СОБОР. КНИГА IV. ☨ ПЕРВОРОДНЫЙ ФАНАТИЗМ ☨

Две бабки шли по рыночным рядам и сплетничали. — Говорят, Джефферсон нашёл себе бабу. — Правда? — Ага. Его видели с молоденькой блондиночкой. — Так, может, это дочь? — Нет. Все знают, как выглядит Эстер. Не будет же отец целоваться и обниматься с дочерью по-взрослому. — И что за девка? — Совсем юная, на вид младше Эстер. Дура какая-то. О чём думает? У Джефферсона же ничего нет. На что он её подцепил? — Все знают, кто такой Курт Джефферсон. — Н-да уж. Десять лет погоревал и вернулся за старое. До самой смерти будет по бабам лазать. — Ох, жалко девчонку. И куда она впутывается? Спрингвейл любил подсматривать за людьми. Я купила дешёвые кроссовки и джинсы, а также чемодан, потому что моего одного не хватит, чтобы увезти все шмотки. Два часа ходила по рынку, а Курта так и не встретила. Мы не виделись три дня: то я занята продажей, то он — ремонтом. Видеосвязь, которой мне мало. Картинка и голос не передадут сущность Курта. «Улица рабочих», дом 33. Участок обнесён кривым забором. Домашние животные не оповестили хозяина о прибытии постороннего. На заднем дворе грязный чёрный джип, полуразобранный. В этой машине дед фотографировался с внучкой. Дом двухэтажный, кирпичный, среднего размера, с длинной открытой лоджией. На углах кирпич отвалился. Вот-вот рухнут стены. Крыльца нет — три ступеньки и входная дверь. Ты курил здесь со мной. Почтовый ящик, от которого осталась дырка в земле. В саду деревья не цвели, огород зарос. В Спрингвейле лето, но в мире Курта постоянная дождливая осень. Лавочка под окном не стояла, а лежала. Здесь больше не сидели и не курили дед с внучкой. Дом Курта оранжево-грязный. Любимый цвет перестал быть ярким. Окошки в пелене — тусклую улицу видит из заточения бывший шериф. Звонка нет — провода торчали, кнопка отсутствовала. Сейчас всё решится. Я постучалась, но никто не открывал. Через пару минут передо мной появился Курт в пыльных джинсах, ботинках на толстой подошве и заправленной футболке болотного цвета. Лицо испачкано, тяжёлое дыхание, очки в прямоугольной оправе сдавливали нос. — Привет, — осторожно поздоровался Курт. — Привет. Гуляла по рынку, но тебя не увидела. — После процедур пошёл домой. Да и на рынке мне ничего не нужно. Точно! Сегодня у него химиотерапия! — Ты занят? — я оглядела его сверху донизу. — Да, Майем. Курт взволнован, нервирован. Опирался на дверной проём, но всё равно немного пошатывался. Зачем заниматься физическим трудом, если плохо себя чувствуешь? — Отдохнуть не желаешь? — Не хочу куда-то идти. Нет времени на отдых. — И пяти минут нет на меня? — Что ты хочешь, Майем? Ощущение, будто между нами ничего не было, словно мы стали чужими. Поцелуи, разговоры по телефону и нежные объятия испарились. Я достала из сумки конверт: — Ты дважды был у меня в квартире, и каждый раз я забывала отдать тебе фотки. Может, это и к лучшему, потому что к ним добавились последние. — Спасибо, — он забрал конверт. — Твой дом было найти просто. Эта улица отличается от других. Не дворцы, как у мэра, но домики недешёвые. — Здесь живут работяги, Майем. Каждый сам заработал себе на жильё. Укор в мою сторону? Я виновата, что мне достался разрушенный дом матери? — На что же ты заработал, Курт? Он отошёл, пропуская меня внутрь. Длинный коридор: на полу старый ковёр с серыми пятнами. Много крючков, но висит одна куртка. Банкетка для обуви пуста, рядом с ней пара чёрных адидасов. Когда-то дерево на стенах было покрыто лаком, а теперь — дырами. С потолка сыпались песок и мелкие камушки. В конце коридора лестница, под ней — кувалда. Перила держались на нескольких гвоздях, некоторых ступенек нет. Открытые вёдра с растворёнными сухими материалами, открытые упаковки ламината, открытые пакетики с гвоздями, шуруповёрт и дрель воткнуты в розетки. Курт начинал и бросал. Он открывал, включал и останавливался. В зеркале не отражалось моё лицо. Я не видела себя под ржавыми язвами и жирным слоем. Справа кухня. Деревянные ящики: половина без дверец, другая в налёте плесени и испражнениях паразитов. Кран в раковине заржавел — капли воды ударяли по железке раз в пять секунд. Рыжие тараканы ни на секунду не покидали столешницу. Крышка над плитой закрыта и, скорее всего, не открывалась. Пол на кухне отсутствовал, как и обеденный стол. Под ногами песок, в носу запах гнили. На жёлтом холодильнике когда-то были магнитики. Жёлтый цвет когда-то был белым. Окно забито ставнями, но дырки в досках говорят о карнизе. Провода на потолке, источника света нет. Холодильник: банка с солёными огурцами и белым мхом, пустая упаковка из-под кетчупа и каменная плитка шоколада, масло не в маслёнке, а в раскрытой упаковке. Морозилка, вероятно, пуста. Хлебницы нет, как и хлеба. Мусорное ведро полное. На гвоздиках три сухих ленты с мухами. В выдвижном ящике одна вилка, одна ложка и один нож. Из посуды — одна глубокая тарелка и одна кружка. Сковородки? Кастрюли? Чайник? — Как ты питаешься? — Меня угощает соседка. — Сам не готовишь? — Времени нет. — Знаешь, тут можно обойтись и без стола. Поставить по центру дополнительные тумбы и сделать типа стойки. На ней удобно и готовить, и есть. Для одного — вообще замечательно. Подобные кухни встретишь практически в каждом доме Америки. — А как без стола? Курт стоял поодаль со спрятанными в карманах руками. Он подобен своему дому — незаметный и неживой. — В столовую. Кухня — для себя, столовая — для гостей. Стульев нет. В этой комнате не готовили и не ели. Она гнила, её сжирали тараканы и мухи. — Звучит неплохо. Я подумаю над таким расположением мебели. Не подумаешь. Слева по коридору гостиная. Половина пола залита бетоном — следы от человеческих ног и маленьких лапок. Половина стен покрыта белой штукатуркой — поступающие с улицы лучи отражались от светлой поверхности, но комната ярче не становилась. Лампочка на потолке умиротворённо покачивалась. Старенький шкаф, не закрывающийся из-за обилия вещей. В доме никогда не было обоев — когда-то стены покрывали лакированные доски. Это гостиная, но в ней кровать. Я узнала деревянное изголовье — тут лежал Курт, когда мы впервые созвонились по ФейсТайму. Кровать новая — полиэтиленовая плёнка не снята с матраса. Постельное бельё лежало комом в углу комнаты. Неотделанные стены представлены в виде брёвен с комками грязи: серая, рассыпчатая глина с соломой и кусочками ткани уходила под штукатурку. Это крысиные гнёзда. Курт не избавлялся от них, а закрывал декоративным покрытием. Углы прожрали грызуны — только что в дырке промелькнула чёрная шерсть. Пахло мочой с потолка и экскрементами «домашних животных». В жизнь вошла мода облицовывать деревянные дома сайдингом. Курт не гонялся за новинками. Кожа кирпичная, скелет деревянный, органы бетонные. Курт не улучшал дом, а уничтожал. Скелет, как дерево, рассыплется, а кожу и органы не растащат грызуны. Курт кинул конверт на кровать. — Ты спишь в гостиной? — спросила я. — Это единственная комната, в которой можно спать. Второй этаж не предназначен