Дульсина Линарес: жизнь на краю пропасти

      Будучи светской персоной и пользуясь уважением столичной элиты, Дульсина Линарес с юных лет имела привычку, не особо приятную для других людей ее уровня.       Она просыпалась очень рано и, не задумываясь о том, какой режим дня выстроен у потенциальных собеседников, могла позвонить кому-то даже в семь утра. Пригласить на торжество, сообщить новость, задать вопрос... Леопольдине и слугам приходилось подстраиваться под вспыльчивую хозяйку и вставать еще раньше.       Дульсина думала чувствами, действовала импульсами - этакая "горячая голова", хотя долгосрочные коварные замыслы она тоже умела строить блестяще.       Этим утром Линарес тоже проснулась ни свет ни заря.       - Леопольдина! - она позвонила в колокольчик. - Леопольдина!       За дверью послышались шаги. Экономика вошла в спальню со своей неповторимой и странной грацией:       - Да, Дульсина.       Женщина посмотрела на неё, приподнявшись на кровати:       - Есть новости? Никто не звонил?       Полные губы Леопольдины дрогнули:       - Нет, никто. Я бы сразу сообщила.       Вдова Морено потянулась к телефону на прикроватной тумбочке, тонкий палец уверенно покрутил диск.       - Пригласите агента Рочу.       - Я слушаю, - прозвучал серьезный мужской голос.       - Это Дульсина Морено. Как продвигаются поиски моей дочери?       - Доброе утро, сеньора Дульсина. Полицейские прочесывают город, и я уверен, скоро мы найдем девочку. Я сообщу вам сразу же, как только поступят новости.       Линарес рывком откинула одеяло и вскочила с постели, яростно прокричав в трубку:       - Да ничего вы не делаете! Вы полиция или кто?! Прошло несколько дней, а результатов ноль! Даже уличные банды быстрее бы нашли ее, я уверена!       Голос на другом конце провода не изменил своей спокойной интонации:       - Сеньора Дульсина, мы делаем все возможное. Мои люди не отдыхают ни минуты и ищут вашу дочь. Будем на связи.       В трубке раздались короткие гудки. Дульсина эмоционально бросила ее на аппарат, запахнула пеньюар на груди и нервно зашагала по спальне босыми ногами. Ее светло-каштановые волосы ниспадали на плечи и при каждом движении колыхались, как пламя. Сорвав пеньюар с плеч, женщина бросила его на спинку кресла и осталась в белой ночной сорочке. В карих глазах горел огонь, который мог бы сжечь весь этот дом.       - Где она, Леопольдина?! Где?! - голос Дульсины дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. Она остановилась у зеркала в позолоченой раме, схватила массажную щетку и принялась яростно расчесывать волосы, будто это могло привести её мысли в порядок. - Уже несколько дней! И ничего! Ничего!       Леопольдина, со спокойствием, которое казалось почти неуместным в этой комнате, стояла у бюро. Тем не менее она смотрела на хозяйку с тревогой, с которой смотрят на раненую птицу, не зная, как поднять её в небо.       - Дульсина, нужно ждать, - голос Леопольдины был тихим, но твердым. - Ты себя изведешь. Полиция делает все, что может. Ты же знаешь, они…       - Знаю! - Дульсина резко обернулась, щетка замерла в ее руке, а глаза сверкнули, как молнии в грозу. - Я знаю, что моя Паула где-то одна, а может, с моей сумасшедшей сестрой, а я тут сижу, как… как кукла в витрине! - Она швырнула щетку на туалетный столик, и та с глухим стуком ударилась о флакон духов. Стекло звякнуло, но не разбилось.       Дульсина подскочила к столику, схватила помаду - красную, как кровь, - и начала наносить её на губы, глядя в зеркало, но будто не видя себя. Ее движения были резкими, почти механическими. Она рисовала контур, но рука дрогнула, и помада слегка вышла за край. Дульсина стиснула зубы, вытерла ошибку салфеткой и начала заново. Ей нужно было быть готовой. Всегда. Вдруг позвонят. Вдруг скажут: «Мы нашли вашу дочь». Она должна быть безупречной - владелица компании, светская дама, потомок Линаресов, которая не сломалась.       - Может быть, принести чаю?       Леопольдина подошла ближе. Она положила руку на плечо Дульсины, но та дернулась, как от удара.       - Не надо, Леопольдина. Не надо меня успокаивать, - голос Дульсины сорвался, и она снова отвернулась к зеркалу, чтобы скрыть, как задрожали ее губы. - Я не хочу твоего чая. Я не хочу твоих «все будет хорошо». Я хочу только вернуть свою дочь, остальное меня не интересует.       - Я знаю, - Леопольдина не убрала руку, а только мягко сжала плечо. - И я тоже хочу, чтобы сеньорита Паула вернулась. Но ты как свеча, Дульсина. Горишь ярко, но, если не остановишься, от тебя останется только воск.       Дульсина замерла. Пальцы, сжимавшие тюбик помады, разжались, и он упал на столик с тихим стуком. Вдова посмотрела на Леопольдину в отражении зеркала. Лицо Линарес, обычно гордое, с высокой линией скул и надменным изгибом бровей, теперь было словно трагическая маска: глаза блестели от слез, которые она не позволяла себе пролить, а губы дрожали, несмотря на нанесенную помаду.       - Я не могу остановиться, Лео, - прошептала она, и ее голос был как ветер, который гонит сухие листья по асфальту. - Если я остановлюсь, я просто перестану существовать, - она вдруг схватила пудреницу, открыла её, но вместо того, чтобы нанести пудру, просто смотрела на своё отражение в маленьком зеркальце, будто искала там ответ.       Леопольдина вздохнула и, не говоря ни слова, взяла с кресла платье Дульсины — черное, строгое, с золотыми пуговицами. Она подала его хозяйке, словно желая быстрее помочь одеться и укрыть её от невидимого холода.       - Ты же сильная, Дульсина. И оставайся такой. Не для полиции, не для меня, не для братьев, которые ждут от тебя подвоха. Для сеньориты Паулы. Она найдется. Я верю.       Дульсина медленно повернулась к Леопольдине. Ее глаза, все еще влажные, теперь горели уверенностью, как у воина перед битвой. Она сняла сорочку, надела и поправила платье, провела рукой по волосам, возвращая их в порядок, и кивнула.       - Если позвонят, я буду готова, - сказала она, и ее голос был тверд, как сталь, но в нем все еще дрожала нота отчаяния. - А если нет… я сама переверну этот город, Лео. Клянусь.       Она подошла к окну, отодвинула штору и посмотрела на улицу, где солнце уже сияло, равнодушное к ее боли. Леопольдина осталась стоять у столика, глядя на вдову, и не сделала ни попытки подойти и прикоснуться: она понимала, что сейчас это не нужно.       Событие случилось лишь вечером. Не успела Леопольдина открыть дверь на настойчивый звонок, как в фойе широкими шагами вошел Агустин Кампос.       - Добрый вечер. Где Дульсина?       - Она... - манерно вскинула руку экономка, но в ту же минуту хозяйка сама уже спускалась по лестнице вниз.       - Агустин! Есть новости?       Он бросился к ней и взял ее за руку. Леопольдина отметила про себя, что на этот раз та не отстранилась.       Высокий, черноволосый, с густыми усами, которые делали его лицо одновременно суровым и притягательным, Кампос выглядел так, будто только что остановился после долгой погони. Его кожаная куртка скрипнула, когда он шагнул к Дульсине, донесся остаточный аромат табачного дыма, и в его голосе, низком, с хрипотцой, чувствовалась сдержанная, но властная энергия.       - Дульсина, собирайся. Прямо сейчас, - сказал он, глядя ей прямо в глаза. - Мои ребята наконец нашли ее. Паулу. Мы знаем, где она и та женщина, что ее сопровождает.       Дульсина замерла. Ее лицо, надменное, с заносчиво поджатыми губами, вдруг стало уязвимым, почти детским. Глаза расширились, рот дрогнул, и она почти прижалась к Агустину, но тут же остановилась, стараясь взять себя в руки.       - Паула? - голос Дульсины сорвался, стал тонким, как струна. - Жива? Она жива? Агустин, скажи мне, она цела? Где она? Кто эта женщина, это моя сестра Кандида? Куда нам ехать?       Вопросы сыпались, как бусины с разорванной нити, и вдова, не замечая, снова стиснула его запястье. Её пальцы, тонкие, с идеальным маникюром, дрожали. Она смотрела на Агустина так, будто он был единственным, кто знает все и сможет разрешить ситуацию.       