Heyday

За один миг можно принять решение, которое не оставит жизнь прежней. Например, поцеловать девушку, по которой ты уже несколько месяцев сходишь с ума. Воздух в лёгких кончается у обоих. Они отрываются друг от друга, судорожно и громко вздыхая. Чан не позволяет Джиу отстраниться от себя. Джиу не позволяет себе сделать шага назад. Одно мгновение они посвящают осознанию только что случившейся то ли трагедии, то ли заветной мечте. Второе — вновь всплывающему во взгляде Джиу испугу и Чана — радости. Джиу смотрит, широко раскрыв свои пленящие всё больше зелёные глаза, и Чан не находит ничего лучше, кроме как совершенно по-идиотски улыбнуться ей. Его осеняет. Вот оно. Не к месту, не ко времени, совершенно неправильное и определённо нарушающее всевозможные правила — действие. Их поцелуй должен был стать самой большой ошибкой. Но сейчас Бан Чан смотрит в глаза Хан Джиу и понимает только две вещи: теперь он эту ошибку совершит ещё и не раз, а вместе с этим он больше эту юристку и на метр от себя не отпустит. В это же время две вещи понимает и сама Хан Джиу: во-первых, Крис кажется совершенно довольным тем, что они только что сделали. И это второе: ведь сделали они определённо огромную, просто невероятную, самых колоссальных масштабов ошибку. Девушка пытается открыть рот, чтобы сказать нагло улыбающемуся Чану, что им просто необходимо прямо сейчас забыть о том, что только что произошло, но вместо слов из неё вырывается… ничего. Сказать хотя бы что-то после такого долгого и явно весьма взаимного поцелуя было бы просто преступлением. Тем не менее глаза Криса со смесью вожделения и восхищения продолжают осматривать зацелованные только что им самим губы девушки. И ей это нравится. Но вместе с этим и пугает. Однако гораздо больше Джиу пугает звук хлопнувшей входной на крышу двери. Они поворачиваются в сторону выхода, но обнаруживают там лишь привычную картину в виде пустого бетонного островка перед входом на лаунж-зону. Затем они снова смотрят друг на друга. Теперь испуг искрится в глазах обоих. Кто-то только что видел, как Бан Чан самозабвенно целовал Хан Джиу в губы. Целовал, стоя прямо на крыше компании, которая им обоим это делать запретила.

***

Семь дней до поцелуя.

