СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

В восемь вечера заорал сотовый. Видеозвонок. Я нажал на зелёную трубку, и на экране появилась Майем. — О-о, ты рано ложишься спать? Она видела меня в бело-синей полосатой футболке и без очков. Под спиной подушка, на ногах одеяло, которое скрыто от Майем, сзади — изголовье кровати, спереди — отштукатуренные стены и частично залитый бетоном пол. И это моя спальня, в которую стыдно привести девушку. Когда-то на потолке висела люстра, а теперь одна лампочка. Майем не должна этого видеть, не должна видеть мою настоящую жизнь. — Я не сплю, просто лёг. — Смотришь телик? Которого нет. — Не-а. — Ты же не лежишь и не смотришь в потолок? Которого нет. Она сидела на диване. На ней утренняя майка. Кто из нас ложится спать. Также я отметил, что Майем без лифчика, и это меня несказанно радовало. Появились лёгкость и непринуждённость в общении. Девушка не стеснялась мужчины, а мужчина не желал её раздеть. — Почему ФейсТайм? Почему не обычный звонок? — Хотела и слышать, и видеть тебя. — А если у меня нет этого дурацкого приложения? — На всех айфонах оно есть. — Ну я — дурак и могу удалить его. — Тебе телефон нужен исключительно для музыки? — Интернетом не пользуюсь, в соцсетях ты меня не найдёшь. Иногда балуюсь камерой, делаю фотки и снимаю видео. — Не эротического формата? — Ради тебя готов. Подскажешь, какую лучше позу занять? Вероятно, у неё штатив, потому что телефон не в руках. У Майем что-то на столе — периодически она приближается к камере, чтобы до чего-то дотронуться — и её выпирающие соски становятся ближе к моим глазам. — Хочешь сфоткать член? Обычно это делают со стояком в руке, как раз в положении лёжа, но я предпочитаю перед зеркалом с приспущенными трусами. Подобные фотки шлют мудаки, которым нужен секс. Я никогда не делал такого рода фотографии и никому не слал, но был мудаком, которому всегда от женщин требовался секс. — Что делаешь? — Пью пиво, — перед камерой появился стакан с жёлтой жидкостью и тонкой пенкой. — Опять своё пойло! — Тяжёлый день. Я расслабляюсь. Знаешь, как сложно отобрать из тысячи десять лучших фотографий? — У меня есть друг, которого пучит от пива. Пожалуйста, не доводи себя до подобного. — О-о, познакомишь? Будем вместе пивком баловаться. Он твоего возраста? — На десять лет младше. Он завязал с алкоголем и сигаретами. — Как прошёл твой день? — Штукатурил стены в спальне, осталось поклеить обои, — я заметил, как Майем что-то сыпала в пиво. — А что ты туда сыплешь? — Соль. — Соль?! Ты пьёшь пиво с солью?! — Ага, — она смеялась и пила. — Мне чего-то не хватает в организме. — Майем, ты очень странная. — Нет, не так. Скажи правильно. — Майем, ты ебанутая. — Во-о! Звучит лучше, ведь правда же? — Что ещё я о тебе не знаю? Что и куда ты ещё сыплешь? — Много чего, главное, что ничего не вставляю. — Например? — Слышала, как на рынке две бабы обсуждали счётчики воды. Ты знал, что можно обмануть систему иголками? — Раньше вода была бесплатной. Люди пользовались колонками и колодцами, а потом Спрингвейл решили обеспечить водой. Только вот она нынче дорогая. — И ты тоже вставляешь? — Мне есть, что вставлять, но нет желания. Мы провоцировали друг друга и не велись на провокации. Разве молодой девушке позволительны колкости в сторону пожилого мужчины? Что можно сказать о такой особе? Майем я позволял многое, потому что она воспитанная и дерзкая. Майем не робкая, как Аврора, не одержимая, как Джуди, не шлюха, как Бетти, не наивная, как Эммануэль. — Правильный? — Уже испортил всё, что мог. — Не хочешь сходить покурить? — Ты возьмёшь меня с собой на балкон? — Ага. — Пойдём. Чтобы Майем не видела моих трусов и беспорядка вокруг, я держал телефон у живота камерой к себе. — Ты как будто стоишь надо мной, Курт, — она вышла на балкон и засунула сигарету в рот. — Сексуально выгляжу? — я оказался на улице и сел на ступеньку. — Ага, особенно с капельками на воротнике футболки. — Это слюни. Когда я сплю, то пускаю слюни. — Странно, мой диван чистый. — Потому что я не спал. Мы курили друг другу в экран, как будто сидели на одном месте, и пускали дым в наступающий летний вечер. Сейчас она в телефоне, но казалось, будто я смотрел на неё настоящую. — Ты очень красивая, Майем. — На фотках, что ты сделал, я получилась ужасной. — Этого не может быть. Ты вроде уверенная, но почему-то принижаешь себя. Старик не может сделать комплимент, или тебя не трогают приятные слова от бывшего шерифа? — Возможно, я воспринимаю их иначе, чем ты произносишь. Мне лестны твои слова, тебе — мои. Отличная выдаётся поездка в Спрингвейл. Ты влюблялась в меня, и кажется, я тоже. Мы так и будем спать на кровати и диване, а также курить через телефон. Скоро ты уедешь, а я не отремонтирую дом ради тебя. На автовокзале ты не обернёшься перед посадкой, потому что я не приеду за тобой. — Какие планы на завтра? — Подъём в шесть утра. В семь у меня лечение. — Так рано? — Процедура длится два часа. А ты? — Жду денежку от мэра. Обещал перевести после выхода газеты. — И ты потом снова скупишь все трусы в Спрингвейле. — Могу себе позволить, Джефферсон. Мы одновременно докурили и вернулись на свои места: Майем на диван к пиву, а я в кровать к одиночеству и пробегающей по полу крысе. — Приятно было увидеть тебя, Курт. — И я соскучился по тебе. Она поджала губы и дала понять, что мои слова оказались точными. Майем скучала, потому что влюблена. — Ложись спать. Тебе завтра рано вставать. — Досплю потом. Я всегда после процедур вырубаюсь. — И позавчера, после того, как встретил меня? — Не сомкнул глаз. — Спокойной ночи, Курт, — она передала поцелуй сквозь экран. — Спокойной ночи, Майем.