Кампос положил свою тяжелую ладонь поверх ее руки, чуть сжал, успокаивая. Его лицо оставалось невозмутимым на вид, но в темных, почти черных глазах мелькнула тень беспокойства, и не за пропавшую девочку, а за женщину, стоящую перед ним.       - Она жива, Дульсина. Я бы сразу сказал, если бы это было не так. Мы с тобой оба прямолинейные люди. Женщина… мы пока не знаем, кто она. Я никогда не видел твою сестру. Но она держит девочку в доме на окраине Аскапоцалько, - он назвал адрес дома. - Мои люди узнали твою дочь по фото и описанию, она там. Но надо торопиться. Собирайся, поехали.       Дульсина отшатнулась, прижав руку к груди, будто сердце могло выскочить. Она повернулась, сделала несколько шагов к дивану за сумочкой, но тут же развернулась обратно, её волосы длиной до лопаток качнулись, как занавес в театре:       - Аскапоцалько? Но почему там? Кто же эта женщина? Агустин, а если это ловушка? - её голос дрожал, а брови сдвинулись, делая лицо почти трагичным. - Ты уверен? Твои ребята… они не могли ошибиться?       - Я доверяю им, - отрезал Агустин, но в его тоне не было раздражения, только твердость. - Дульсина, времени нет. Поехали. Мои парни сторожат их, но женщина может ускользнуть с девочкой.       В этот момент молчавшая Леопольдина приблизилась. Ее темные волосы были аккуратно уложены в каре, а серый костюм, как всегда, сидел безупречно, но в глазах экономки, обычно холодных и чуть насмешливых, мелькнула тревога.       - Можно, я поеду с вами? Если это правда, если сеньорита Паула там, я тоже должна быть рядом.       Дульсина резко повернулась к ней. Ее лицо, только что мягкое от волнения, снова стало сдержанным, хотя в глазах еще дрожали слезы. Она шагнула к Леопольдине, и ее каблуки гулко стукнули по паркету.       - Нет, Лео, ты останешься, - сказала она, и ее голос был одновременно властным и просящим. - Останься здесь. Вдруг позвонят полицейские. Вдруг Рикардо вернётся. Вдруг… - она запнулась, ее губы дрогнули, - вдруг Агустин ошибся, и моя Паула… моя дочь сама придёт домой. Кто-то должен оставаться здесь. Пожалуйста.       Леопольдина вздрогнула. Гордая Дульсина Линарес, которая никогда не просила, а добивалась, сейчас обращается к ней с просьбой. Однако лицо экономки, обычно спокойное, вспыхнуло, а пухлые губы обиженно поджались. Она посмотрела на Дульсину, потом перевела взгляд на Агустина, и в ее глазах мелькнула открытая неприязнь. Она ненавидела тот факт, что Дульсина доверяла этому мужчине больше, чем ей. Это было как укол, как крошечная игла, вонзающаяся в сердце. Но Леопольдина только кивнула - коротко, резко, - и отступила назад.       - Хорошо, - сказала она, и ее голос был сух. - Я останусь.       Дульсина не заметила этой горечи. Она уже повернулась к Агустину, опять схватила его за руку и потянула к выходу. Ее движения были порывистыми, почти лихорадочными, как будто она боялась, что, если остановится, надежда растает, как мираж. Агустин шел за ней, спокойный, но в его взгляде, брошенном на Леопольдину, мелькнула тень понимания. Он знал, что экономка ненавидит его. И догадывался, почему, но не был уверен.       Уже в дверях Дульсина обернулась, ее глаза блестели, а голос дрожал:       - Лео, мы будем по адресу, который назвал Агустин. Запиши его. Позвони и передай агенту Роче. Сейчас же.       Леопольдина только кивнула, стоя у стола, и ее пальцы сжали край скатерти так, что костяшки побелели. Она смотрела, как Дульсина и Агустин исчезают за дверью, и в груди росло что-то тяжелое, как камень. Она осталась одна в огромной гостиной, где запах белых цветов теперь казался приторным, а тишина - оглушительной.       ...       Солнце Мехико садилось медленно, будто нехотя, цепляясь за крыши особняков, где каждый дом был окружен коваными воротами и зелеными кустами. Светло-серый автомобиль Агустина Кампоса, длинный, с лёгкими царапинами на крыле, словно шрамами старого бойца, мягко вырулил из квартала, где жила вдова Морено. Двигатель урчал низко, уверенно, как зверь, знающий свою силу. Агустин сидел за рулем, небрежно держа сигарету в правой руке. Его черная густая челка чуть колыхалась, а рубашка, расстегнутая на три верхних пуговицы, открывала темную поросль на груди и золотую цепочку, поблескивающую в свете уличных фонарей.       