— Мне кажется, здесь слишком темно. — И душно. — Так откройте дверь, — почти раздражённо цедит Чанбин на жалующихся Сынмина с Минхо. — Мы не можем, — отвечает младший, — у нас же тут тайная встреча. Никто не должен знать, что мы здесь. — Дурак, мы пикнули карточками на входе, когда зашли в компанию. Вся охрана и система безопасности в курсе, что мы здесь, — хихикает Минхо. Сынмин улыбается, прикрывая рот, и второй рукой пихает танцора в плечо. Минхо опускается к подлокотнику дивана, на котором они сидят, и продолжает тихо смеяться. — Может быть, это были не мы, а какие-нибудь менеджеры с нашими карточками, — продолжает игру Сынмин. — Ага, — оперевшись на локоть, высмеивает его Минхо. — Твою долговязую фигуру узнает любой таракан в агентстве. Сынмин снова тянется к парню, чтобы ударить, но тот лишь продолжает хихикать, закрывая лицо руками. Чанбин, работающий за макбуком, поворачивается в кресле и шёпотом чеканит: — Давайте не разносить студию. Мы здесь вроде по делу. Парни останавливают свою импровизированную игру и нехотя усаживаются на диване ровно. — Мы не обсудили, что скажем Джиу: откуда мы знаем, что Кван её домогался? — спрашивает Сынмин. — Я не хочу скрывать, что знаю это. Я бы даже сказал, что у меня есть к ней пара вопросов. На ноты укора в его голосе Чанбин поджимает губы. Зато неожиданно отвечает Минхо: — Сказать о домогательствах не так просто, как кажется. Даже своим самым близким людям. Он поворачивается на младшего с таким серьёзным взглядом, что внутри Сынмина что-то сжимается. Он вдруг физически ощущает, что Минхо знает, о чём говорит. Тонкая узловая верёвка спускается вниз по горлу, царапая его стенки и закручивается где-то в груди. Неприятно. — Но я бы успокоил её, — пытаясь проглотить невидимый жгут, шепчет Сынмин. — Я-то никогда Джиу не осуждал. Это явный укор в сторону Чана. Сынмину на самом деле обидно, что его фактически уже лучшая подруга, поделилась этой ужасной новостью именно с Чаном, а не с ним — человеком, которого она знает едва ли не с первой недели работы в компании. Она пришла и рассказала тайну Бан Чану, потому что посчитала его более достойным знать это. А Сынмина почему-то — нет. Уколы ревности и боли за подругу пронзают его и смешиваются в новое неприятное ощущение в груди. — Она винит за это себя. А рассказав тебе, стала бы ещё больше винить себя за то, что взвалила свою слабость на друга, — спокойно договаривает Минхо. Его слов хватает, чтобы Сынмин опустил глаза в пол и глубоко о чем-то задумался. Вслед за ним то же самое делает и сам танцор. — Чан сказал, что сам объяснит Джиу ситуацию. Она придёт уже зная, что мы все в курсе, — прослушав диалог ребят, сообщает Чанбин. Две пары глаз тут же поднимаются на него. — То есть сейчас?... — вскидывает брови Сынмин. — Сейчас Чан забрал Джиу из дома и везёт сюда, — кивает Чанбин и делает паузу, осматривая обоих. — По дороге он расскажет ей о том, как обстоят дела и чего мы все здесь хотим. Зайдя к нам, нуна будет в курсе, что мы всё знаем. Хотя свет в студии Чана и не особо яркий, Чанбину прекрасно видно, как быстро бледнеют лица ребят. Он не может скрыть улыбки. — Смешно тебе?! — вскидывает брови Минхо, шипя на рэпера. — Ты тоже получишь от неё! — С чего нам вообще получать от неё? — поворачивается Сынмин на Ли Ноу. — Мы не виноваты за то, что у нас есть уши. Это Чан виноват, что шевелит языком не там, где надо! И вообще, — растерянно делает паузу он, — никто за язык его не тянул направо и налево рассказывать о том, как там обстоят у них с Джи дела! Проницательные глаза Минхо сверкают в блеклом свете студии. Один уголок рта приподнимается, рисуя на лице едва заметную ухмылку. Он всё понял. — Чану не привыкать получать от нуны, — хихикает в это же время Чанбин. — Так что если он придёт с синяком на теле, будем считать, что он получил это наказание за нас. Все трое улыбаются, блаженно представляя, как Джиу мстит лидеру за все ужасные слова, которыми он строго ругает их на репетициях. Атмосфера в тесной комнатке смягчается. — Может всё-таки хотя бы ненадолго откроем дверь? — снова жалобно просит Сынмин. — Ладно, — выдыхает Минхо, откидываясь на спинку дивана, — пока Чана и Джиу нет, можем и правда хотя бы немного проветрить комнату. — У меня только один вопрос, — вставая со стула, кряхтит Чанбин, — почему мы не включим кондиционер? Он берёт со стола пульт и, поворачиваясь к друзьям, задорно вертит им перед их озадаченными лицами. — Тогда у меня второй, — прочищая горло, вдруг подхватывает Минхо, — какого хрена мы всё это время шептались? Затянувшееся молчание вместе с переглядыванием Минхо и Чанбина прерывается фырканьем младшего: — С каждой минутой я всё меньше верю в то, что мы сможем придумать хоть что-то дельное. — Нас целых, — Чанбин ненадолго зависает, подсчитывая про себя количество тайных соратников, — пять голов! — раскрывая ладонь, воодушевлённо показывает он все пальцы Сынмину. — Без обид, но полноценных голов здесь дай бог четыре набежит, — откидываясь на спинку дивана вслед за Минхо и прищуривая глаза, тянет он. — С чего бы это? – включая наконец кондиционер, интересуется рэпер. Минхо в этот момент лениво потягивается и двигает лопатками из стороны в сторону. Кажется, от одного писка пульта в комнате становится на порядок свежее. — Ну-у-у, — тянет Сынмин, вытягивая перед Чанбином открытую ладонь, — я — это целая голова, — он загибает первый палец, — Минхо вполне себе пока что тоже, — загибает он второй, косясь в его сторону. — Эй, я ведь и стукнуть могу, если это необходимо в целях воспитания! — прервав свой едва начавшийся зевок, возмущается тот. Впрочем, выходит наигранно. Мысленно Минхо находится совершенно в другом отрезке времени: в том, где при хорошем раскладе начавшие встречаться Чан и Джиу сталкиваются с абсолютно неожиданными чувствами от их общего младшенького Сынмо-я — бесшумно истребляющей его внутренности ревностью. Он точно знает: Сынмин может долго скрываться, притворяться и цеплять на себя всевозможные маски. Но в конечном счёте либо его раскроют, либо он раскроется сам. И момент для этого будет самый неподходящий. Сынмин тем временем на возражение Минхо лишь ухмыляется и, поворачиваясь обратно к Чанбину, продолжает разъяснения: — Джиу — тоже голова вполне себе целая… Хотя, если бы её моральное состояние было получше, она бы и за две сошла… — ненадолго задумывается он, и, ободряемый кивком Чанбина на хвалебный отзыв о юристке, заканчивает фразой, после которой рэпер тут же отталкивается от стола, замахиваясь: — Вы с Чаном оба тянете только на половину голов, так что получается всего четы… Ай! Он со смехом прикрывается от