СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

В моём доме полный хаос: штукатурка, закрытые коробки с новым ламинатом, полупустая ванная без плитки на стенах. Я заново строил дом, но себя не сумею. Дурацкая бородёнка, которую рука не поднималась сбрить, — как в прошлый раз. Зеркало в коридоре показывало деда с жёлтыми глазами и обвисшей кожей на лице. Может, со старой причёской я бы выглядел лучше? Когда-то у меня были грудные мышцы, кубики и рельефные рёбра, а теперь нет ничего: живот плоский, костей не видно, и сиськи, как у обычного старика, спасибо, что не висят. Со временем я стал обычным человеком. На самом деле зеркало ничего не показывало. Оно ржавое. Мой любимый цвет — оранжевый. Белая рубашка поглажена. Тёмно-синий двубортный пиджак в красно-белую клетку на вешалке. Чёрные зауженные брюки на кровати. И куда я собрался в таком виде? Мне ведь уже давно не сорок. Чёрные грубые ботинки, похожие прилагались к форме полицейского, и оранжевые носки. Какая разница? В особняке не разуваются. Можно было бы поехать на Додже, можно было бы поехать за девушкой на машине и обратно её отвезти, но автомобиль долгие годы не на ходу. Так называемые квартиры являлись отелем для богатеньких, здесь частенько останавливались коллеги Смерти из других городов Мэна. Трёхэтажное здание находилось возле школы. Люди предпочитали слышать детский крик, нежели лесную тишину. Помимо обеспеченных, в отеле останавливались те, кто не желал жить на отшибе, потому что приехали в город, а не лес. Квартиры были построены три года назад, сразу же после исчезновения молодёжи с камерами на башках. По дороге я выкурил две сигареты. Не хотелось показывать Майем пагубную привычку. Майем. Ма-йем. И снова мысли окутаны девушкой с серыми глазами. Девять часов вечера. Я встал неподалёку от входа в отель и прислонился плечом к фонарному столбу. Двадцать четыре окна, в двух квартирах горел свет. Последний этаж. Она там. Живёт у торца. Её балкон выходил на чей-то огород. Почему-то мне казалось, что она выбрала эту квартиру. Потому что я бы выбрал эту квартиру. Майем не посмотрит из окна, где горит свет, слишком палевно. Майем умная, она увидит меня оттуда, где темнота. Оп, и квартира у торца потухла. Она выйдет. Почему-то я в этом уверен. Прошло очень много лет с тех пор, как я не надевал классический костюм. На свадьбе Эстер и Томаса на мне были джинсы. Долгое время галстук служил петлёй, в которую хотелось просунуть голову. Где теперь эти галстуки? Разбросаны по шкафу. — Что слушаете на этот раз? Я смотрел на чужой дом и не заметил, как Майем вышла из отеля. Брючный костюм, под пиджаком что-то похожее на кофту или футболку. На ногах кеды, волосы собраны в пучок. В левом ухе три серьги, в правом — одна. Глаза слегка подведены, губы выделялись на бледном лице. Её губы, от которых я не мог оторвать взгляда. Я вытащил наушники из ушей и убрал в карман пиджака. — У меня особый список треков. — «Внутрь-наружу» или «Я люблю тебя, шлюха»? Я улыбнулся и спрятал глаза под очками с диоптриями: — Второе. Так очевидно, что я слушаю только пошлые песни? — Они драйвовые. Мне лично такое по душе, — закрытый фотоаппарат висел на левом плече. — Важно, не что мы слушаем, а что представляем. В телефоне, в песне «Выходи за меня замуж» осталось полторы минуты до конца. Дослушаю, когда пойду домой. — А всякие штативы, свет и фоны Вы не берёте с собой? — Для хороших фотографий достаточно глаз и памяти, — она открыто рассматривала меня, цеплялась за уличное окружение, но мимолётно кидала взгляд в мою сторону. — Вам очень идёт такой стиль. Вы будете выделяться среди богачей и их жён. — Фотограф всегда запоминается. — Ну, что? Пойдёмте? Я не протянул ей руку, не подставил локоть, чтобы она схватилась за меня. Желание касаться женщин пропало много лет назад, но почему-то сейчас я бы протянул Майем руку. — Пойдёмте. От школы до особняка Шульца идти двадцать минут. Вчера у фонтана мы общались меньше по