Он прикладывает иглу к вене

И просит музыку войти.

Между горлом и предплечьем

Мелодия плавно проникает в останки…

Каждый раз одни и те же ощущения, будто священное вливается в меня. Паршивую кровь не спасти лекарствами. Капельница булькала, аппарат пищал. Я не слышал посторонних звуков, лишь «Пока!» в наушниках. Медсёстры с докторами ходили и проверяли пакеты с растворами. Проверяли, живы ли больные. Я потратил семьдесят лет, чтобы оказаться на кушетке рядом с теми, кто уже не жил, а существовал. Я просрал свою жизнь.

Ничего нет для тебя,

Ничего и не было для тебя,

Ничего тебе не останется,

...и так будет всегда.

— Как ты, Курт? — спросил Хикок. — Пока жив. — Смешно-смешно. Если шутишь, значит идёшь на поправку. Какого хера ты сидишь возле меня? Дай послушать долбаную песню и не нарушай моё личное пространство! Капельница вот-вот закончится. Последний трек в плейлисте, и я пойду домой. — Долго ещё страдать этой хуйнёй? — Мы только начали. Если подойдёшь к лечению с оптимизмом, быстро выздоровеешь. Эммануэль улыбалась, когда умерла. Она оставила мне свою улыбку, таким образом поблагодарив за последний год. — Кажется, кто-то очень хочет, чтобы ты жил, Курт. В отделении онкологических больных высокие широкие окна. Процедурный кабинет на первом этаже. Молодая девчонка: крашеная блондинка в джинсах и блузке скрывала серые глаза за коричневыми очками. В одной руке она держала бутылку с водой, а второй махала мне. Девчонка очень хотела, чтобы я жил.

Он вынимает иглу из вены.

Мелодия выходит из-под кожи.

Скрипки с визгом горят.

Арфы режут плоть.

Последние капли соединялись с поражённой кровью. Майем пришла ко мне. Ждала на улице, по другую сторону окна.

