкую морковь. — Ты доверился мне. Похвально-похвально, Энтони. — Не верил до последнего. Ты не предупреждала меня о двух ударах. — А какая разница? — левая сторона лица улыбнулась. — Тебе всё равно не удалось отбить ни одного. Осталось несколько тарелок на столе. Меллифера засыпал на груди Афродиты, но продолжал танцевать. — Энтони, — зашевелились усы Кайзера, — скоро девять часов, — у генерала в руках кружок на золотой цепочке. — Ты не забыл о молитве? — Помню, — точно так же подёргались и мои усы. Правая рука лежала на спинке скамьи. Я подвинулся к Лире, отрывисто дыша, а она не сместилась. Белая рубашка слишком яркая, несмотря на горящие свечи. Мужские вещи очень шли молодой девушке. Лира подцепила мизинцем мой мизинец и скрестила: — Ничего не хочешь мне сказать? — Мирись-мирись? А что? Мы в ссоре? — Ты обидел меня, как футболистку, за что и получил гол. — О-о, а ты обидела меня, как пастора. И что теперь? Выгнать тебя из церкви во время молитвы? Может, нам пора перестать цеплять друг друга? — А тебе вечно во мне что-то не нравится, — она опустила голову на пустую тарелку. — С чего ты решила? Твоя неукротимость… — Лира взглянула на меня, и я умолк. Как говорить в бездонные глаза? Как открыть второе дыхание? Я подвинулся ближе и коснулся грудью её плеча. — Спой для меня. Хочу услышать твой голос. — Мы разговариваем, — она наклонилась вперёд. — Ты слышишь мой голос. — Спой для меня, Фиелька. — Я не имею права отказаться? — Почему не хочешь петь? — Потому что ты ни разу лично не просил меня об этом. — Пожалуйста, — я наклонил голову вбок. — Так не хватает твоего пения. — Тогда слушай, — она коснулась моей руки на столе и покинула застолье. Девушка в белой рубашке на несколько размеров больше её самой встала возле дверей. — О-о, щас птичка запоёт, — Кайзер оторвался от лобио. — Ну-ка, всем слушать мою дочь! — он стукнул кулаком по столу и икнул. — А кто попросил её спеть? И почему фасоль такая вкусная? Лира спокойно относилась к U2 и року в частности. Ей нравились другие песни, а мне — все, которые она исполняла. Лира часто ездила в Санфорд и Оверест с молодыми Тауншендами, чтобы послушать музыку в магазине с дисками. Общение с Буратто открыло запертые двери в разнообразные жанры. — Florence and the Machine, — произнёс Кальд. — Это и есть Фиель. Не отдавай жене души твоей, чтобы она не восстала против власти твоей. Не засматривайся на девицу, чтобы не соблазниться прелестям её. Сирах девятая глава.

Ты — дыра в моей голове.

Ты — пространство в моей кровати.

Ты — тишина между тем, о чём я думала

И что сказала.

Ей не нужна музыка. Музыка хранилась у неё под кожей. Музыкой служил ей голос, который не сломался до совершеннолетия и в двадцать лет остался неизменно чистым. Кальд закрыл глаза.

Ты — время ночного страха.

Ты — ясное утро,

Когда всё кончится, ты начнёшь.

Я вспомнил зиму и маленькую девочку на снегу. Я вспомнил церковь и девочку, что появилась там в миг, когда мне хотелось умереть. Она всегда улыбалась, а теперь стеснялась, повернув голову чуть в сторону и устремив взгляд в невидимое человеческому глазу.

Ты — моя голова.

Ты — моё сердце.

— Щас будет мясцо, — Кайзер потёр руки.

Нет света, нет света в твоих ярко-голубых глазах.

Лира запела громче и быстрее. Громче забилось моё сердце в груди. Быстрее заработали лёгкие под рёбрами.

Я никогда не знала, что дневной свет может быть так силён.

Откровение в дневном свете.

Ты не можешь выбрать, что останется, и что исчезнет.

Её голос прыгал по веткам деревьев. Невозможно догнать птицу. Бессмысленно ловить Лиру. Она напугает рёвом дикого зверя и вонзит сладкий голос острыми когтями.

И я сделаю всё, чтобы ты остался.

Нет света, нет света.

Нет света.

Скажи, что ты хочешь услышать от меня.

Передо мной Лира: высокая, стройная, юная. Дочь моих друзей. Хулиганка в пасти одиночества. Бесстрашная. Непонятая никем за двадцать лет существования на Земле.

Сквозь переполненные острова плач по мне.

Я опускаю ткань с твоих плеч и замираю перед дальнейшим обнажением.

В твоём месте, где бывали тысячи лиц.

Моё тело наполняется, твоё освобождается от отцовской рубашки.

Я исчезну у всех на виду.

Небеса помогут мне, мне нужно сделать всё верно.

Стой ровно и не думай сопротивляться. Я сам вытащу концы рубашки из брюк. Оставь ремень. Услышь, как он скользит по шлёвкам. Откинь голову назад и разреши провести губами по шее.

Ты хочешь откровения.

Ты хочешь, чтобы всё было правильно,

Но этот разговор.

Я просто не могу сегодня.

Стой ровно и не думай меня отталкивать. Не думай ни о ком, кроме меня. Твоя кожа пахнет цветами. Под оболочкой пульсирует кровь, которую я выпущу в первый раз.

Ты хочешь откровения,

В некотором роде решения,

Ты хочешь откровения.

Сейчас я смотрю на тебя, как ты на меня, прячась в берёзовой роще. На мне не было одежды, а твоё тело не спрятано под мужскими вещами.

И ты бы бросил меня,

Если бы я сказала тебе, что я сделала?

Никогда.

И была бы я нужна тебе,

Если бы я сказала тебе, кем я стала?

Всегда.

Потому что это так просто —

Сказать об этом толпе.

Никому ничего не говори.

Но это так сложно, любовь моя,

Сказать всё это тебе, наедине.

Будь без рубашки. Я хочу увидеть тебя такой, какой видел сейчас. Останься со мной наедине. Смотри на меня, как тогда, в роще. Покажи себя, как я себя. Не испугайся и не закройся одеждой. Хочу любоваться тобой в свете и во тьме. Лира закончила петь. Голос птицы сменился аплодисментами. — Доча моя! — гордился Кайзер и хлопал до покраснения ладоней. — Поёт, как папа! — Хорошо, что не курит, как папа, — ляпнула Медведица. Лира вернулась на своё место рядом со мной: — По-моему, я пела слишком громко. — Ты замечательно пела, — я поправил на ней воротничок рубашки. — Чья эта песня? — Florence and the Machine. — Не знаю такую группу. Кайзер застучал вилкой по тарелке: — Девять вечера, господа хорошие. Время молитвы. Энтони? Я встал, и общинники последовали моему примеру, а танцующие подошли к столу. — Лоррейна, — руки в замке сложены для молитвы, — благодарим Тебя за этот день. Спасибо, — я сел и глотнул воду. — Э-м, это всё? — спросил Кайзер. — Да, сегодня коротенькая. Лоррейна нас услышала. Не стоит пьяным молиться. Это неуважение. Общинники вернулись к насущным делам: веселиться, доедать блюда, допивать алкоголь. Офелия Баллер сидела по правую от меня руку и ела пирожок с ягодной начинкой. — Хочешь? — она показала надкусанную сладость. — Ешь, — я улыбнулся и погладил её по спине. Хочу у себя в комнате слышать Florence and the Machine.