времени. — Я не спросила: кто Ваш любимый участник? — Флаке. — Почему? — Его недооценивают, над ним потешаются. Доктор талантлив, и он ещё покажет всем магию своего синтезатора. К тому же, — я усмехнулся, — разве, увидев высокого тощего человека в очках, Вы догадались бы о его профессии? Что делает такой чудик в рок-группе? — Внешность обманчива, Курт. Однако соглашусь, клавишник добавляет изюминку в тяжёлую музыку. — Есть продвижения в продаже дома? Шаг между нами. Запах чёрной смородины и ванили приятно щекотал нос. — Утром был один просмотр, после которого я наняла группу рабочих для ремонта. — Что сказали? — Обошьют дом внутри и положат новую печь. За гроши, но такой дом продать возможно. — Я спрашивал про тех, кто смотрел. — Меня назвали «милочкой». Ничего хорошего от людей, использующих такие обращения, не жди. — Хотите помогу с ремонтом? У меня куча строительного материала лежит без дела. — А зачем он Вам? — Никак не могу закончить ремонт у себя, два года делаю. Может, помощь Вам придаст мне новых сил. — Не стоит, спасибо. Не хочу Вас тревожить. Вы развернётесь и уйдёте, как увидите, какой хаос мне достался. Хаос. — В любом случае обращайтесь. Ма-йем, — я произнёс её имя по слогам с улыбкой на губах. — Вы теперь всегда так будете говорить: «Ма-йем»? — Уж очень нравится Ваше имя. Ма-йем. Никогда не слышал. Видимо, оно настолько красивое, что редкое. — Извините, не могу сказать то же самое про Ваше. — Курты есть повсюду, а Майем — одна. Она смущалась, а я даже не делал комплименты, говорил, что видел, что ощущал. Хоть одна женщина слышала нечто подобное от меня? Эммануэль, Аврора. Как это было давно. — Я распечатала Ваши фотографии. — Что, простите? — Почтовый ящик. Скажете адрес, куда кинуть? — У Вас в номере принтер? — У Вас в городе библиотека с принтером и компьютером. — Могли бы не тратиться и попросить мой номер телефона. — Если бы Вы хотели получить фотографии, то сами бы поделились номером. Мы шли вперёд, но смотрел я на неё. Почему мы так подходим друг другу? Почему мы так похожи? — «Улица рабочих», дом 33. Можете оставить конверт со снимками у двери, потому что почтовый ящик не отремонтирован. — Это приглашение? — Так, к сведению. Я же знаю, где Вы живёте, теперь и Вы в курсе моего места обитания. — Можно уточнить, а мэру известно о дополнительном госте? — Я написал ему смс. Первый этаж особняка забит людьми: смокинги, блестящие костюмы и яркие платья, натянутые улыбки и бриллиантовые кольца на пальцах, что гремели по хрустальным стаканам. Все женщины одинаковые, кроме одной — возле меня. Она выделялась молодостью и острым взглядом. Мэр говорил в микрофон. Что-то про новую лесопилку рядом с Оверестом, что-то про ценность дерева, что-то про значимость денег и жизни. Смерть говорил о жизни. Смерти не плевать на смерти. Майем сняла фотоаппарат с плеча и приступила к работе. Гарет заметил фотографа и заговорил громче и уверенней. Рой Харрис в восточном углу у белой колонны. Лесопильщик без лесопилки. — Вы не против, если я… — Майем показала на фотоаппарат и людей. — Да, конечно. Работайте, как Вам требуется. — Я тут никого не знаю, кроме Вас. Вдруг потеряюсь и заблужусь. — Не переживайте. Уверен, Вы меня не потеряете. Она отошла телом, но не взглядом. Я занял место в западной части особняка, встав к колонне, как Голод. Майем запомнила моё местоположение и продолжила работу. Гарет сошёл с трибуны и на третьем щелчке фотоаппарата спустился к толпе в зале. Классическая музыка скучна для меня, богемность — суть жизни Смерти. Я предупредил Гарета о фотографе, но без уточнений, и теперь он улыбался, разговаривая с моей спутницей. Горизонтально, вертикально, портрет, парная и групповая — завтра в газете будет один мэр. Ты же не поставишь новую аватарку в Твиттере и Инстаграме? Стол с угощениями и закуской, а я не взял с собой таблетки. Половина десятого вечера — мой ужин остался в семь. Второй официант подошёл ко мне с подносом шампанского — я не пил, потому что в больнице медсёстры промывали прокажённую кровь каждые три дня. Если бы не Майем, меня бы здесь не было. Шериф на пенсии давно забыт Спрингвейлом. — Мог хотя бы предупредить, — Гарет в сером костюме взял костлявыми пальцами закуску со стола. — Я сказал, что фотограф будет. — Во-первых, ты не сказал, что это женщина, а во-вторых, что настолько профессиональна. Да, это тебе не Рой с дурацкими фотками в 90-м году. Майем никого не замечала и двигалась молниеносно между шлюхами с красными губами и поддатыми мошенниками. Ей нет равных. В чёрном костюме и кедах она выглядела на две головы выше всех присутствующих в особняке. Указательный палец с фотоаппарата не убирался. Майем ни к кому не шла, люди сами просили себя запечатлеть. — Моё молчание как-то тебя огорчило? — Приятно удивило. Удивило настолько, что я теперь не знаю, как реагировать. Где ты её нашёл? — В Спрингвейле, в твоём городе. Мэр не знает, кто пересекает границу маленького городишки. — Мне безразлично, кого утащит Собор. — Собор не утащит Майем. — Ты так решил? — зрачки в голубых глазах Гарета сузились, брови поднялись. — Только дураки лазают по сектам. — А она не ду-у-ра, — Гарет поставил руку на колонну возле моей головы. — Что ты задумал, Джефферсон? — Ничего. В чём ты меня подозреваешь? — Ей — двадцать, тебе — семьдесят. Ты надел пиджак и не завязал галстук под шеей. Ты не пьёшь и сладко пахнешь. Твоя страшная рука постоянно в кармане. Джефферсон… — Я просто привёл тебе фотографа на праздник. — Напоминаю: ей — двадцать, тебе — семьдесят. Захотел вторую внучку? — В отличие от тебя, я общаюсь с Кирой, а Кира любит деда Курта. — Ты всегда любил трахать молоденьких девочек. — А ты убил жену. Один-один. Гарет не поднимал тему Вивьен. В какой-то степени мы все виновны в смерти Вивьен Шульц. Я несколько минут всматривался в толпу, но не заметил одного человека. — Где шериф, Гарет? Чего же ты не пригласил сыночка, или он в очередной раз бухает и обвиняет мою дочь? Смерть оторвался от колонны и смерил Войну холодным взглядом: — Не дури ей голову, Джефферсон. Неделю назад ты плакал у меня в кабинете. Ты подстригся и отрастил бородку. Если хочешь потрахаться перед смертью, трахни фотографа быстро и исчезни из её жизни. — А если я ещё не готов умирать? — Неделю назад ты попрощался с жизнью. Гарет натянул улыбку и переключился на другого гостя, оставив меня в одиночестве классической музыки. Она пригибалась и вставала на носочки. Щёлкала через бокал шампанского и из-за уха какого-то мудака. Шла на опережение, добавляя снимкам динамики, и резко выпрыгивала из толпы. Никто не замечал фотографа. Она — блондинка, хотя от природы тёмненькая. Порой её лицо становилось чересчур миленьким, но меня приковывали грубые скулы — они не выпирали, а делали взгляд сосредоточенным. Серые глаза напоминали мне Эстер, но дочери я в Майем не видел. Тонкие пальцы вросли в фотоаппарат. Когда-то и я получал кайф от работы. Расстёгнутый пиджак двигался в такт виолончели. В стройном теле ощущались лёгкость и манёвренность. Если я — ястреб, то Майем — мышка, которая бегает у меня перед глазами, и которую невозможно поймать. Её характер — её достоинство. Колкость и в то же время открытость. Дерзость и воспитанность в одном лице. Она не видела во мне старика, я в ней — внучку. Это не влюблённость, нечто большее, словно два одинаковых характера в двух разных телах встретились однажды. Почему-то я видел в Майем себя со стороны, видел в ней свою лучшую сторону. — Мне кажется, хватит, — она вдруг появилась передо мной. — Место в памяти ещё осталось, но я сфотографировала всё, что тут есть. — Не потерялись? — Вы всегда были в поле моего зрения. Подошёл официант, но Майем отказалась. — Не пьёте на работе? — Шампанское… — она подбирала слова, — плохо на меня действует. — Пьянеете? — Вам лучше этого не видеть. А я бы посмотрел на тебя в нетрезвом виде, чисто из любопытства. Мне хочется видеть тебя разной. — А