Дульсина Линарес: жизнь на краю пропасти

      Кампос жадно приник к её шее. Руки крепко держали женщину. Дульсина запрокинула голову, поддаваясь поцелуям. Слабый вечерний свет, пробивавшийся сквозь мутные старые окна, окутывал их фигуры, создавая ауру таинственности.       Вдова закрыла глаза, позволяя себе погрузиться в этот момент. Она чувствовала, как ее сердце заколотилось от желания, когда губы снова встретились в поцелуе - он был одновременно нежным и жадным.       Кампос отстранился на момент, чтобы заглянуть ей в глаза. В них отражались все чувства: страх потерять это мгновение и удовольствие быть вместе. С ним чопорная светская дама была другой: непокорной, но в то же время отзывчивой, раскрепощенной, горячей...       - Агустин.       Дульсина шептала его имя, словно это было заклинание. Агустин снова наклонился к ней, и их губы встретились с новой силой. Поцелуй становился всё более интенсивным. Кампос прижал её к холодной стене галереи; Дульсина ощутила, как её тело реагирует на его близость. Она чувствовала его дыхание на своей коже — горячее и шумное. Внутри вдовы разгорался огонь. Она обняла мужчину за шею, притягивая, хотя ближе уже было невозможно.       Агустин снова начал медленно спускаться по ее шее, оставляя поцелуи на коже. Каждое его прикосновение вызывало в ней дрожь. Линарес задыхалась от волнения, когда он добрался до ее ключиц, затем вернулся к губам, вновь погружая их в жаркий поцелуй.       — Я хочу тебя, — прошептал он, глядя ей в глаза.       — Я тоже, — откровенно ответила она горячим шепотом, который всегда сводил его с ума.       Агустин вновь прижал женщину к стене. Дульсина почувствовала, как его руки скользят по ее бедрам, поднимаясь вверх вместе с тканью юбки. Она задыхалась, когда он начал расстегивать пуговицы на ее коричневой блузке. Каждое движение вызывало трепет внутри, тревога забывалась и казалась бессмысленной блажью. Когда блузка наконец упала на пол, Дульсина осталась в легком шелковом топе, который лишь подчеркивал, а не прятал.       Агустин остановился на мгновение, чтобы насладиться зрелищем перед собой. Затем мужчина наклонился к ней снова и начал целовать плечи и шею, вызывая у вдовы мурашки по всему телу.       — Красивая… — прошептал он между поцелуями.       Дульсина не могла сдержать стона удовольствия; красивой её называли нечасто, хотя она все равно была весьма уверена в себе.       Кампос продолжал исследовать её тело своими руками и губами. Он опустился ниже, целуя её грудь через тонкую ткань топа. Дульсина зажмурилась от наслаждения; она снова чувствовала себя живой. Он медленно снял с плеч женщины бретельки топа и полностью открыл её грудь для своих губ.       Каждый поцелуй был полон страсти. Дульсина чувствовала себя уязвимой и сильной одновременно. Агустин снова поднял голову и встретил её взгляд. Их глаза говорили без слов — они были готовы отдаться друг другу полностью. Мужчина обнял её ещё крепче и прижал к себе так сильно, что она почувствовала его сердцебиение.       — Я хочу тебя здесь и сейчас, — произнес Кампос.       Дульсина кивнула, её сердце колотилось от волнения и ожидания. Ее тонкие пальцы расстегивали пуговицы его рубашки. Только не пускать мысли в свою голову... Не пускать никакие тревожные мысли.       Кампос снял куртку, рубашку и расстелил их на полу. То, что происходило между ними в этот раз, не было спланировано, не требовало особых условий и не могло называться просто животной страстью. В сильных объятиях этого великана Дульсина чувствовала себя защищенной от всего мира, несмотря на то, что раньше он сам был опасен. Женщина не могла объяснить свои чувства сама себе, но точно знала: это была не любовь, а что-то другое. Тревога настойчиво прокрадывалась внутрь, и Дульсина горячо отвечала на ласки, сама целуя Агустина в лицо, шею, прикусывала его за плечи, словно львица, гладила ладонями спину. Казалось - если отпустит, то случится что-то нехорошее.       Кампос не мог прекратить целовать все ее тело: когда снимал с нее одежду, стягивал колготки... Пол был жестким, поэтому Агустин присел на свою куртку и привлек Дульсину на себя. Она обхватила его за шею, и он начал мягко, ритмично входить в неё, придерживая бедра женщины. И это тоже было иначе, чем в прошлые разы: с какой-то особой нежностью.       Тем не менее Дульсина не позволяла себе раствориться в происходящем полностью: она не сводила глаз с Кампоса, словно бросая ему вызов. Ее лицо горело. Линарес шумно дышала, затем начала постанывать и запрокидывать голову, встряхивая рыжеватыми волосами. Последние лучи солнца оставляли на них свои отблески. Она двигалась в такт все быстрее и быстрее, а Агустин снова целовал ее всюду, куда получалось: в шею, ключицы, плечи... Он сам не мог объяснить себе, почему это происходит, и Дульсине тоже хотелось гладить все его тело, чувствовать его внутри себя, - не анализируя, почему.       Вдова была ненасытна. Даже в момент, когда её стоны стали громче, а тело пронзила дрожь оргазма, Линарес не останавливалась, продолжая активные движения бёдрами, и Кампос продолжал активно входить в неё в этой длинной и яркой разрядке.       