тяжелой ладони Чанбина, норовящей вмазать по молодой голове подзатыльник. Минхо, сидящий рядом, бровью не ведёт и, по-прежнему лениво откинувшись на спину, наблюдает за потасовкой с кошачьей ухмылкой. Под ругань возмущённого рэпера Сынмин заливисто смеётся, быстро вскакивает с места и пытается проскользнуть к выходу из студии. Но дверь издаёт писк приложенного ключа и открывается, представляя взгляду троицы оставшихся гостей их тайной встречи: Чан держится за ручку, пропуская внутрь Джиу. Она, застыв в проходе, с искренним удивлением таращится на уже заломившего Сынмину руку Чанбина. — Джи! — прикрикивает он, корчась от боли со смесью радости и отчаяния, когда видит подругу. — Нуна… привет? — неловко улыбается Чанбин. Но его крепкие руки вполне себе ловко продолжают заламывать совсем не крепкую младшего. — Всё, отпусти его, мы же не одни, — недовольный Бан Чан проходит в студию первым, тут же утягивая Чанбина за локоть от Сынмина. Пусть Джиу совсем им не чужая, укоренившаяся в сознании лидера едва ли не с дебюта привычка не давать посторонним видеть их ссоры и драки до сих пор берет верх. Он, нахмурив брови, строго смотрит на друга. Чанбин хмурит свои в ответ. Джиу в ту же секунду оказывается возле Сынмина, разминающего больную руку. — Что случилось? — осматривая его, спрашивает она. — Тебе пора научить его вежливо разговаривать со старшими! — раздаётся за спиной Джиу крик недовольного Чанбина. Смесь укора и шутливости в тоне его голоса окончательно убеждает и её, и стоящего рядом с Чанбином Криса в явной несерьёзности происходящего. Да и пары секунд хватит, чтобы понять: Чанбин бы никогда в жизни не причинил вреда ни Сынмину, ни кому бы то ни было ещё в группе. Просто времена нынче тяжёлые, все роли в группе и компании то и дело переворачиваются вверх дном: уже не так просто понять, кто шутит, а кто ссорится, — кто дружит, а кто подлизывается. Кто любит, а кто притворяется. — Едва ли это в моей компетенции, — хмыкает Джиу, поворачиваясь к рэперу. — В её компетенции, — коверкая английское слово, ехидничает из-за спины юристки Сынмин, — держать Чан-хёна в узде. — Я смотрю, как только Джи рядом, ты начинаешь чувствовать себя безнаказанным, — стоящий рядом с Чанбином Крис вытягивает шею, угрожающе растягивая слова. — На правду не обижаются, Чан, — тут же вступает в разговор сама Джиу, принимая сторону своего друга. Он закатывает глаза, тяжело вздыхая. Опять эти двое за три секунды извели его парой фраз. — Я так понимаю, если я ничего не скажу — вы будете продолжать это вечно, да? Голос Минхо звучит не громко, но достаточно чужеродно-спокойно, чтобы все четверо повернулись на него. Устав с неизменно расслабленным видом наблюдать за уже почти разделившимися на два лагеря сторонами, он вскидывает руки: — Предлагаю приступить к делу. Время половина десятого, а мы находимся в компании, причем едва ли по своей воле. — Не знаю, — проходя внутрь и беря из угла складной стул, хмыкает Чан, — мне быть в компании нравится. Он ставит его рядом с крутящимся креслом и поворачивается к Джиу, кивком предлагая присесть. Когда она в узком проходе протискивается между Сынмином и Чанбином и собирается занять складной стул, Чан мягко отодвигает её в сторону своего кресла. Она едва заметно улыбается, занимая комфортное лидерское место. Чан садится рядом с ней. — Садитесь, — кивает он тем временем на диван, смотря на Чанбина с младшим. — Самое важное скажу сразу: у нас всех теперь одинаковая информация. Джиу знает то же, что мы все, а вы все — то же, что я и Джиу. Минхо не сдерживается, закатывая глаза. То, как Бан Чан филигранно вплёл себя в структуру жизней их группы и Джиу одновременно раздражает и заставляет порадоваться. Ведь теперь жизнь Криса действительно смешана не только с группой, которая долгое время была ему единственной семьей, заменив ту, что осталась в далёкой Австралии, но и с ещё одной персоной, которая незаметно схватилась за лидера и стала единственным человеком, ради которого он оказался готов сорваться на члена своей названной семьи. И это хорошо. Минхо редко любит использовать такие однозначные категории, ведь всё в жизни людей относительно. Но в отношении юристки он готов сказать точно: появление Джиу в жизни Чана — хорошо. Теперь осталось её в ней удержать. — Итак, — Чан потирает руки, — с чего начнём? — Давайте с рассказа Чанбина, — предлагает Сынмин. — Ты же поговорил с Хёнджином? — поворачивается он к другу, сидящему на диване. Чанбин опирается локтями на колени и грузно вздыхает. — Поговорил… — Чувствую, результат нас не порадует, — недовольный то ли тем, что ему пришлось подвинуться, чтобы две новые задницы уместились на диване, то ли тем, что разговор предстоит, очевидно, долгий, сжимает губы Минхо, снова оперевшийся о подлокотник дивана и еле удерживающий уставшую голову ладонью. — Ну, есть и плюсы… — неуверенно тянет рэпер. Его тут же прерывает Чан: — Давай сначала историю. А потом уже решим, есть в ней плюсы или… — Мы в полной жопе, — закинув ногу на ногу и опустившись в кресле максимально низко, пессимистично заканчивает за ним Джиу. Минхо хмыкает. Сынмин озабоченно смотрит на подругу: ему видно, что она шутит, но настроена на негативный исход. Чан за подлокотник поворачивает Джиу к себе лицом. Она смотрит на него, скрестив на груди руки. — Мы никогда не будем в полной жопе, — наставнически говорит он ей. Джиу закатывает глаза. — Извини. Вы не будете, а вот я — вполне себе. Чан поджимает губы. Вообще-то девушка права: если они сейчас ничего не придумают и не сделают — худшее, что их ждёт — натянутые отношения в группе и ссоры с Хёнджином. Но в конечном счёте, он уверен — они все помирятся. А вот Джиу может получить какой-нибудь выговор, если вовсе не увольнение за какую-то выдуманную причину. Или, того хуже, Кван будет продолжать лезть к ней и в один день позволит себе… — Honey, don't be hasty, — тихо говорит он, протягивая ладонь с подлокотника к её предплечью. Джиу действительно смягчается, опуская глаза и выдыхая сковывающее тело напряжение. Никто в студии решает не шутить над тем, что Чан назвал её «милая». Все поняли: на несколько секунд перед ними показалось настоящее отношение лидера к девушке. Даже она сама не стала делать замечание, хотя просто терпеть не может эти прозвища, потому что считает, что Бан Чан чуть ли не каждую юбку в компании хоть раз в жизни да назвал милашкой. Он не называл. Это слово Крис приберёг для Джиу. Чан тем временем, выдохнув, пододвигает стул с Джиу ближе к себе. Она приободряется и даже выпрямляется, приготовившись слушать. — Я начинаю, — прочистив горло, оповещает всех присутствующих Чанбин.