что Вы пьёте обычно? Что Вам не стыдно пить в компании? — Слабые коктейли, мартини. — Мартини? Говорите, у Вас осталась память в фотоаппарате? — Вы же не поведёте меня к бассейну? — Ненавижу воду. Я покажу Вам место, которое будет по нраву любительнице античности. Второй этаж и сигарная комната. Трёхспальной кровати нет, диваны и барная стойка на своих местах. Майем очаровали светильники в виде факелов и вырезанные в стенах тела атлантов. Щелчки, щелчки, щелчки. Когда-то здесь я затрахал до смерти темнокожую девушку не старше двадцати лет, а сегодня со мной крашеная блондинка, к которой я дотронуться не мог. — Это особняк мэра, — Майем обвела пальцем убранство. — Нам ничего не будет из-за того, что мы тут лазаем? — Это сигарная комната, — я достал из ящиков алкоголь, газировку, лёд и стакан. — Сюда перестали наведываться. — Однако всё необходимое имеется, — она присела за стойку напротив меня и положила фотоаппарат на поверхность. — Таковы правила. У прислуги своя работа. Я смешал напиток пропорцией три к одному, кинул четыре кубика льда и поставил прозрачную трубочку. — Мой личный бармен? — Не самый лучший, поверьте. Она улыбнулась и взяла обеими руками стакан: — А Вы? — Не пью. — Совсем? — Пока да. Первый глоток и звук скользящего по гортани напитка. Майем заглядывалась на сигарную комнату. — Не смогла бы жить в подобном. — Тут не живут, а курят. — Я про особняк в целом. — Почему? — Это как музей, а в музеях не живут. Можно прийти раз, два, а потом, спустя несколько лет, на новую выставку, затем снова забыть увиденное и не вернуться. Почему мне так приятно тебя слушать? Почему хочется смотреть не отрываясь? Просто делай что угодно. Просто будь со мной сейчас. — Можно ещё газировки? — Майем подвинула полупустой стакан. Я обновил напиток. — Вы частенько бывали здесь? — Бывало, я отчитывался мэру о работе, иногда мы курили сигары. — Никогда не курила сигары, но мечтаю попробовать. Ты слушаешь тяжёлую музыку и думаешь о сигарах. Если и куришь, то толстые сигареты. Предпочтёшь мясо вместо сладкого пирожного. Из мужчин выберешь кудрявого, а не слащавого или брутального. Я открыл ящик и не нашёл ленту с таблетками. Открыл второй и вытащил упаковку сигар. — Мечты сбываются. Майем удивилась: — Вы что?! Они, наверное, дорогие! — Жутко! — я достал одну сигару из коробки. — Нас прибьют. Вот за это нас точно прибьют. — Гарет сюда не заходит, а если и заметит пропажу, то скажу, что это я выкурил. Ну так что? Она сама себя не попробует. — Я не уверена. Разрешите взять с собой? А то вдруг в голову табак как-то неправильно ударит. — Они делаются из табачных листьев, — я вытащил платок из нагрудного кармана пиджака и завернул в него сигару. — Обязательно погрейте над племенем и подкуривайте только спичками. Майем забрала подарок и спрятала в пиджак: — Спасибо, я погуглю. Время технологий забирает человека у человека. Как мы раньше жили без интернета? Замечательно. Майем заметила печаль на моём лице: — Я плохо воспринимаю информацию на слух. Такая тупая в некоторых вопросах, что приходится пересматривать видеоурок несколько раз. — Нет-нет-нет, — я снял очки и протёр переносицу, — всё в порядке. Не подумайте, я ни в коем случае не навязываюсь. — Знаете, тут, в сигарной, мне гораздо лучше с Вами, Курт, чем внизу с толпой чуждых людей. — Думаю, Ваши родители были бы в шоке, если увидели бы нас вместе. Она улыбалась и крутила двумя пальцами стакан: — Мои родители очень любят меня и никогда не ограничивают в действиях. Моё окружение сугубо моё. Если я с кем-то и выбираю общаться, то ответственность за последствия на мне. — Вам — двадцать лет. — Двадцать один, осенью двадцать два. — А мне — семьдесят один. — Отлично выглядите! Я запрокинул голову вместе со смехом и посмотрел на Майем с сожалением. Ты очень молодая, а я безумно стар. — Зачастую приёмные родители любят приёмных детей больше, чем родные родных. — Вы — сирота? — Маму арестовали за наркотики. Она была