Он открыл глаза,

Но всё-таки он не проснулся…

Именно туда мне и надо — в направлении жизни. — Тебе делать нечего, как по больничкам ходить? — Решила погулять с утречка, — Майем открыла бутылку и передала, — вот и занесло сюда. — Ага, — я взял воду, — так правдоподобно. Кстати, после промывки и правда дикий сушняк во рту, хуже, чем с бодуна. Я всё пил и пил, но не напивался. Очень жарко, и голова гудела. — Как себя чувствуешь? — Майем обняла меня за живот. — Башка болит, и пить хочется, — я вылил последние капли воды и вместе с ней проглотил поцелуй. — От меня воняет лекарствами, — еле-еле получилось произнести из-за чужого рта. — Повсюду ищешь преграды, Джефферсон. Она не отцеплялась от меня, а поблизости ходили люди. Подумают, что Джефферсон нашёл себе бабу, да ещё такую молодую. Да, нашёл, но Майем не баба и, к сожалению, не моя девушка. — Блин, хочу мороженого. — Настолько жаркий поцелуй, Курт? — Просто превосходный, — я обнял её за плечо и повёл на главную площадь в магазин. — А как же таблетки? — Хочешь прикол? — из заднего кармана я достал белую банку. — Взял на всякий случай. — То есть, ты в моей власти? — В каком смысле? — Зайдёшь ко мне? — Я так-то хотел поспать! — Поспишь у меня. — Ага, и ты мной воспользуешься. — А это идея, Джефферсон. Съев по стаканчику мороженого, мы пошли в квартиры. Оказавшись у Майем, я ещё хуже себя почувствовал и, сняв кеды, сел на диван. — Тебе жарко? И так все окна и балкон открыты. Оранжевое поло прилипло к телу. Пот стекал по шее и заливался под воротничок на позвоночник. Ноги опухли — свободные джинсы вдруг обхватили худые ляжки. — Прилив. Дай время, и всё пройдёт. — Сними футболку. Она насквозь мокрая. Нет, обнажаться при Майем нельзя, иначе она увидит шрам. — Мне скоро станет лучше. Я пойду умоюсь, и станет лучше. У меня кружилась голова, и кожа покрывалась мурашками. Майем лазала по чемодану. — Вот, держи, — она протянула серую вещь. — Это моя майка. Для меня большая, а для тебя в самый раз. Иди ополоснись и переоденься. Я забрал майку и ушёл в ванную. Душевая кабина. Ой, нет, не полезу туда, не выстою и минуты. Стало полегче, как только струя воды коснулась гудящей головы. Грязную футболку я повесил сушиться на перекладину, а чистую майку надел на мокрое тело. — Ну? Получше? Капли на джинсах не смутили Майем. Больше всего я боялся, что шрам будет виден, но ткань оказалась не обтягивающей. — Да, спасибо. — Ложись в кровать. Джинсы можешь не снимать. Спальное место разобрано и пахнет женщиной. Подобный запах давно покинул мой дом. — Я могу храпеть. — Знаю. А я могу щёлкать ноутбуком. Думаю, мы сработаемся. Перед Майем стакан воды на журнальном столике и компьютер. Я освободил карманы от банки с таблетками и телефона и тут же отрубился. Она сосредоточенно работала. Глаза не сходили с монитора даже в тот момент, когда вилка оказывалась во рту. Настенные часы показывали полдень — я проспал больше двух часов и выспался, будто бы сон утащил меня из этого мира на несколько суток. Майем перевела взгляд с монитора на кровать: — Я выстирала твою футболку и повесила на балкон. Пара часов, и высохнет. — Зачем тебе это? — Не хочу, чтобы ты ходил в грязном, а майку не отдам. Как голова? — Отлично. — После тебя не будет мокрого пятна на простыне? — Уже не жарко. — Кушать будешь? Я посмотрел на банку таблеток, что стояла на тумбочке, и утвердительно кивнул. Сегодняшний выпуск газеты лежал на журнальном столике. А мне такое не положили в почтовый ящик. Ах да… его же нет. — Читала статью? — Ничего не поняла, но фоточки отменные, — Майем поставила мне тарелку с нарезанными овощами, макаронами и сосисками. — Не знаю, что ты ешь. Готовлю здесь что-то простенькое. — Да я всё ем, правда, в умеренных количествах. А это для тебя простенькое? — я показал вилкой на порцию обеда. — Такое не едят в полдень, и для ужина это чересчур. — Всякие ресторанные