~

Дверь в комнату Хёнджина приоткрывается. — Привет? — просовывая голову в тёмное пространство, больше спрашивает, чем говорит Чанбин. Полоса света ярко контрастирует с полной темнотой убежища Джинни. Почти полной: лицо самого парня вполне видно благодаря светящемуся экрану смартфона. Он поднимает на Чанбина глаза, выжидает несколько секунд, явно прислушиваясь к посторонним звукам ребят за дверью, но, не обнаружив их, расслабляется и с едва заметной улыбкой наконец отвечает: — Привет. Чанбину ответ кажется слишком сухим. С другой стороны, требовать от Хёнджина дружелюбия сейчас было бы как-то эгоистично. — Я зайду? — спрашивает он для проформы, уже протискиваясь внутрь. — Ну и темно у тебя, прям глаз выколоть! Хёнджин с явной неохотой отталкивается от кровати и садится, включая торшер. Приятный жёлтый свет озаряет пространство. И в глаза Чанбину бросается полотно, прислонённое к шкафу: картина, которую Джинни нарисовал явно сам. И ни одной хоть сколько-нибудь доброй мысли она ему не внушает. Сам холст не особо большой: примерно тридцать на двадцать сантиметров. Но на фоне тёплого и относительно светлого древесного оттенка шкафа творение Хёнджина выглядит тёмным пятном. Бесспорно, красивая: тёмно-синий фон, нанесённый широкими мазками разной яркости, похож на ночное небо. Но на нём нечто ещё более тёмное и устрашающее: абсолютно чёрные и голые ветви дерева. По тонким полосам Чанбин угадывает в нём вишню. Всего ствола не видно, на картине изображены лишь голые сухие ветки. Больше ничего. — О, красиво, — кивает в сторону холста Чанбин, сглатывая. — Ты будешь дорисовывать на ней цветы? — Нет. Ответ односложный. Хёнджин подтягивает к себе одну ногу и выжидающе смотрит на друга. — Листья? — вскидывает брови он. — Сочный зелёный будет круто выглядеть на фо… — Нет. Хёнджин прерывает его на полуслове. Чанбин понимает, что к разговору парень явно не расположен. Но поговорить им надо, потому что он за младшего беспокоится, потому что он за всю группу беспокоится тоже и потому что он беспокоится за Джиу с Чаном. И прямо сейчас от того, насколько хорошо он сможет убедить Хёнджина в том, что лидер их вовсе не самый ужасный монстр на планете, юристка подставить их не хочет, а оставшиеся мемберы вовсе не рады его безвременному ресту, зависит больш​​áя часть успеха их плана по его возвращению в адекватное состояние. — Это дерево никогда не зацветёт, — вдруг отвечает Хёнджин, поворачиваясь в сторону холста. — Оно засохло. Теперь его цель — отпугивать путающих по ночам его несчастное мёртвое тело с паучьими лапами людей. На это уже ничего не отвечает Чанбин. Ему ясно, что Хёнджин имеет ввиду не только дерево. — Ты что-то хотел? — уже гораздо более дружелюбно спрашивает он друга. — Если ты собирался предложить поесть, то я не хочу, спасибо. Чанбин улыбается. Он знает, что Хёнджину гораздо тяжелее отказывать или общаться грубо именно с ним. Несмотря на частые перепады настроения парня, на выплескивание им своих проблем при помощи некрасивых шуток над мемберами, которые периодически касаются и самого Чанбина, Хёнджин обожает его. Рядом с Чанбином он чувствует себя принятым. Рядом с Чанбином он чувствует себя нормальным. А для айдола, вечно таскающего на себе маску, чувствовать себя нормальным человеком очень важно. — Я хотел рассказать тебе сплетню. Заговорщические улыбки появляются в этот момент на лице обоих. Ещё один способ подобраться к Хёнджину ближе и завоевать его любовь больше — это делиться с ним разными историями, которые попадаются тебе тут и там. Джинни тот ещё сплетник. Он просто обожает слушать о том, что происходит в жизни у стаффа, у артистов и у других коллег в индустрии. Приятно слышать, что ты не самый ужасный человек на земле. И голова разгружается. — И чего ты всё ещё стоишь среди комнаты? — хлопая по кровати рядом с собой, подзывает его Хёнджин.

~

— Что?! — выпрямляется струной Сынмин, поворачиваюсь на Чанбина. — Вы с Хёнджином сплетничаете про нас? — Я не говорил, что мы сплетничали про вас, — Чанбин вскидывает руки. Тон голоса ползёт ввёрх: — Мы просто… сплетничаем про все интересные события. — Да уж, конечно. Едва ли теперь Сынмина возможно убедить в том, что рэпер не обсудил с Джинни каждую его мелкую шуточку. Но за Чанбина вступается продолжающий растекаться на подлокотнике дивана Минхо: — А то вы с Джиу в кафетерии компании вечно шепчетесь о важных делах, да? Сынмин откидывается на спинку дивана, чтобы увидеть наглое лицо старшего и, найдя его, угрожающе щурит глаза. — Может и о делах. Вот и шепчемся. — Ага, — усмешка вырывается из груди Ли Ноу, — а хихикаете вы во время этого в целях конспирации, чтобы никто не понял, что ваши разговоры на самом деле очень серьёзные. Сынмин сжимает губы. Минхо его обыграл. Джиу на это лишь добродушно улыбается, покручиваясь на стуле. Чан, закинувший пятку на колено, сжимает голень рукой и смотрит на ребят с осуждающим выражением лица. Это выражение в их сторону он допускает частенько: если вовремя не пресечь их, то подколы могут длиться вечность. Поэтому долго за ним ждать не приходится: — Ребята, так или иначе сплетничают все. Вообще не понимаю, к чему нам на этом заострять внимание. — Вот именно! — подозрительно поддерживающе отвечает Минхо. И Чану становится понятно, почему это казалось подозрительным с самого начала, когда он произносит следующую фразу: — Джиу и Чан в студии по столько часов тоже явно не договоры и сведение наших песен обсуждают. Стальной взгляд Криса ярко контрастирует с хитрой ухмылкой Джиу. Только что Минхо вышел победителем из обоих разговоров. — Ладно, — вздыхает Чанбин, чувствующий, что если теперь он не остановит Чана и Минхо, их перепалка тоже будет длиться вечность, — я рассказал ему бесполезную историю о стаффе с Кингдома, чтобы плавно подвести к теме. Только совсем не бесполезную историю он рассказал Джинни. Но ребятам это знать не обязательно.