беременна и родила меня в тюрьме. Говорили, что мой отец — плохой человек, и что я ему не нужна. В тюрьмах дети не воспитываются, поэтому меня сразу же удочерили. Приёмные родители никогда не скрывали отсутствия кровных уз, а я любила их, как могла, как и они меня. Родная мать умерла в тюрьме от болезни. Всю жизнь со мной один человек, который сопровождает и по сей день. Он мне ни второй отец, ни дядя, ни брат. У кого-то есть воображаемые друзья, а у меня — он. От него я узнала, что мама была в общем-то неплохим человеком. Они общались до её смерти. Именно он подарил мне первый фотоаппарат, а потом позвал к себе на работу, но я отказалась, так как общественность — не моё призвание. Этот человек уговорил меня посетить Спрингвейл и разобраться с маминым домом. Я откладывала поездку с восемнадцати лет. — А как звали Вашу мать? — Хочу думать, что она была хорошим человеком, раз помогла в беде бедному парню. Вы всю жизнь прожили в Спрингвейле, Курт, знаете каждого жителя, и я не готова разрушить представления о родной матери. — Таким красивым именем Вас нарекли приёмные родители? — Нет, биологическая мать, но фамилию дали приёмные. Блик. Майем Блик. — Блик? — я не сдержал смех. — Да, вот такая у меня фамилия, и что тут такого? — Как будто междометие какое-то или подражание звуков. Блик, — повторил я, обнажив нижние зубы. — Простите, но это очень смешно звучит. — Не всем же быть Джефферсонами. Сейчас только три живых человека носило это клеймо. — Двое людей с фамилией Джефферсон утонули в 1947-м году, поэтому я ненавижу водоёмы и по прошествии лет так и не научился плавать. — Как их звали? — Илай и Кайла. — И как Вам жилось? Довольно странный вопрос, потому что ответ очевиден. — Хотелось бы вычеркнуть первые тридцать лет жизни. — Вы сказали, что имеете с мэром родственную связь. — Не кровную. Моя дочь вышла замуж за его сына. — О-о, у Вас дочь? — Эстер. Их брак продлился недолго, четыре года назад они развелись. — Дедушкой не успели стать? — Кира. Ей осенью будет пять лет. — Общаетесь? — Приятно быть «дедой Куртом». Я заулыбался, представив темноволосую девчушку с карими глазами, выбегающую из автобуса к деду на руки. — Это сделала внучка? — Майем указала на фенечку. — Дочка. Кира предпочитает гонять мячик, а не заниматься рукоделием. Вся в дедушку. — А… мама Эстер? Восьмой перекрёсток, двенадцатый ряд, маленькая ёлочка. — Не увидела Киру. Жена умерла в 2002-м. — Извините… — Нам обоим было больно, а потом больно было мне. Майем допила мартини и посмотрела по сторонам: — Не хотите выйти на улицу? Здесь нет окон и очень душно. Всё тот же второй этаж и конец коридора. Маленький открытый балкончик и полная луна на звёздном небе. Позади, за закрытыми дверьми, слышна скрипка. — У Вас сегодня будет бессонная ночь? Придётся отбирать фотографии для мэра? — Он сказал, что статья выйдет послезавтра, поэтому у меня есть завтрашний день для работы. Я привыкла сидеть за компьютером по ночам, но сегодня что-то не хочется. Мы стояли бок о бок. Наши ладони на каменном ограждении. Майем посмотрела на изуродованную кисть, и я машинально спрятал её в карман. — Вы мне понравились больше, чем Шульц. — Почему? — Он… мужчина с напором. Пристально всматривается и занимает всё пространство. Очень некомфортно в его присутствии. — Вы были с ним пару минут. — И мне этого хватило. — А я? Что со мной не так? — Вы заинтересованы, но отстранены. Выслеживаете, но не нападаете. Как будто, — Майем взглянула на меня, — чего-то ждёте, возможно, первого шага с моей стороны. — Шага куда? — мы встретились глазами. — К Вам. Просто шаг к Вам. В жизни всегда бывало, что тот самый шаг делал я. Помог Эммануэль — она стала моей женой. Захотелось отыметь Джуди — отымел и взял на короткий поводок. Прокатил Бетти на джипе — привязал к члену. Увидел Аврору — влюбил в себя и разрушил обе жизни. Ни одна девушка или женщина не делала тот самый первый шаг. Они все принадлежали мне, но Майем не в их