изыски я готовлю дома под настроение, а тут могу обойтись и завтраком с сэндвичем. Ты съел таблетку? — Да. Так что говоришь, фоточки отменные? — Смотрятся неплохо, но печать сожрала качество. Я положил газету рядом с тарелкой и пробежал снимки глазами: — Ничего подобного в Спрингвейловских новостях давно не печатали. Отличная статья. И спасибо, что тут нет моих фоток. — Твоё лицо смотрелось бы лучше, чем рожа мэра. Молодец, раскусила Гарета. — Газировку или простую воду? — Простую, пожалуйста. Я быстро съел половину и обожрался. Отвык, что готовят лично для меня. Раньше получал гостинцы от Эстер, когда она жила с Кирой в Спрингвейле, а последнее время меня подкармливала соседка Молли. — Съедобно? — Ты отлично готовишь, — я провёл ладонью по дивану. — Сядь рядышком, — Майем с двумя стаканами приняла приглашение. Я накрутил макароны на вилку и засунул в ей рот. — Шульц перевёл деньги? — Да, — она жевала, обнимая меня и позволяя мне её обнимать за плечо. — Считаешь мои деньги? — Нет, беспокоюсь, что ты потратишь последние доллары на шмотки. Шульц хотя бы поблагодарил? — При переводе в дополнительном сообщении отметил моё мастерство. — Клеится, старый чёрт. — Ничего у него не выйдет. С таким длинным и кривым носом он ни одну бабу не подцепит. — Шульц его сломал о стенку в порыве гнева. А тебе не нравятся мужики с длинными носами? — Мне по душе твой шнобель. Ты будешь доедать? — Майем взяла со стола тарелку. Я приподнял майку до шрама и показал полный живот: — Что-то уже не лезет. — Слабак, — она доедала мой обед. — Над чем клацала в ноутбуке? — Старые работы редактировала. У меня висят заказы, которые я хотела доделать тут, пока есть время. — Покажешь? — Это тупо фотки с фотосессий. Хочется на баб Калифорнийских посмотреть? — Ну-у, а кстати, да! Покажи, какие женщины живут в Калифорнии, помимо тебя. Зазвонил телефон — не мой. Майем посмотрела на экран и ответила. — Да. Привет. Не могу сейчас разговаривать. У тебя что-то срочное? — динамик приглушён, поэтому я не слышал голоса на том конце. Может, мать? — А, понятно. Нет, у меня всё хорошо. Созвонимся потом? Я тебе наберу, как освобожусь. Ага, пока. Выбрала меня, а не собеседника на том конце. Скорее, не мать, потому что дочь выбрала бы её, а не старого хрыча. — Фоточки, — напомнил я. Майем с неохотой подвинула ноутбук и открыла общую папку с фотками, разделённую на сетку других папок. Майем не пользовалась мышкой, нажимала на большую кнопку под клавиатурой. Прошлогодние даты, прошлые месяцы и множество имён. — Погоди-погоди, — я заметил коллаж одной иконки. — Что это? — Это совсем не то… — Нет-нет, мне показалось… — Да-да, тебе показалось! Страница опускалась, скрывая то, что я увидел. — Верни-верни. — Куда? Что ты хочешь посмотреть? — Выше, ещё выше. Стоп, — страница остановилась, и я увидел, что потерял. — Подожди, надену очки. — Курт, тебе нельзя это смотреть! — Почему? — Это личное! — Личное?! Там… — Да. — Женская… — Да! — Я срочно должен это увидеть! Я быстро забрал очки с тумбочки и не позволил Майем выключить ноутбук. — Курт, ну, правда… — она отвернула от меня экран. — Да покажи! — Майем повернула компьютер. — Это женские пёзды, — очки подтвердили мою догадку. — Блять, а они могут быть не женскими? Я навёл курсор на иконку и открыл папку: несколько страниц женских гениталий. — Твоё хобби? Как можно работать без мышки? Подцепить курсор невозможно ебаной сенсорной кнопкой! — Это была часть моей работы. — Фотографировать женские письки? Блондинки, рыжие, брюнетки. И это я понял не по волосам на голове. На фотках запечатлены нижние части моделей, точнее, раздвинутые ноги и промежности. — Ты вагин, что ли, никогда не видел? — Я-то видел. Вопрос в том, зачем это тебе? А тут члены есть? — Нет, это женская территория. — Причём дикая, судя по растительности. Модели не готовятся к съёмкам? У них волос больше, чем у меня