~

— Помнишь визажистку, которая всегда хорошо выделяла черты лица Чана и красиво красила меня? — Айя, кажется? — хмурится Хёнджин, вспоминая. — Да, — кивает Чанбин. — О ней сплетня? — глаза парня загораются. — Она стала встречаться с кем-то из айдолов? Или с кем-то из нашей группы? — последний вопрос он задаёт с восторженным придыханием. Хёнджин обожает сплетни. Но больше всего он обожает сплетни о парочках. И Чанбин это знает. А что может быть лучше, чтобы выстроить доверительный разговор, чем сплетня о любви? Только честная сплетня о любви. — Это про Айю. И меня. Рот Хёнджина открывается в немом то ли восхищении, то ли ужасе. Но, судя по загоревшимся глазам, дело скорее в первом. — Я, скорее, хотел тебе даже не рассказать сплетню, а поделиться новостями и спросить совета… — плавно переводит разговор в более душевную сторону Чанбин. Хёнджин увлечённо кивает. Следующие десять минут Чанбин уделяет полному неожиданных для Хёнджина подробностей об Айе рассказу. Парень слушает его внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы. — В итоге несколько месяцев назад, я как-то посмотрел на неё и заметил последнюю, убедившую меня кое в чём вещь: я увидел, как Айя постоянно включена в процесс съёмок. Она не просто смотрит на выступления, не ходит туда-сюда и не болтает с айдолами. Если у неё есть возможность — она всегда стоит где-то среди стаффа с огромным косметическим поясом наперевес и ждёт подходящего момента, чтобы поправить нам макияж, если это потребуется. Хёнджин лишь кивает, хлопая глазами. То, как трепетно Чанбин отзывает об Айе, в каких подробностях он видит всё, что она делает, поражает его. Как он по одному выражению её лица понимает, насколько она устала, выглядит очень милым. — И самое интересное, — с почти детским восторгом продолжает Чанбин, — она всегда помогает другим визажистам. Она может поделиться своей кисточкой, запасным спонжем или салфеткой, если вдруг на площадке у другой девушки их нет. Ты представляешь?! Хёнджин не сдерживается от улыбки взрослого, которому ребёнок объясняет, насколько интересную он с друзьями придумал игру в детском саду. — Ты сам знаешь, что многие из девочек, которые нас красят, не любят помогать друг другу. Гораздо выгоднее подойти и сделать что-то самой, показав всем, что у тебя, в отличие от коллеги, при себе есть нужные инструменты. Айя не такая, — гордость в голосе Чанбина переливается уже через край, — она всегда помогает девочкам и молча отходит в свою сторону. — И когда ты это увидел, ты окончательно понял что? — желая услышать долгожданную кульминацию, подводит его к итогу Джинни. Чанбин глубоко вдыхает. Он недолго собирается с силами, прежде чем произнести то, что ещё ни разу не осмеливался озвучить вслух: — Я понял, что она мне нравится. — С ума сойти… — мотает головой Хенджин, продолжая радостно улыбаться, — наш Со Чанбин влюбился. Да в кого! — В кого? — хмурится друг. Хёнджин наклоняется к нему ближе, щуря глаза: — В самую настоящую красотку, — шёпотом отвечает он. Смущённая улыбка появляется на лице рэпера. Да, Со Чанбин влюбился в настоящую красотку. Которая оказалась к тому же доброй, отзывчивой и очень жертвенной девушкой. — Вы уже сходили на свидание? — спрашивает Хёнджин. Он отрицательно мотает головой. — Нет, я ещё никак не показывал ей свои чувства. — Но почему? — искренне расстраивается Джинни на такой ответ. Он уже был готов услышать больше о личной жизни друга. Но вот друг почему-то к этой личной жизни оказался не готов сам. — Сейчас не самое лучшее время, — Чанбин сцепляет руки в замок и смотрит в пол. — Расписание трудное, тебя на шоу не хватает, Чан из-за всего этого стрессует и, как ты видишь сам, не справляется. Всем сейчас плохо. Ни к чему сейчас отношения. Хёнджин смотрит на парня, и ему почему-то становится искренне жаль Чанбина. Он и без того жертвует многим ради комфорта других, но теперь он готов пожертвовать даже своей симпатией. И только потому что Бан Чан не может справляться со своими обязанностями. И почему? Потому что сам занят шашнями с другой. — Тебе стоит перестать заботиться о других и хоть раз обратить внимание на себя, — тихо говорит Хёнджин. — Особенно тебе стоит перестать думать о состоянии Чана. Это вроде как наоборот его обязанности — думать о нас. — А о нём кто подумает? — тихо спрашивает Чанбин. Он продолжает сверлить взглядом пол. Но тон голоса остаётся тёплым и добрым. Вопрос Чанбина звучит риторически. Кто позаботится о том, кто заботится обо всех? — Я всё равно не могу сказать, что Бан Чан справляется, — Джинни тоже переводит глаза в пол. Он впервые произнёс это перед кем-то из мемберов вслух. Чанбин смотрит на него со смесью понимания и боли. — Даже обезьяны падают с деревьев, — с приободряющей улыбкой тихо говорит он. Хёнджин тут же поворачивается к нему лицом. — Иногда эта обезьяна может упасть прямиком на другую. Больно будет обеим. Ответ Чанбину вполне ясен. Он тяжело вздыхает и потирает ладонью колено. Облизывая губы, Чанбин пытается как можно быстрее сложить мысли в голове так, чтобы ответ Хёнджину вышел честным, но мягким. И решает, что в данном случае смесь понимания и правды будет лучшим орудием. — Когда тебя отстранили… — делая паузы между фразами, он начинает объясняться, — Чан сразу вступился за тебя перед Джиу. Ты сам это знаешь. Мы все были шокированы тем, что она сделала. Хёнджин сглатывает. Он смотрит другу прямо в рот, боясь услышать заветное «но». — Но потом мы услышали версию самой Джиу, — оправдывает его ужасные догадки Чанбин. — Некоторые засомневались в твоей правоте. Но не Чан. Он поддержал тебя без единой мысли о том, что ситуация могла быть… — ему снова приходится сделать паузу, чтобы подобрать не обидное для Хёнджина слово, — двоякой. — Но она не была такой, — Хёнджин выпрямляется на кровати и маленьким толчком впервые отодвигается от Чанбина. Плохо. Это очень плохо. Чанбин поджимает губы: — Джинни, ты знаешь, что я всегда тебя поддерживаю, так? — он смотрит на парня исподлобья, брови ползут вверх в поисках одобрения. Хёнджин упирается ладонями, проминая матрас всё сильнее. Он тоже смотрит исподольбья. Но взгляд враждебный, напуганный. Чанбин облизывает губы. Надо правильно подобрать слова, только и всего. Только и всего. Мда. Под упорное молчание парня Чанбин начинает подёргивать коленом. Зубы слишком сильно прокусывают губу. Это побуждает его продолжить быстрее: — Никому так не тяжело, как тебе, — когда Хёнджин ослабляет давление на матрас, Чанбин позволяет и себе немного расслабиться. — Но и окружающим тебя людям всё же тоже тяжело. Хёнджин опускает глаза. — Не так, как тебе, — пользуясь его молчанием, Чанбин продолжает сглаживать углы, — но нам всем трудно. Трудно без тебя, трудно из-за своих личных проблем, происходящих вокруг событий, и того, что происходит между нашими близкими людьми. Глаза Джинни снова поднимаются на друга. Точно. Он же хорошо дружит и с ним, и с Чаном, и с Джиу, кажется, тоже. Но стал ли от этого он плохим? Разве Чанбин хоть раз сделал или сказал мне после этого что-то обидное? Разве, оставаясь другом и мне, и Хан Джиу, он пытался как-то подставить меня и выставить хорошей её? И наоборот он не делал. Диссонанс неприятно режет в голове Хёнджина. Что-то не сходится. Что-то здесь не так. Если Чанбин — человек, в мудрости которого Хёнджин никогда в жизни не сомневался, доброта которого выходит за границы разумного и нутро которого вмещает в себя, кажется, всех людей на этом свете, смог найти что-то хорошее в каждом из них, может быть всё действительно не так просто? Вдруг Чан и Джиу и правда не делают всё ему назло? Вдруг психолог неправ? Неправильно понял происходящее. Он же человек со стороны, а Чанбин находится всегда здесь, рядом. Да, господин Донсу профессионал. Но ведь даже они могут не до конца верно разобраться в ситуации без полной картины. Череда сумбурных мыслей сменяется паникой. Если всего пять минут назад Хёнджину было ясно, кто друг, а кто враг, то теперь, после нескольких фраз Чанбина, он чувствует себя совершенно запутанным. И дальнейшие его слова совсем не помогают: — Всем из наших так или иначе больно, они тоже страдают. Просто ребята прячут это рядом с тобой, чтобы ты чувствовал опору, а не утопал в самообвинении. — Я не просил никого из вас об этом, — выдавливает из себя сквозь зубы Хёнджин. Конечно, все вокруг хорошие, один я плохой. — Мы делаем это по доброй воле, — тон Чанбина не меняется, оставаясь беспристрастным, но добрым, — мы делаем это, потому что любим тебя, потому что ты нам важен. — Ага, — Хёнджин горько усмехается, сплетая на груди руки и откидываясь на спинку кровати, — Бан Чан настолько меня любит, что спустя месяц променял на юбку, с которой спит. Этот момент становится переломным. Взгляд Чанбина меняется. Он с выдохом облокачивается локтями о колени и мотает головой. — Только не говори мне, что ты не в курсе. Хёнджин хмурится. Он уже чувствует неладное, когда уточняет: — Не в курсе чего? Чанбин закрывает глаза, хмурясь вслед за другом. — Чан и Джиу не спят. Между ними вообще нет романтических отношений. Хотя оба хотят этого. Сердце Джинни вдруг оседает где-то в желудке. Одновременно сковывающий и испепеляющий нутро страх завладевает телом в считанные секунды. — Н-н-не спят? — не веря ушам, переспрашивает он. Чанбин выпрямляется, поворачиваясь в сторону Хёнджина. Он упирается ладонью в кровать, опускаясь к другу ближе. Взгляд его полон сострадания, жалости и маячащей вдалеке капли разочарования. — Хёнджин, ты серьёзно поверил слухам от стаффа? — вопрос не с упреком, скорее с неверием. — Ты будто ни разу не видел девушек, с которыми Чан реально спал. — Да, но… — Хёнджин заминается. Он с самого начала понимал, что Джиу вовсе не похожа ни на одну из «тех самых» знакомых их лидера, — но отношения между ними такие… такие ненормальные? — последнее слово из его уст звучит уже как вопрос. Лоб Чанбина разглаживается. Он вздыхает, отталкиваясь рукой от матраса, садится на диван ровно и, к удивлению Хёнджина, вдруг усмехается: — Конечно у них странные отношения. Я посмотрю на тебя, когда ты взаимно влюбишь во всех смыслах идеальную для тебя девушку, при этом не позволишь себе завести с ней отношений, но будешь видеть её почти каждый день, дружить с ней и продолжать хотеть. Рот Хёнджина невольно открывается в удивлении. Чанбин на это лишь снисходительно улыбается. — Джинни, наш лидер по уши влюблён и каждый божий день наказывает себя за это. — Влюблен в…? — Хёнджин вытягивает шею. — Влюблен в Джиу, — кивая, договаривает за ним Чанбин. — Ну а почему они не… встречаются? — с каждой новой минутой Хёнджин узнаёт всё больше, но кажется ему почему-то, что понимает от этого он только меньше. — Всё равно слухи ходят и… — Как лидер группы, участник которого переживает такое тяжёлое время, может позволить себе быть счастливым? Вопрос повисает в воздухе. Упавшее вниз сердце Хёнджина начинает больно покалывать. Это очень похоже на Чана. Но всё же… — В итоге он выбрал её. — Он довёл её до обморока и ссоры, а себя — до нервного срыва. Хёнджин хмурится сильнее, потому что чувствует пощипывание в носу и подступающие к глазам слёзы. Он слышит всё это впервые. Постепенно картина перед ним начинает выглядеть иначе. — Ты знаешь, что ссора между Чаном и Джиу на почве твоего отстранения перешла в массовый конфликт Чана с половиной группы, а потом едва не дошла до этической комиссии и господина Пака? — Что?! — слёзы мгновенно отступают, когда Хёнджин слышит эти слова. Чанбин не сдерживается и начинает хихикать. — Да-да. На нашем эфире с Джисоном Чан позволил себе немного лишнего, потому что уже совсем не вывозил собственного состояния, и мы все крупно поссорились: я, он, Джиу… — Чанбин ненадолго заминается, — ещё до этого всего был впутан Сынмин, ну и, — тяжелый вздох рэпера говорит громче слов, — наши долгие мелкие препирания кончились одной огромной ссорой с угрозами дойти до этической комиссии. Как раз после этого у Чана и случился тогда, судя по всему, хороший такой нервный срыв. В итоге мы нашли его и Джиу спящими в студии на полу поздно вечером. Она смогла вынести весь поток захлестнувших его эмоций и приняла их. Приняла, несмотря на всё, что он ей наговорил за это время, — Чанбину приходится взять недолгую паузу, чтобы облизать пересохшие губы. — А наговорил он ей… достаточно, чтобы ты не сомневался в том, что он на твоей стороне. Хёнджин с явным интересом молча ждёт продолжения. Сумбур в голове лишь усиливается — в висках начинает покалывать. — После этого они помирились. И после этого Чан не перестал любить тебя и переживать за твоё состояние, Джинни. Чанбин смотрит на друга в надежде обнаружить хотя бы что-то похожее на понимание на его лице. Но находит лишь глубочайшее смятение. Хёнджин молчит, елозя взглядом по полу. Всё, что сказал сейчас Со Чанбин, звучит как правда. Но вместе с ней слова психолога смешиваются со словами Квана и Давона, ложкой дёгтя проникая во все аргументы, выложенные перед ним другом. Чан может и был за него, но дальнейшее поведение, дальнейшие его слова… — Ты просто не представляешь, что из-за этой девки он сказал мне недавно, — собрав силы в кулак, цедит Хенджин.