числе. К Майем я даже подойти не мог. — Вчера утром я шёл из больницы и увидел Вас у фонтана. Когда заболела Эммануэль, я коротко подстригся и отрастил бородку. Неделю назад мне сообщили о моей болезни. Каждые несколько дней химиотерапия. Неделю назад я подстригся и снова отрастил бородку. Майем, у меня рак кожи второй стадии. Она вытащила мою правую руку из кармана, и я почувствовал не привычную боль, а тепло и нежность от женских пальцев. Майем гладила тыльную сторону ладони и рассматривала под лунным светом белую бляшку на стеклянной коже. — Это оно? — Да. Её не смущали отсутствие половины указательного пальца и похожие на камни ногти. Майем вложила ладонь в мою, будто принимая приглашение на танец. — Тонкая и в то же время стеклянная кожа, будто сейчас треснет. Похожа на прозрачную плоскую лапшу. — Никогда не пробовал. — Это вторая стадия, Курт. У Вас огромные шансы. — Она переходит в третью. Эммануэль диагностировали рак на третьей стадии, и жена умерла. Майем… Договорить не удалось. Слова застыли в чужих губах. Без языка, и это было нежно. Второй кроткий поцелуй, и руки Майем легли мне на грудь и щеку, тонкие пальцы приподняли дужку очков. Кончик языка на секунду дотронулся до моей верхней губы. — Это вторая стадия, Курт. Ты вылечишься. Будь уверен. Вчера я не хотел жить и принял свою паршивость, а потом у фонтана встретил Майем. Эммануэль старалась жить ради меня и дочери. Ради мужа и ребёнка она терпела постоянную боль. Жена любила меня, но её многолетней любви не хватило, чтобы победить болезнь. Чувства к Майем не спасут умирающего, но после встречи у фонтана паршивому так захотелось жить. В полночь мы покинули Дворец Боли и шли до квартир, держась за руки. Я закурил при ней, и она вытащила из кармана пиджака пачку синего Винстона. — Проходи, — Майем включила свет и положила ключи с сигарой на полку. — Вот так я живу. Квартира-студия: три окна и небольшой балкончик на торце. Кровать с комодом спрятаны в нише. Диван посредине комнаты отделял кухню от спальни. Журнальный столик и круглый обеденный, белый холодильник и двухконфорочная электроплитка, пять тумб внизу и четыре вверху, раковина и два коврика. В квартире не беспорядок, а хаос: куча проводов, чехлов, ноутбук, раскрытые чемоданы. Странно, но мне такое нагромождение по душе. — Ой, не смотри сюда! Майем быстро убрала вещи с дивана, на котором лежали нижнее бельё с кофтами и футболками. Выбирала, что надеть на встречу с мэром? Я разулся и остался стоять у двери. — Рыжие носки? — спросила она. — Они приятны к телу. Я не думал, что буду разуваться. Майем кивнула на диван, приглашая сесть. Я расстегнул пиджак и занял место, но в углу заметил лифчик с биркой. — Это, — пальцы не касались ткани, а держали за ценник, — кажется, твоё. — Я живу одна и не ждала гостей, — она забрала чёрный лифчик. — И перестань хихикать, Курт! — Прости, — последний смешок испарился, — но ты сама меня пригласила. — Ты мне зубы заговорил. Я думала о тебе, а не о том, что не убралась. Думала обо мне? Да твои глаза смотрели в мои. Майем полезла в холодильник: — Есть сладкое пиво. Будешь? — Нет, нельзя. — Там мало процентов. — Хочешь споить меня? — Спрашиваю, что будешь? Есть газировка. — Какая? Она посмотрела на меня и вытянула губы: — А тебе не всё равно? Такой принципиальный? — Хочу Спрайт. Не подашь? Под пиджаком оказалась чёрная футболка с закатанными рукавами. Приподнятая грудь и плоский живот отлично мелькали перед глазами, а аккуратная попа блистала в обтягивающих брюках. Майем достала зелёную банку из холодильника и кинула в меня. Себе открыла стеклянную бутылку пива с дополнительными вкусами. — А ты не боишься опьянеть, смешивая мартини с пивом? — Ты ведь хочешь увидеть меня пьяненькой. — Я? — банка пшикнула в руках. — Почему ты такого плохого мнения обо мне? — Привлекательный, похотливый мужчина в безупречном пиджаке и кипенно-белой рубашке, — Майем села по левую руку от меня. — Какие мысли могут