на голове. Если бы не ноги, я бы не понял, что это такое, — я серьёзно посмотрел на Майем. — Надеюсь, тебя здесь нет? — Такая бы фотография опорочила меня? — Я уверен, ты не такая. Через твои пижамные шортики ничего не вылезало, а тут… Боже, Майем! Я не запускаю себя до такого состояния! — Бреешь яйца? — Ну не брею, а хотя бы… хотя бы раз в месяц коротко стригу лобок. Эти девки вообще не знают, что такое бритва? — Это называется «метарт», своего рода «Плейбой». — Э-э, я знаю, что такое «Плейбой». Там у баб пёзды побриты и сиськи наружу. А тут? Да я на такое не передёрну! — Суть метарта заключается в естественности, и главный акцент сделан на вагину. Фотографируется только промежность, дабы вызвать у мужчин особые чувства. — Чувство отвращения? Майем, у меня на такое не встаёт. Мне блевать хочется, а не дрочить. — Все мужчины разные, и многим такое нравится. — Сколько тебе заплатили за этот пиздец? — Не очень много. Мало фотографов соглашается на метарт. К тому же девушке будет легче расслабиться перед девушкой. Я не хотел увеличивать фотографии. Столько вагин сразу мои глаза не видели в жизни. Впервые появилось отвращение при виде женских гениталий. — Это пиздец, Майем. Серьёзно тебе говорю. Пускай я и старый, но такое меня не возбуждает. — Предпочитаешь бритые? — Я не против естественности. Если очень хочется трахаться, то плевать на волосы, но… — рыжая манда выглядела омерзительнее остальных, — не до такой же степени! Конченные онанисты будут на такое дрочить. Майем убрала мои пальцы с сенсора и сама прокрутила страницу, увеличила нужное фото. — Это иная поза, с наклоном, а фотографируют со спины. — Да, я вижу её жопу и торчащую волосню. Ноги модели соединены, она наклонена вперёд таким образом, что видна промежность, точнее, растительность, но если бы волос не было, то в кадре это место заняли бритые половые губы, что, на мой взгляд, гораздо сексуальнее и возбуждающе. — Это не порнография, Курт. Здесь нет сексуального подтекста. Модели себя не трогают и не используют посторонние предметы. Естественность и натуральность. Мы показываем себя такими, какими нас создала природа. — Ты бы подпустила к себе мужчину, у которого длина волос на лобке больше члена? — От моего ответа зависит твоё будущее? Первым делом, как придёшь домой, побреешь лобок? — Это само собой! Я уже настроился на бритьё после увиденного! Разговоры ниже пояса, разговоры о личном, разговоры о желаниях и предпочтениях, которые в конечном счёте приводят к одному и тому же. Майем перелистнула фотографию на девушку с тёмными волосами: — Если бы это была я? — Нет. — Курт. — Мы живём в 21-м веке, Майем. Естественность вышла из моды. — Сняв с меня трусики, ты бы отказался от дальнейшего? — Нет, — я серьёзно посмотрел на неё. — Мне всё равно. — Это видно по твоим крикам. — Если я тебя захочу, то ни перед чем не остановлюсь. Мой голос прозвучал так, чтобы Майем правильно меня поняла. Она мне нравилась, но грань я переходить не буду. Она мне очень нравилась, но моей Майем не станет. Кто хочет трахаться со стариком? Правильно. Никто. В одиночестве я сходил на балкон покурить. Оранжевая футболка ещё не высохла. Может, через час, может, через два. — Знаешь, а мне тоже есть, что показать, — я взял с тумбочки телефон и подсел к Майем. — Ты же не из тех, кто фоткает урожай и природу? Первая фотография. — Это Эстер. Сейчас дочери — тридцать девять лет, но на снимке ей — тридцать четыре, и она беременна. — Вау… она миленькая и светленькая. Какой месяц? — Седьмой. Эси не хотела фоткаться, но я сделал это назло, захотел запомнить её беременной. Дом Томаса и Эстер, огород, на котором дочь собирала клубнику. Спортивные треники, вытянутая футболка и большой животик. Эси набрала десять килограммов за беременность и сбросила их со временем. — Она выглядит счастливой. — Ха-ха! Она выглядит злой! Эси гонялась за мной по