~

— Что ты ему сказал? — оживившийся и щекой отлепившийся наконец от дивана Минхо с искренним интересом спрашивает лидера. Само собой, Чанбин не сказал никому из присутствующих вслух ни о том, что рассказал Хёнджину про Айю, ни о том, что намеренно выдал ему тайну влюблённости Чана в сидящую рядом юристку. Он лишь в общих словах обозначил, что поставил друга в известность о ссоре Чана и Джиу, о том, как она разрешилась, и о том, насколько на самом деле дорог Хёнджин им всем. Бан Чан с каждой новой неловкой подробностью и воспоминанием о недавнем своём поведении лишь все больше хмурился и сильнее покусывал губы, вперившись взглядом в пол. Джиу, пользуясь паузой, поворачивается на него. Сразу же замечая состояние Криса, она на кресле пододвигается вплотную к его ногам и поворачивается, соприкасаясь своими коленями с его. Чувствуя это, Чан сразу поднимает глаза на девушку. Джиу улыбается. — Всё в порядке, — одними губами говорит она. Восседающий на стуле с широко раздвинутыми ногами и сплетёнными руками на груди, лидер сменяет свой грузный взгляд на лёгкую улыбку. Сынмин тоже начинает улыбаться, когда видит как уши Бан Чана немедленно розовеют. Чан кивает Джиу, и она поворачивается обратно лицом к остальной компании. — Нам не обязательно это знать, — пытаясь обойти стороной явно неприятную для Криса тему, быстро отвечает она едва открывшему рот Чанбину. Но слева доносится: — Нет, пусть скажет. Мне интересно, как это преподнёс сам Хёнджин. Чанбин кивает. Он понимает, что Чан хочет, чтобы все услышали, как он относится к Джиу. Чтобы если не своими словами, то хотя бы цитатой он дал всем знать: Джиу не просто друг, не просто коллега. Она гораздо важнее — иерархия близких людей в жизни лидера Stray Kids преобразовалась. — Он сказал: «Не смей говорить так о ней, Хван Хёнджин. Я никому больше не позволю открывать рот на Джиу». Лица Сынмина, Минхо и самой героини цитаты замирают. Сынмин смотрит на девушку, она — на него. Минхо и Чанбин — на Чана. — При всём моём уважении к вам, при всей моей к вам любви, — голос Бан Чана звучит заранее непререкаемо, — я больше никому и никогда не позволю обидеть Джиу. Я учёл свои ошибки и собираюсь предотвратить возможные ваши. Слова так режут, что Джиу не выдерживает и с открытым ртом медленно поворачивается к Чану. Он — само спокойствие, но на девушку в ответ он не смотрит. — Хён, мы бы никогда и не… — начинает было Сынмин, но сразу же оказывается перебит Со Чанбином. — Мы тебя поняли. И мы тебя в этом всегда поддержим, — кивает он другу. Сейчас Чану нужно именно это. Чанбин знает: Крис до сих пор винит себя за всё, что сделал в отношении Джиу. Несмотря на то, что она простила его, да уже не просто простила, а явно едва сдерживалась от собственных же чувств, Бан Чан по сей день продолжает себя ненавидеть. Минхо и Сынмин быстро улавливают намёк и присоединяются к другу. Джиу выпрямляется в кресле, стыдливо отводя взгляд от Криса и поочередно осматривая каждого. — Вы хотя бы представляете, насколько мне сейчас неловко? — тихо спрашивает она, щуря глаза. Это одновременно забавно и больно. То, как несколько здоровых парней распинаются перед ней из-за какой-то нелепой по своей сути ссоры, должно вызывать смех. Но воспоминания о рыдающем в этой комнате Чане заставляют сердце снова сжиматься, а слёзы неумолимо подкатывать к горлу. Первым начинает ухмыляться Сынмин. Во-первых, потому что понимает, насколько его подруге действительно должно быть неловко, а во-вторых, потому что прекрасно видит, как упорно Джиу не поворачивает голову на Чана и как настолько же упорно этот самый Чан на неё косится, ожидая взгляда зелёных глаз. Но Джиу не была бы собой, если бы всякий раз потакала желаниям их лидера. — Это нам неловко должно быть за то, как себя повёл в отношении тебя Джинни, — Чанбин склоняет голову, извиняясь. Он вдруг понял, что за всё это время никто из них не извинился за Хёнджина. А надо бы. Ведь старшие несут ответственность за своих младших. Не только Бан Чан. Минхо делает вслед за ним то же самое. После него Джиу смотрит на Сынмина, в глазах которого тоже находит явное сожаление. Ей становится от этого нехорошо. Почему-то Джиу вдруг физически ощущает, сколько боли им всем здесь принесла за последние месяцы эта ситуация. На Чана повернуться сил у неё уже не хватает. Но даже без этого он умудряется окончательно добить: — Мне жаль, — тихо говорит парень, потирая указательным пальцем подбородок. Дыхание застревает где-то у неё в груди. Пальцы правой руки сильно сжимают коленку. Нет, разговор явно завернул куда-то не туда. — Мне надо выйти, — вскакивая с места, быстро говорит она. Нервозно дёргая ручку, Джиу резко открывает дверь. С небольшим хлопком закрывая её, она вдыхает через нос прохладный воздух коридора. Два шага вперед — к противоположной стене. Вдох через нос. Выдох ртом. Ещё раз. Дверь студии за ней тихо открывается. Джиу уже знает, что это Чан. — Джи, ты как? Она чувствует спиной тепло приблизившегося тела. Чан заглядывает ей в лицо через плечо: губы Джиу крепко сжаты, брови сведены, между ними складка. Она смотрит в стену, скрестив на груди руки. Проходит несколько секунд, прежде чем Джиу открывает рот. Но слова застревают в горле. Она снова смыкает губы. Чан поднимает руку, он хочет положить её на плечо девушки, чтобы приобнять. Но в последний момент не решается. Что, если она, вспомнив все те моменты, снова обиделась? Что, если она ушла, потому что больше не хочет видеть его? Но ответ приходит сам собой, когда Джиу, повернувшись к нему лицом, опускает руки и лбом утыкается в крепкое плечо Чана. — С каждым днём всё тяжелее, — на выдохе мямлит она. Чан сам себе улыбается, радуясь, что причина не в нём. Горячая ладонь касается головы Джиу и начинает подбадривающе поглаживать. — Осталось чуть-чуть. Ещё немного, и он ей признается. — Чуть-чуть до чего? Желательно до тебя в моих руках, — почти вырывается из Чана. Но вместо этого он говорит: — До нашей победы. Усмешка Джиу пускает дрожь по телу. Он рукой сильнее прижимает её к плечу, но девушка с силой отрывает голову, заглядывая Чану в глаза. Усталая улыбка трогает её губы, и, если бы нужно было, Бан Чан в этот момент готов был бы поклясться на Уставе JYP Entertainment: нет никого прекраснее этой женщины. — Как мы её отпразднуем? — вскидывая брови, тихо спрашивает она. Чан улыбается в ответ: — Как пожелает моя победительница. Джиу откидывает голову. Улыбка перетекает в ухмылку, и каким-то образом девушка от этого становится ещё привлекательнее. Когда она прикусывает губу, взгляд Чана темнеет. — Победительница может пожелать чего-нибудь невозможного, — щуря глаза, нараспев тянет она. То, как за считанные секунды Хан Джиу перетекает от состояния, близкого к отчаянию, до притягательного ведьминского флирта, — ещё одна любимая им вещь. И то, насколько очевидно комфортно она чувствует себя фактически в его объятиях — рука Криса с головы перетекла на основание шеи, продолжая удерживать девушку, — заставляет его с каждой секундой сильнее хотеть поцеловать её. Придвинуть ближе к себе, наклониться и… — Для меня нет ничего невозможного, — проводя языком по нижней губе, отвечает Чан. Его взгляд мечется от глаз Джиу к её губам и обратно. Она с полуприкрытыми глазами молча наблюдает за пожаром внутри Криса. Ему кажется, что Джиу этим буквально наслаждается. — Тогда я попрошу тебя перестать себя винить за то, что уже давно прошло. Глаза Чана замирают. Он сглатывает волнение. Джиу делает шаг ближе, кладя ладони на грудь парня. Свою руку с основания её шеи он не убирает, но хватка заметно слабеет. Когда девушка локтями упирается в его туловище, а их лица настолько приближаются друг к другу, что Чан отчётливо ощущает запах мёда от её духов, Джиу почти шёпотом говорит: — Мысль о том, как из-за этого глупого, ненужного чувства вины ты убиваешь себя, — убивает меня, — она делает паузу, позволяя себе максимально близко посмотреть на губы и глаза Криса. — Я хочу знать, что ты не думаешь, будто я виню тебя за что-то, потому что я так сильно тебя… Она обрывает себя на полуслове, невольно задерживая дыхание. Чан, с открытым ртом глотающий каждую букву, вылетающую из её рта, тоже задерживает своё. На мгновение поджав губы, Джиу подбирает верное слово: — Я так сильно тобой дорожу, что мысль о том, что я могу являться частью твоей вины, убивает и меня. Чан молчит. Но Джиу кончиками пальцев чувствует сквозь тонкую ткань чёрной футболки, как быстро бьётся его сердце. Она смотрит куда угодно, только не на лицо. До тех пор, пока не чувствует, как Чан большим пальцем приподнимает ей подбородок. Глаза сами перемещаются на него. И когда она видит выражение лица парня, всё внутри окончательно замирает. Это взгляд, полный трепета, желания и любви. Он смотрит на неё так, словно видит впервые, хотя они видятся практически каждый день на протяжении почти двух лет. Он смотрит на неё так, словно она что-то редкое, единственное в своём роде. Бан Чан смотрит так, словно хочет поцеловать. И, когда он прикрывает глаза и медленно начинает наклоняться к её губам, Джиу не сопротивляется. Она лишь задерживает дыхание, пока ощущает, как кончики пальцев на горячей груди Чана леденеют от волнения. Но даже сквозь волнение она чувствует — сердце Криса бьётся так быстро и сильно, будто вот-вот выскочит из груди. В отличие от него, сердце госпожи Хан полностью замирает. Но рефлекторно она тоже прикрывает глаза и склоняет голову. Несколько жалких сантиметров разделяют их губы, когда в конце коридора хлопает дверь и до пары доносится женский смех. Джиу испуганно отпрыгивает от Чана, его рук и губ куда подальше и, выглядывая из-за его крепкого плеча, смотрит в сторону источника звука. Чан оборачивается вслед за ней. Возле двери вокального кабинета стоят Йеджи и Черён, увлечённо о чём-то разговаривая. Когда оттуда выходит женщина лет сорока, они втроём, не обращая никакого внимания на стоящую в конце коридора парочку, удаляются к лестнице, полностью поглощённые беседой. Когда Чан поворачивается обратно, Джиу перед ним уже не стоит. Проведя взглядом дальше, он становится свидетелем того, как обычно либо хладнокровная, либо абсолютно яростная юристка нервно дёргает дверную ручку закрытой изнутри студии. Шепча себе под нос какие-то ругательства, среди которых ему удается разобрать русское «блять» и «срань», которыми девушка не брезгует даже при общении с самим Чаном, парень, ухмыльнувшись и мотнув себе под нос головой, делает два шага к ней. Когда его тень падает на дверь, Джиу резко выпрямляется и делает шаг назад. Ухмыляясь, Чан достает из заднего кармана ключ-карту и, прикладывая её к замку, заглядывает в лицо Джиу. Она грозно смотрит в ответ. Есть только одна проблема: если он хоть что-то скажет или попытается сделать — она поплывет. Но Крис благоразумно замалчивает о едва не состоявшемся поцелуе, молча открывает дверь, снова намереваясь пропустить девушку вперёд. Но, открыв её всего на несколько сантиметров, он замирает. — Знаешь, — голос Чана звучит подозрительно весело. Это заставляет холодную дрожь пробежать по позвоночнику Джиу, — надо сделать тебе ключ от студии. — Ничего мне не надо, — просовывая в щель руку и открывая дверь вопреки давлению Криса, недовольно бубнит девушка. — Ещё больше слухов по компании пустишь, идиот, — заходя в комнату обратно, говорит она. — Всё в порядке? — её встречает заботливый взгляд Сынмина. Другу Джиу сразу же тепло улыбается. — Да, всё в порядке, — занимая прежнее место, кивает она. Минхо, прикусив губу, сканирует взглядом проходящего следом за ней Чана. Он одновременно взволнован и явно рад. То ли взбудораженным, то ли восхищенным взглядом осматривая спину Джиу, он проходит к своему стулу и, пододвигая его максимально близко к креслу девушки, плюхается рядом с ней, откидываясь на спинку. Джиу в раздражении прикусывает щеку. — Продолжим? — не ведя бровью, обращается юристка к Чанбину. — Да, — соглашается он, приступая к заключительной, но самой важной части рассказа. В ней он, конечно же, снова опустит всё, что рассказал Хёнджину про Чана и Джиу.