возникнуть? Не хотелось её раздевать и раздвигать ноги. Не хотелось хватать за волосы и прижимать к себе. Это другой уровень, не сексуальный, и в то же время глубоко сексуальный. Стеснение пропало после поцелуя, забрав с собой смущение, зародив больший интерес друг к другу. — Какие мысли могут возникнуть о молодой девушке, которая приглашает к себе домой уже не молодого мужчину? — Что я — шлюха. — Ты не назвала меня стариком, хоть и разница между нами пятьдесят лет. Я не назову тебя шлюхой, потому что в твоих действиях нет ничего провокационного. Но мы оба знаем, что я — старик, и что ты меня возбуждаешь. — За привлекательность возраста и молчаливое возбуждение, — Майем стукнула бутылку о банку. — Ты притащила меня сюда, чтобы воспользоваться моим телом? — Хочешь секса, Курт? Я остановил взгляд на груди под футболкой: — Ты притащила меня сюда, чтобы я уложил тебя в кровать, когда ты напьёшься или, не дай бог, проблюёшься! Подчёркиваю, — я слегка привалился к ней, — уложил спать в том, во что ты сейчас одета. И клянусь, что даже носки с тебя не сниму! — Можешь занять диван, только курить выходи на балкон. — Предлагаешь остаться на ночёвку? — Ну не выгонять же ночью привлекательного мужчину. А как мне спать тут? На ночь я обычно снимаю вставные зубы, но это дома, а не в гостях. Опозориться при Майем или задохнуться от керамической челюсти? — Слушай, — я забрал у неё пиво и принюхался, — как ты… как ты пьёшь этот пивной сок? Может, достаточно? Может, уже сейчас ляжешь спать, а я пойду домой? — Давай посмотрим фотки? Кожа покраснела, глаза заблестели, улыбка не сходила с губ — Майем пьяненькая. Она забрала своё пойло и взяла фотоаппарат с журнального столика. — Ты знаешь, что от пива много писают? — спросил я. — А от газировки пукают. — О-о, тогда я точно не останусь у тебя на ночёвку, потому что ты тоже пила газировку! — Смотри, — она прижалась к груди и показала на экране первый снимок. — Общий кадр с мэром за микрофоном. — Я видел это пару часов назад. — А это? На следующих кадрах баба в золотом платье и с длинными ногтями запихивала в рот тарталетку за тарталеткой. — Кто-то ходит показать себя, а кто-то — пожрать нахаляву, но кадр классный. Ты же не отошлёшь его в издательство? — Оставлю на память, — ноготь с прозрачным лаком нажимал на одну кнопку. — Подожди-подожди, верни, — я сам нажал на возврат средним пальцем паршивой руки. — Как ты сделала такой снимок? Банкетный зал запечатлён сверху, словно фотоаппарат стоит на трёхметровом штативе. — Я высоко прыгаю. — Да, я видел твои скáчки, но и подумать не мог, что и фоткаешь ты в прыжке лучше, чем когда стоишь на ногах. — А этого красавчика видел? На экране появился я. Майем фотографировала меня с разных ракурсов. Зеркало не передавало моё лицо настолько точно. Глаза под очками рассматривали толпу, но я знал, что в этот момент думаю о фотографе. — О чём задумался? — А? — На фотках о чём задумался? Я опустил взгляд на макушку и захотел распустить волосы. Глодало желание обнять Майем за левое плечо, но рука лежала на спинке дивана. Глоток газировки, чтобы отвлечься. Я не ощущал эрекции, но в теле присутствовало возбуждение. Секс не проникал в голову, но почему-то не помешала бы близость. На экране мелькали фотки с моим изображением. Майем работала с людьми в особняке. Отснятого материала много, но мужчина, которого она с трепетом перелистывала, занимал особое место в портфолио. — Что во мне красивого? — я взглянул на её профиль. — Всё. — Так не бывает. Мы цепляемся за детали во внешности. — Ты весь состоишь из таких деталей. Прищуренный взгляд с тяжёлыми веками, жёлтые глаза, морщины на лбу и носогубные складки, большие уши и нос, плоские губы и… — Висящая кожа на подбородке, как у шарпея. — Твоя бородка, — Майем подёргала щетину. — Боже, какая она колючая! — Ладно, — я поставил банку на столик, — допустим, красавчик есть, а где красотка? — Ну… — она прощёлкала десяток кадров и остановилась на одном лице, — вот эта, например, как тебе? Баба с открытыми сиськами и тонной тоналки на ебальнике. — Нет, страшная. Дай фотик. — Курт?