После они долго сидели так, выравнивая сбившееся дыхание и прижавшись голыми телами друг к другу. Ни он, ни она даже не думали о том, что кто-то может появиться в этих полуразрушенных стенах. Лишь нарисованная женщина с портрета наблюдала за процессом своим проницательным взором.       ...Дульсина Линарес открыла глаза и вздрогнула. Голова, до этого лежащая на плече Агустина, поднялась.       - Надо идти, - произнесла Линарес голосом, в котором сквозило беспокойство.       - Почему? - тихо спросил он. - Тебе холодно?       Мужчина погладил её спину большой теплой ладонью. Посмотрел в глаза.       - Да, - проговорила Дульсина с волнением. - Мне не по себе. Странное чувство. Это меня пугает, хотя, как ты знаешь, я ничего не боюсь.       Кампос ласково убрал с её щеки прядь светло-каштановых растрепавшихся волос.       - Дульсина. Я тебя люблю.       Она посмотрела на него с недоумением. Глаза цвета лесного ореха раскрылись шире. Но через мгновение она покачала головой.       - Нет, Агустин. Не говори мне таких слов.       - Почему?       - Это так непохоже на тебя. Я никому не разрешаю говорить это.       - Я тебя люблю, - нарочно повторил он снова, не отрывая взгляда.       Дульсина вздохнула:       - Любовь приносит несчастье, пойми. Она мешает жить, убивает личность, разрушает все. Любовь связывает по рукам и ногам.       Кампос внимательно смотрел на неё и возразил:       - Любовь меняет в лучшую сторону. Кем я был, помнишь? - Он усмехнулся. - Нет, конечно, я не предлагаю тебе совместную жизнь и свадьбу - мы люди из разных слоев общества. Но, если бы весь мир встал против тебя, то я бы из духа противоречия взял тебя на руки и унёс. Ты не такая, как все.       Лицо Дульсины, только что разрумяненное от близости, приняло холодно-грустное выражение. Совсем как у той женщины с картины - молчаливой свидетельницы их диалога.       - Не надо, Агустин. Я не шучу. Я похоронила двоих мужей. А теперь запуталась. Я видела, как любовь ломает жизни и чужие семьи. И не хочу терять людей, которые имеют для меня значение. Я не могу тебе принадлежать, как и никакому другому человеку.       - Я понимаю, - произнес мужчина. - Я знаю.       Кампос аккуратно поднял Дульсину с колен и сам медленно встал. Она наклонилась и, поднимая свои вещи, начала одеваться. Кампос надел и застегнул рубашку.       - Я никогда не спрашивал тебя о личной жизни. Это не моё дело. Но наши тела говорят за нас.       Дульсина перебирала пальцами пуговицы коричневой блузки. Вдова промолчала, лишь опустила взгляд и подняла брови.       Окончательно одевшись, Линарес почувствовала, что находится совершенно не в том месте и не в то время. Холод снова пробрался под ткань и опять пробежал по телу.       - Агустин! - вырвалось у вдовы.       - Что случилось? - повернулся он к ней.       Женщина поёжилась.       - Мне все-таки не по себе. Отвези меня домой.       Он подошел и снова обнял ее.       - Ты можешь взять портрет.       - Спасибо.       Обратно они ехали молча. Казалось бы, свидание планировало принести приятные впечатления, но в сердце Дульсины царило беспокойство, и Агустин это понимал. Он не спрашивал, не лез в ее личную жизнь - в отношении мужчины к вдове Морено не было эгоизма. Эта женщина не принадлежала ему - только самой себе. Но Кампос любил - кажется, впервые в жизни, - и оттого не узнавал себя.       Дульсина смотрела в окно, внешне сохраняя спокойствие. Но у нее было ощущение, что на грудь легла тяжелая бетонная плита. Наравне с непонятным волнением ее не отпускали мысли о Леопольдине.       Что же происходит между ними?.. Ведь они не пара - в голове Линарес не могло уложиться то, что две женщины, тем более хозяйка и подчиненная - могут быть парой в прямом, семейном смысле. Или все-таки могут?.. Да, Леопольдина стала для Дульсины самой близкой подругой, человеком, которому та могла всецело доверять. И понимала, что тоже дорожит ею.       Но как объяснить ей то, что она, Дульсина, снова не удержалась от близости с Агустином Кампосом? Агустин вызывал у Линарес совсем иные эмоции. Он был воплощением всего мужского, чего Дульсина не получила со своими двумя мужьями: уверенности, силы, настоящей защиты и искренней заботы. А об интимной страсти нечего было и говорить - такого яркого обоюдного влечения Линарес не испытывала ни с кем. Считается ли это изменой или Лео, как и раньше, все поймёт? Дульсина не знала.       Машина остановилась. Женщина очнулась от своих мыслей, поправила причёску. Нужно идти домой и жить здесь и сейчас. Будь что будет.       Агустин повернулся и смотрел на нее.       - Мне жаль, что тебе так тревожно. Надеюсь, что все будет в порядке.       Он потянулся и поцеловал её. Дульсина расстегнула ремень безопасности.       - Я тоже на это надеюсь.       Кампос вышел, открыл ей дверь. Затем достал с заднего сиденья небольшой запыленный портрет.       - Держи свой подарок.       Тонкие пальцы обхватили раму. От этого рисунка веяло чем-то тёплым и близким.       - Спасибо, Агустин. Спасибо тебе за всё.       Вдова повернулась и, легко ступая на каблуках, пошла в дом.