огороду, чтобы я стёр эту фотографию. Следующий снимок. — Это Кира. Ей — девять месяцев. Я держал внучку, пока она бродила по дивану, хватаясь за спинку. Это вновь дом Томаса и Эстер. — У тебя кудрявые волосы. И нет белой бляшки на правой руке. — Угу. Во время беременности Эси шила. Они с Томасом знали, что родится девочка, и Эси хотела сшить дочери одежду на первое время. На фотографии маленькая Кира одета в клетчатое платье. — Её папа — шериф, а мама — литературовед, но кроха предпочитает проводить время с «дедой». Следующая фотография. Кира сидела у меня на коленях и держалась за руль. В то время Додж был не на ходу. Внучке — годик. Следующая фотография. Моё первое селфи — Кира на плечах. Следующая фотография. Двухлетняя Кира с моим пистолет. Разумеется не рабочим. Следующая фотография. Я держал Киру, чтобы она забросила баскетбольный мяч в кольцо. Задний двор Шульцев и хобби Томаса, которое не стало смыслом его жизни. Внучке также два годика. Следующая фотография. Кира бросала монетки в фонтан на главной площади. Следующая фотография. Нет, не фотография, видео. — Пуська моя маленькая! — мой голос. — Деда Курт! — трёхгодовалая Кира выскочила из автобуса с оранжевым рюкзачком за спиной, который я подарил ей на Рождество, и побежала ко мне на руки. Внучка крепко обнимала дедушку за шею, а я улыбался в фронтальную камеру. — Помаши ручкой, — вместо этого Кира поцеловала меня в щёку. Эстер поставила окончательную точку в отношениях с Томасом. Отныне она запрещает отцу видеться с дочерью. Следующая фотография. Я сидел на лавочке возле нашего с Эммануэль дома и курил, Кира «курила» рядом со мной спичку. «Настоящая Джефферсон» — так назвала Эси дочку. Следующее видео. — Сколько тебе исполнилось годиков? — мой голос. Кира показала четыре пальца. — Это сколько? — Четыре, — ответила внучка. — Как тебя зовут? — Кира. — А меня? — Деда Курт. Будь у меня Инстаграм, я бы выкладывал фотки и видео с Кирой, потому что больше ничего нет в моей жизни. — Ты в ней души не чаешь, — тихо сказала Майем. — А для чего нужны внуки? Чтобы их любить безмерно. Я всегда мечтал, чтобы меня любили безмерно, и получил эту любовь от Киры. — Они знают о твоей болезни? — Эси — да, Кира — нет. — А фотографии Эммануэль у тебя нет? Я перелистнул на снимок Эси, где она запечатлена в роддоме на выписке. Томас тогда работал, Гарет прикинулся занятым. Двух своих девчонок поехал забирать я. — Вот она. Такой я помню Эммануэль. Майем отдала мне телефон: — У тебя замечательная семья. Ты — отличный отец и дедушка. Я заблокировал айфон и уткнулся носом в щёку Майем, намекая на поцелуй. В чёрной сумке лежал фотоаппарат. — Есть моя фотка, твоя, но нет нашей. Майем сидела по центру дивана. Я взял зеркалку и забрался к левому подлокотнику. Майем подвинулась ко мне спиной и села между ног. — Не знаю, как его включать. Она забрала Никон и проверила настройки, перевернула, чтобы наши лица смотрели в объектив. — У тебя руки длиннее, тебе удобнее фотографировать. Я взял фотоаппарат и обхватил ногами Майем. Она откинула голову мне на грудь. — Готова? Сейчас щёлкну. — Чуть правее. Фотик ушёл в сторону. Она коснулась моей руки. В тот момент, когда лицо Майем оказалось напротив объектива, я нажал на затвор. Она раскрыла рот от удивления. Снова произошёл щелчок. — Подожди! Я вообще не была готова! Давай заново! — Ты прекрасно получилась. — Я своей головой полностью закрыла тебя. — Не закрыла. Проверишь фотки и убедишься. Майем смотрела на меня — её лицо в профиль перед объективом. Поцелуй и щелчок. Она так и лежала спиной на моей груди. Фотоаппарат запечатлел нас, наши лица и поцелуй. Плёнку можно выбросить, фотографии стереть, а настоящий момент живёт сейчас: в дальнейшем он либо останется в памяти, либо удалится навсегда. Для полного счастья мне не хватало тебя. Только ты поселишь жизнь в мой дом, где уже давно обосновалась смерть.