… Я взял у Майем зеркалку: — Куда тут надо тыкать? — Ты собираешься меня сфоткать? — А ты кого-то ещё видишь в комнате? Скрываешь сексуальную цыпочку от меня? — сладкое пиво также отправилось на журнальный столик. — Я не выпила! — Нечего бухать на фотках! Не для Инстаграма щёлкаю. Куда нажимать? — Курт, я не люблю фотографироваться! — Я тоже, но ты меня об этом не спрашивала. Вот сюда? — палец нажал на кнопку, произошёл щелчок. Первая фотка не получилась. — Да, сюда. Я залез с ногами на диван и отодвинулся на край: — Ляг, голову положи на подлокотник и распусти волосы. — Так себе… — Слушай, я не умею строить кадр. Ляг на спину. Сейчас будет супер. Майем распустила крашеные волосы и легла. Я пересел на середину, стоял на коленях. Её вытянутые ноги оказались подо мной. — Та-а-а-к, а эту хрень надо крутить, чтобы приближать? — я впервые держал в руках зеркалку. — Это объектив. Пожалуйста, не трогай его! Он настроен, как надо. Ты собьёшь фокусировку! — Ща, я его настрою, как мне надо. — Курт-Курт, нет! Если хочешь приблизить, сам приближайся. Я сидел у неё на голенях, а она глядела в объектив. Очки мешали смотреть в окошко фотоаппарата, поэтому переместились на макушку. Шлюха бы положила руки мне на ноги, но Майем раскинула их на подлокотнике. Живот медленно двигался — Майем спокойна. Грудь у неё маленькая, примерно второго размера. В этот момент большие сиськи в проигрыше. Я смотрел в крошечное окошко и делал несколько снимков. — Нужно нажимать много раз, да? — Да, потому что я могу моргнуть. — Улыбнись. — Не умею делать это показушно. — Улыбнись мне. — Курт, — она закрыла глаза и улыбнулась, — когда это просьба, то ничего толкового не выйдет. — Ты — фотограф, но сама фоткаться не умеешь? — Такое часто происходит. Не знаю, сколько снимков сделал, но продолжал смотреть на Майем через фотоаппарат. — Ты там затвор не сломаешь? — Улыбнись, и я закончу. Она сделала злобный взгляд и натянула дежурную улыбку. — Ма-йем. Ма-йем, — Никон в моих руках поворачивался то вправо, то влево, фотки сохранялись в памяти горизонтальные и вертикальные. — Ма-йем. Тебя это бесит, да? А мне нравится. Нравится, как ты улыбаешься мне. Моя модель тихо смеялась и прикрывала рот рукой. Думала: «Вот старый дебил». А я продолжал её фотографировать до той поры, пока не отвёл глаза от окошка и посмотрел на настоящую Майем. Очки упали на переносицу. Реальность гораздо прекрасней призмы. Ни один объектив не передаст красоту девчонки с фамилией Блик. Я так и замер с фотоаппаратом в руке, но решился на отчаянный шаг: положил фотик на стол и упал на Майем, приковав свои губы к нежно-розовым. Она притянула меня за затылок. Спокойно и не страстно, медленно и осторожно. Мы целовались. Я трогал безупречное лицо паршивой рукой, хотя несколько часов назад стыдливо прятал в кармане. Майем взъерошила короткие волосы и запустила пальцы под воротничок рубашки. Мне не хотелось большего, достаточно было вкуса пива с малиной. Майем просунула руки под мышки и обняла за спину под пиджаком, задела локтем внутренний карман, откуда зазвучал мужской голос.

Своими руками я рою землю,

Чтобы найти то, чего мне недостаёт.

Я оторвался от губ и отвёл взгляд в сторону.

И когда луна появилась в прекрасном платье,

Я поцеловал твои холодные уста.

Девушка с уникальными глазами взяла пиджак со спинки дивана и под удары барабанных палочек бросила в стену. Свет в квартире вырубился. Полная луна накрыла двух лежащих друг на друге людей.

Я нежно беру тебя в объятия,

Но твоя кожа рвётся, как бумага.

Майем притянула меня за рубашку и поцеловала так, как никто этого не делал больше десятилетия.

И конечности отваливаются от тебя,

Во второй раз ты уходишь от меня.

В этот момент мне захотелось жить, бороться за уходящее время. Двадцатиоднолетняя девчонка зацеловала меня и вытащила из воды.