~

— Джинни, — Чанбин старается говорить как можно мягче и заботливее, ведь то, что он скажет, будет совершенно противоположным этим прекрасным понятиям. Хёнджин, предчувствуя это, медленно, но верно начинает сжиматься в комок. — Я понимаю, что это было неприятно слышать, — Чанбин успокаивающе улыбается, — но и то, что ты сделал с дорогим ему человеком — тоже неприятно. Возмущение вздымается в груди Хёнджина с удвоенной скоростью, когда он слышит, как очередной его близкий друг защищает подстилку их лидера. Хотя он сам уже сомневается в том, кто чья подстилка, кто враг, а кто друг. — Она ударила меня! — тут же пускает он снова в ход свой самый сильный аргумент. Чанбин оказывается непреклонен: — Перед этим ты оскорбил её так, что пощёчина — это детский щелбан. Она могла и заявить на тебя после такого: инициировать дополнительное внутреннее расследование, ухудшив этим твоё моральное состояние. Она могла бы сразу же рассказать Чану о твоих словах, и ситуация сложилась бы иным образом, — Чанбин складывает руки в замок, высматривая в глазах Хёнджина хоть каплю понимания. И он видит там смятение, смешанное с гневом. Уже неплохо. — Но вместо этого она отошла на второй план, полностью уступив роль жертвы тебе. — Потому что я и есть жертва! — Хёнджин говорит достаточно громко, чтобы Чанбин поморщился. — Джинни, мы все здесь — жертвы, — неожиданно твёрдо с правом старшего говорит он. — Ты, потому что оказался привязан к череде буллинг-скандалов, Чонин, потому что оказался собачкой для битья на Кингдоме из-за одной неправильной ноты, — напоминает Чанбин о недавнем срыве макнэ во время выступления с «I’ll be your man». Хёнджин хмурится. Слышать неприятно, но Чанбин прав. Тем временем он продолжает: — Джисон вообще у нас жертва своего же мозга и собственных эмоций, и он с этим живёт каждый день, — настойчиво продолжает рэпер. — Чан — жертва гиперответственности, отсутствия веры в себя и перфекционизма, из-за которого он не даёт выдохнуть ни нам, ни себе. А Джиу, — Чанбин вздыхает, — она жертва наших проблем, наших конфликтов и наших же решений. Всё, что делаем мы, — отражается на ней. Всё, что делает она, — на нас. Хёнджин поднимает на него глаза. Молчит. Чанбин по-прежнему улавливает в них смятение. И на этот раз вместе с ним интерес. — И проблема в том, что она заботится о том, что почувствуем мы, что мы сделаем с этим, а мы… — Чанбин прикусывает губу, с сожалением заканчивая, — мы все думаем о себе. А должны друг о друге. И из уважения к ней — о ней тоже. Хёнджин выглядит гораздо менее уверенным, чем десять минут назад. Но всё же отвечает: — Я не понимаю, к чему ты клонишь. — К тому, что жопа происходит у всех нас. К тому, что при этом мы всегда можем остановиться, подумать и выбрать, кем быть: капризными детьми или любящей семьей, — Чанбин заглядывает в глаза Джинни. — Мы все не идеальны, мы все молоды и все ошибаемся. Но разница между нами и теми, кто решает вопросы через чужих агентов и менеджеров в том, что мы правда семья. Чан нас нашёл, собрал и всеми силами оберегает. Но и он имеет право на ошибку. И не одну. Тем более в таком деле. — Он был очень груб со мной, — бубнит Джинни. Но голос его уже совсем не уверенный — он подрагивает от бурлящих внутри эмоций. — Ты оскорбил девушку, которую он любит, — голос Чанбина тихий, почти молящий. — Учитывая, что он любит и тебя, эта ситуация поставила его просто в безвыходное положение, он не справился с собственными чувствами. Хёнджин вдруг горько усмехается. — Ты правда так думаешь? — спрашивает он. — Что хён настолько влюблён? — А ты много раз видел, как Чан рыдает так сильно, что потом засыпает от усталости? — отвечает ему риторическим вопросом Чанбин. — И всё это на руках у какой-нибудь девчонки его возраста? Джинни поджимает губы. Он больше не может смотреть на Чана и Джиу как прежде. Он всё ещё ненавидит эту гадкую юристку, отобравшую у него любимого лидера. Он ненавидит её за то, как она вывернула всё. За то, что она сделала с его возвращением в группу. Но он так страшно, так необратимо и глубоко всем сердцем любит Бан Чана, что это затапливает ненависть к Джиу, смешивая всё внутри в странное горькое сочетание. Если сам Чан видит в ней так много, и Чанбин тоже, неужели она, может быть, действительно не желает ему навредить? Чанбин совсем не помогает: — Чан так сильно любит нас, что не задумываясь переступил через свои чувства, когда у тебя с Джиу произошел конфликт. Но, оказывается, — усмехается парень, — он так сильно любит и её, что всё это едва не сожрало его изнутри. — А она? Ты думаешь, она что-то к нему чувствует? — Хёнджин поднимает глаза. Они на мокром месте, но он ещё держится. — Чан — едва ли не самый выгодный для отношений айдол в компании. Выгоднее разве что сам господин Пак, — ухмыляется он. Чанбин шутку оценивает. — Она настолько что-то к нему чувствует, что месяц без слов терпела все выпады Чана в свою сторону о тебе. Настолько, что после того, как Чан совсем сошёл с ума и прилюдно унизил её, она без раздумий простила его, когда он извинился, и осталась с ним, когда была нужна. Ты представляешь, — он усмехается, — она даже просила Сынмина не общаться с ней, чтобы Чан не нервничал и лишний раз не срывался на него. Джиу тоже думает про нас больше, чем должна. И делает для нас больше, чем может. Хёнджин тут же вспоминает, что Сынмин был единственным, кто тогда возразил лидеру. «Надо хотя бы выслушать обе стороны и понять, чьи интересы затронуты, прежде чем бросаться такими высказываниями», — когда Чан поссорился с Джиу, сказал он. И с той секунды Чан приписал его на сторону врагов. «Меня волнуют только интересы группы и её членов», — отрезал тогда их лидер. И ни секунды до последнего момента он этих слов не нарушал. Горячая, как кипяток, дрожь бежит вдоль позвоночника Джинни. Он совсем запутался. Неужели… неужели всё и правда так сложно у всех вокруг? — Просто знай, — двигаясь к Хёнджину ближе, решает подвести итог Чанбин, — тебя любят и действуют в твоих интересах те, кто независимо от твоих слов и действий ничего от тебя не просит и ни к чему не склоняет. — Не знаю, — выдыхает парень на это. Чанбин дотягивается рукой до его плеча. Вместе с его крепкой хваткой Хёнджин слышит и твёрдое, будто камень: — Они простят и поймут тебя, как бы ты ни поступил. А вот сделает ли это кто-то другой — тот ещё вопрос. Хёнджин поджимает губы. Чанбин заканчивает: — В любом случае я с тобой, Джинни. Но я уверен и в том, что Чан тоже. И даже Джиу. Хёнджин едва растягивает губы в усталой улыбке. — Я надеюсь, — только и может выдохнуть он. — А я в этом уверен, — слова Чанбина почему-то вселяют в парня надежду.

~

— То есть ты привёл ему ряд аргументов, сам уже точно не помнишь каких, — констатирует невнятный конец рассказа Чанбина Минхо, — но думаешь, что это возымело эффект? Чанбин поджимает губы, с раздражением щурясь: — Да, Минхо. Я уверен, что определенный положительный эффект это возымело. Джиу видит, что Чанбин что-то недоговаривает. С недоверием она переспрашивает: — Ты что, настолько не помнишь, что сказал ему? — Хотя бы ещё пару аргументов постарайся вспомнить, — как назло, поддерживает её Чан. Чанбин молчит как партизан. — Слушайте, я говорил с ним ещё и о личном. Так что да, — поочередно осматривая каждого в комнате, подводит с уверенностью итог рэпер, — я уверен, что это возымело эффект. Наш Хван Хёнджин знатно задумался. — Задумался, значит… — откидываясь на спинку кресла, тянет Джиу. Чан нагибается к ней: — Думаешь, есть шанс для твоего плана? Джиу хмурится, что-то обдумывая. — У тебя уже есть какой-то план? — вскидывает брови Чанбин. — Естественно у неё есть план, — снова расслабленно разваливаясь на диване, говорит Сынмин. Он уже достаточно устал, чтобы задницей подвинуть сидящего в центре рэпера. Тот цокает, но немного в сторону Минхо сдвигается. — Да, — выпрямляется спустя несколько секунд Джиу, — думаю, то, что я придумала, нам подойдёт. Но мне понадобится ваша помощь, — на последнем предложении она смотрит на Чана, — и, возможно, всадить в себя граммов сто водки перед его осуществлением. — Я уже против твоей задумки, — не на шутку пугаясь взгляда девушки, говорит он. — Едва ли у нас будет другой вариант, — отвечает Джиу, ища во взгляде Чана спасение. И почему-то ей кажется, что она там его находит.