для жилья, а в соседнюю протекает вода из туалета, она находится прямо под ним. Трубы что-то барахлят. Не нужно было обеспечивать Спрингвейл водой. Запах тухлой воды присутствовал. Образ красавчика не рушился. Рушился образ человека. Этот кошмар в жизни Курта появился ни за один день и ни за один год. Курт не ремонтировал дом, он медленно его разлагал. — А зачем ты вообще решил заняться ремонтом? В смысле, таким капитальным. Можно было обновить стены и пол, а ты и проводку меняешь, и основание всего жилища. — После смерти Эммануэль я не мог здесь находиться. Купил трейлер, оставил дом и ушёл жить в лес. В 2003-м бригада рабочих хреново проложила трубы, но мне было плевать. До 2008-о я не переступал порог. Всё изменилось, когда родила дочь. Не будет же дедушка приглашать внучку в лес. Я вернулся и решил выбросить все вещи, всю мебель. Первым делом — кровать, в которой умерла Эммануэль. Её одежда, её фотографии… не могу… Всякий раз Эси опустошала холодильник от сгнившей еды. Она выкидывала, а я покупал те продукты, которыми меня кормила жена. Набивал холодильник и ничего не ел. Когда Томас с Эстер развелись, дочь несколько месяцев прожила у меня, а потом уехала в Мэн, потому что поняла: маленькому ребёнку находиться в таком хаосе невозможно. К каждому приезду Эси и Киры я наводил порядок, а потом снова вещи занимали свои места. Тогда я решил, что ремонт — это вариант. Переделать от и до, дабы забыть смерть жены. И так происходит два года. За два года растворённая в ведре смесь под лестницей затвердела. За два года крысы прогрызли бетон. За два года в банке с огурцами выросла плесень. Два года Эстер и Кира не приезжали к дедушке. — То видео, на котором Кире исполнилось четыре годика, где снято? — В Мэне. Они не приехали ко мне, это я приехал к ним. — Когда они были в Спрингвейле последний раз? — В 2011-м. Два года назад. — Что на втором этаже? — Наша с Эммануэль спальня и комната Эси. — Ты поднимаешься туда? — Каждый день. Они не разрушены. Курт не притронется к мирам жены и дочери. — Посмотри, как классно стену заделал, — Курт показал на белое покрытие у меня за спиной. — Ровненько так, красиво. Вчерашний день ебался с ней. Утром проснулся, а стенка высохла. Класс. Что ты творишь с домом? Что ты творишь с собой? — А сегодня что делал? — В соседней комнате выравнивал стенку, смежную с этой. Я оглядела четыре стены: — У тебя здесь нет ни одной розетки. Провода должны прятаться либо под потолком, либо под полом, а вместо верёвочных выключателей света — кнопочные. — И какая связь? — Розетки, Курт. К чему у тебя подключён вайфай? — У меня его нет. Я не пользуюсь интернетом. — А телевизионный штекер? Курт оглядел стены: — Бля-я-я-я-ть… я забыл про телевизор. Ладно, выдолблю дырки и замурую провода. Вот так и происходило: он сначала делал, а потом рушил. — Курт, ты ходил к психиатру после смерти Эммануэль? Он загорелся: — Я не псих! Почему ты считаешь меня ненормальным?! Все говорили, чтобы я лечил голову, но я здоров, Майем! Живу так, как считаю нужным! Не требуется мне никакая помощь! — Курт надвигался с обезумевшими жёлтыми глазами, но желание отступить от него не возникло. — Оставьте меня! Оставьте меня в покое! Я нахожусь тут и никому не мешаю! Тут я и мой рак! Курт поселил здесь болезнь две недели назад, но дом болел десятилетие. — Ты не видишь меня в своём доме? Не видишь возле себя? — Мне — семьдесят, Майем! Семьдесят! А тебе — двадцать! Через год я подохну! Что ты хочешь? Развлечься?! Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Без проблем! — Курт хлопнул по джинсам. — Сейчас хочешь? Думаешь, я шучу? — он приблизился, и меня обдало лекарствами. — Думаешь, я уже не способен трахаться? И что дальше, Майем? Вдую тебе раз, два, три, и что дальше? А дальше ты уедешь, я отпущу тебя, потому что так происходит всегда. Мне всегда от женщин нужен только трах. Я получаю его, а затем остаюсь один. От меня уходят, и я остаюсь один. С высоты своего возраста я разучился любить. Любовь в мою жизнь приходит либо в начале, либо в конце, перед смертью. Влюблённость — болезнь, и она мучает меня вместе с раком. Любовь — галлюцинация, она преследует меня в виде серых глаз. Любовь — это вспышка фотоаппарата. Дом забирал у человека рассудок. Дом поглощал человека, и они вместе покидали этот мир. Курт сел на кровать, снял очки и спрятал руками лицо. — Я верю, что ты отремонтируешь дом. Я верю, что ты вылечишься от рака. Эти два события связаны. Одно не произойдёт без другого. Знаешь, что самое главное? Желание. В семьдесят лет ещё есть желание жить. Вопрос в том, ради кого ты хочешь жить? — Не хочу… не хочу… хватит! — Курт резко поднялся и подошёл. — Хватит указывать мне, что и как делать! Хватит заставлять жить по правилам! Это… это всё, — он обвёл руками комнату, — моё! Это моя территория! Нечего! Нечего приходить на чужую территорию без приглашения! Это чревато… у всего есть последствия! Паршивый! — Курт стукнул кулаком по виску. — Паршивый Джефферсон! — он со всей силы ударил по голове руками. — Мудак! Желтоглазый уёбок! Всегда им был! И сдохну ебланом! Ничто не спасёт меня… Ни лекарства… ни твоя… любовь, Майем. Вот и всё решилось. — Я продала дом, — на этих словах Курт застыл на месте и безошибочно умер. — Сегодня уезжаю. — Уезжаешь?… — звонкий, слегка прокуренный голос побелел, как раковая опухоль на правой руке. — Это всего лишь вторая стадия, Курт. Я в тебя верю, и подумай насчёт кухни. Он ловил каждое моё слово, и от каждого произнесённого слова жёлтые глаза содрогались. Нелюбимая Куртом обвисшая кожа шарпея обтянула лицо. — Прощай, Курт. Я смотрела на него и ждала ответ. Если первый шаг сделала я, то последний за ним. — Прощай, Майем. Его взгляд остался на том месте, где были мои глаза. Я ушла, слыша за спиной треск умирающего дерева. Мы осознаём страх одиночества в двух периодах жизни: когда мы маленькие, и когда мы старые, когда только приходим в этот мир и когда собираемся его покинуть. Детство Курта прошло без родителей, а в старости к нему не приезжали дети. Кирпич рассыплется, и забор упадёт. Лестничные перила со временем не удержат руку Курта. Банка огурцов с плесенью так и останется в холодильнике, а к трём лентам с мухами добавятся и четвёртая, и пятая. Он не выдолбит в стене дыры под провода и розетки. На бетон не ляжет ламинат. Крысы прогрызут обои. Курт наденет красивый костюм, но внутри него так и будет копошиться язвенная болезнь. Дом умирал вместе с хозяином. Рак поражал человеческое тело и стены, которые строил этот человек. Курт не выберется, не выберет жизнь. Он умрёт в кровати, и потолок обрушится. Это и будет концом. Мы так и останемся на глянцевых фотографиях: влюблёнными и счастливыми, порознь и вдвоём, незнакомыми и обнимающимися. Мы останемся на снимках, которые можно выкинуть. Запечатлеть момент способен не только фотоаппарат. Если ты сейчас видишь перед собой серые глаза, значит помнишь меня, потому что я вижу, как ты плачешь, хоть и остался далеко позади.