Рядом на пассажирском сиденье находилась Дульсина Линарес и нетерпеливо смотрела в окно. Лицо выдавало волнение. Глаза, светло-карие, словно орехи, метались от одного прохожего к другому, будто искали подсказку в их лицах. Она не плакала - Линаресы не плачут, когда надо действовать. Но ее дыхание было неровным, и каждый вдох словно застревал где-то в горле.       - Быстрее, Агустин, - голос женщины дрогнул, но она тут же сглотнула, возвращая ему привычную сталь. - Мы теряем время.       - Спокойно, моя королева, - Агустин выпустил дым, не глядя на неё. - Я знаю эти улицы. Аскапоцалько - не лабиринт. Найдем твою девочку.       Он называл ее «королевой» без насмешки, с заботой и восхищением, но сейчас мелькнуло еще что-то - тень сочувствия, которую он сам, кажется, не замечал.       Дульсина стиснула зубы. Ей не нужна была его жалость. Ей нужна была Паула.       Машина скользила по бульвару, где пальмы отбрасывали длинные тени на асфальт. Мехико менялся за окнами: элегантные особняки уступали место более скромным домам, а затем - шумным рынкам и узким улочкам, где дети гоняли мяч, а женщины развешивали белье на балконах. Воздух пах бензином, жареной кукурузой и чем-то неуловимо тревожным, как новое предчувствие. Дульсина приоткрыла окно, и ветер ворвался в салон, растрепав ее идеально уложенные волосы. Она не стала их поправлять. Впервые за долгое время ей было все равно, как она выглядит.       - Ты уверен, что адрес верный? - спросила она, и ее голос прозвучал тише, чем ей хотелось. - Если это очередная твоя авантюра, Агустин, клянусь…       - Расслабься, - он бросил на женщину быстрый взгляд, и уголок его рта дернулся в полуулыбке. - Мои люди не ошибаются. А во мне можешь никогда не сомневаться!Девочка там, в Аскапоцалько. Простое место, не твои хоромы.       Дульсина отвернулась, глядя на проплывающие мимо вывески. Ее пальцы теребили золотой браслет на запястье.       Дорога становилась всё более оживленной. Автомобиль Кампоса лавировал между старыми легковушками и грузовиками, чьи кузовы были расписаны яркой рекламой. На перекрестке бедно одетый мальчишка лет десяти пытался продать им газеты, размахивая пачкой периодики. Агустин отмахнулся. А Дульсина смотрела куда-то вдаль, словно ее мысли были не здесь.       - Ты слишком много думаешь, - Агустин щелкнул зажигалкой, прикуривая новую сигарету. - Это тебя сжирает.       - Не тебе меня учить, - огрызнулась она, но в ее тоне не было прежней силы. Она чувствовала, как внутри все сжимается, как будто кто-то завязал узел на ее нервах.       Аскапоцалько встретил их гудками клаксонов и запахом угля из маленьких забегаловок. Улицы здесь были более узкие, дома - приземистые, с облупившейся краской, но живые, наполненные голосами и обрывками песен из радиоприемников. Длинный серый автомобиль Агустина смотрелся здесь чужаком, как ястреб среди воробьев. Кампос свернул на нужную улицу, и Дульсина выпрямилась, вглядываясь в номера домов. Сердце ее заколотилось так, что она слышала его стук в ушах.       - Вот он, - Агустин затушил сигарету в пепельнице и кивнул на пятиэтажный дом, стоявший чуть в стороне.       Здание было простым, аккуратным, для среднего класса: светло-бежевый фасад, местами потрескавшийся, с рядами узких балконов, на которых сушились простыни и стояли горшки с геранью. Окна первого этажа закрывали металлические решетки, а у входа, под навесом, двое мужчин играли в карты, попивая пиво из бутылок. Дульсина посмотрела на дом, и ее губы презрительно дрогнули. Это не ее мир. Ее Паула не должна быть здесь.       Агустин заглушил двигатель, и тишина обрушилась на них, как занавес. Он повернулся к Линарес, и впервые за всю дорогу его глаза смягчились.       - Мы приехали, моя королева.