***

Четыре дня до поцелуя

Всё тело ломит. Мозг плохо соображает. Белый свет в зале для танцевальных практик сильнее обычного режет глаза. И вокруг толпы, эти толпы людей. Последние три дня репетиции проходят с полным составом танцоров, поэтому в здании JYPE буквально полчища людей. Полчища людей и ни одной Хан Джиу из них. Это разочаровывает Чана ещё больше. Мигрень, усталость, плохо скрываемые чувства, перманентно продолжающаяся мания всё контролировать и орущие, постоянно ненароком задевающие его танцоры. Просто блеск. В перерывах между подходами он молча плюхается на диван, позволяя подсесть к себе лишь понимающему всё Чанбину. А Чанбин обнимает друга, похлопывает по плечу, но ничего не говорит. И в очередной такой перерыв Чан как обычно плюхается на диван, стягивая маску с носа, и открывает смартфон. Сразу заходит в Kakao, сразу в диалог с контактом по имени «Джи», сразу судорожно проверяет, ответила ли она. Ответила. Он уже было собирается прочитать, что там в целых три строки написала юристка, как вдруг обнаруживает над собой тень. К нему подошел оператор. Тыкая камерой чуть ли не парню в нос, он бодрым тоном почти кричит: — Чан, как тебе практика? Феликс почти сворачивает шею, пытаясь понять, кто посмел так смело повести себя рядом с лидером, находящимся явно не в духе. Чан поднимает голову. Он видит, что оператор снимает. Мужчина за камерой рукой показывает ему натянуть маску, чтобы съёмка выглядела корректно. Боже, блять, — единственная мысль в голове парня. Он красноречиво смотрит на оператора ещё несколько секунд, а затем молча опускает глаза вниз. Все и без того отвлекают его от Джиу. Но чтобы даже от минутной переписки… с него хватит. — Эй, друг, — мягко зовёт растерявшегося мужчину сидящий рядом Чанбин, — пошли со мной, я тебя поразвлекаю для бихайнда. Благодарно поклонившись, оператор быстро ретируется вслед за рэпером. Наконец-то Чан остаётся один в свои законные десять минут отдыха. Джи, [17:54] Меня напрягает, что твои мигрени такие сильные и так не вовремя для нас. Выпей таблетку, а я заварю тебе в термосе травяной сбор для расслабления. Ты сможешь забрать его в коридоре возле танцевального зала? Чан улыбается. Он перечитывает сообщение ещё пару раз, прежде чем написать ответ, который пришел в голову мгновенно. Бан Чан, [17:57] Только если это не сильно тебя затруднит Да, я встречу тебя у входа в зал Джиу читает сразу. Отвечает тоже. Джи, [17:57] «Затруднит» звучит смешно. Я бы сделала это для тебя даже среди ночи Чан улыбается, да настолько широко, что крутящийся на соседнем диване вместе с Джисоном и Сынмином Феликс снова невольно замечает это. Ему давно ясно, что что-то странное творится с их лидером. Но переход от режима убийцы до сладкой флиртующий улыбки говорит весьма однозначно. Крис и сам уставшими мышцами лица чувствует уровень своей радости, поэтому быстро сбавляет её градус, прикусывая кончик большого пальца. Правда следующее сообщение увеличивает его радость ещё сильнее. Джи, [17:57] Я напишу тебе, когда подойду ❤️ Она отправила сердце просто так? Или это ошибка? Или это правда мне? — карусель мыслей прерывается новым уведомлением. Джи, [17:58] Это займет больше обычного времени, так что буду минут через 20-30 ❤️ Два раза ведь не может быть совпадением? — всерьёз задумывается Чан. — Я правда думаю о смайликах, которые отправляет мне девушка? — задумывается он во второй раз. Усмешка трогает усталое лицо. Да, он правда задумывается о смайликах, которые отправляет ему девушка. Чан никогда так не делал. Ему в общем-то всегда было абсолютно всё равно кто и с каким контекстом из женского пола отправляет ему эмодзи. Это и без того слишком сложное искусство, которому, по его мнению, женщины придают особое значение. Так что думать об истинных намерениях каждого смайла было бы пустой тратой времени. Но Джиу их вообще почти не использует. Вернее, использует только в двух случаях: когда издевается и когда пассивно агрессирует. Сейчас явно не один из таких. Чан слышит крик менеджера, зовущего всех на очередной прогон и решает подумать об этом позже. Он наскоро печатает ей ответ, бросает смартфон на диван и бежит в центр зала. Бан Чан, [18:00] Ты лучшая девушка на земле ❤️ Джиу получает это сообщение, и её щёки тут же вспыхивают жаром, а смущённая улыбка лезет наружу против воли хозяйки. Время рабочего дня подходит к концу, и она выходит из кабинета, двигаясь в сторону кафетерия, чтобы налить в термос горячей воды. Как только Джиу заходит в зону столовой, её уши прорезает знакомый неприятный голос. — Ну что ты, Шивон, для тебя у меня всегда найдётся минутка, — заискивающе растягивает слова Кван Сон. Его снова полдня не было в офисе — встречи с какими-то «клиентами». Оно и к лучшему. После его пьяной выходки Джиу всякий раз при встрече с ним внутренне сжимается настолько сильно, что сердце начинает колотиться с удвоенной скоростью, а плечи потом ещё долго ноют от напряжения. Шивон, поправляя растрёпанный хвост, отвечает так же приторно: — Это совсем не обязательно, но мне та-а-ак приятно, Кван Сон-щи. Джиу почти передёргивает. Она тихим шагом направляется в сторону кофе-бара — прямо к сладкой парочке. — Милая, я знаю, что бар уже закрыт, но… — Я сделаю всё, что вы хотите, — расцветая в самой приветливой улыбке, выпаливает она. Кван бархатно посмеивается, прикрывая ладонью рот. — Осторожнее с обещаниями, госпожа Им. Шивон улыбается, подходя к ещё не включённой кофемашине. Она запускает прогрев и в этот же момент краем глаза замечает подходящую фигуру. Видя, что это Джиу, Шивон едва может сдержать то ли отвращение, то ли разочарование. Нужно просто попросить воды и свалить. Только и всего, — крутит у себя в голове мантру Джиу. Она бросает быструю улыбку работнице кафе и кивает повернувшемуся Квану. Он молча и сдержанно кивает в ответ. — Я хотела попросить немного горячей воды, если позволите, — протягивая термос, максимально вежливо говорит она. Шивон отрезает: — Извините, но кафетерий JYPE закрыт. Я обрабатываю последний заказ. Просто бред. Джиу почти закатывает глаза, но в последний момент сдерживается. Не убирая руку, она приступает к запасному варианту — шантажу. — Это для Бан Чана-щи, — пару раз хлопнув глазами, говорит она. — Он та-а-ак расстроится, когда узнает, что Им Шивон отказалась помочь. Шивон поджимает губы. Джиу улыбается. На этот раз по-настоящему. С гордостью победительницы. — Конечно помогу, — плохо скрывая раздражение, Шивон забирает из рук Джиу термос, наполняя его водой. — Семьдесят пять градусов пожалуйста, — вдогонку бросает юристка. Кван Сон молча за всем наблюдает, временами искоса поглядывая на Джиу. Между ними тремя только натянутое молчание, звук воды, наполняющей термос, и тихая ненависть. Внутри Джиу ещё и остатки страха от неизвестности того, что можно ожидать от мужчины, стоящего в трёх шагах от неё. Спустя самую долгую минуту в жизни юристки, Шивон отдает ей наполненный водой термос. — Передавайте Бан Чану привет, — задерживая его в руках, говорит она. — Привет от Им Шивон, которая налила ему воды даже после закрытия кафетерия. Джиу кивает: — Конечно, спасибо. Все трое прощаются, и она покидает столовую с чувством выполненного долга и привкусом маленькой, но приятной победы. Когда дверь за Джиу закрывается, Шивон поникает, приступая к завариванию кофе для Квана: — Ваша госпожа Хан возомнила о себе очень многое, Кван Сон-щи. Мужчина в ответ усмехается: — Поверь мне, уж я-то первый это вижу. Шивон поднимает глаза, пока вспенивается молоко: — А что же вы никак на это не повлияете? — спустя секунду молчания она додумывает сама: — Неужели это из-за Бан Чана?! Кван решает не разрушать такую полезную для себя теорию и молча бросает многозначительный взгляд на девушку. Рот Шивон приоткрывается. — Да ла-а-а-а-адно… — растягивает она, косясь на дверь, за которой недавно скрылась юристка. — Значит, мне не показалось… Кван Сон продолжает молча смотреть на девушку. Она с удивленным лицом заливает взбитое молоко в шот эспрессо. На поверхности бумажного стаканчика проявляется незамысловатый, но весьма устойчивый рисунок в виде сердца. — Получается, первый холостяк JYP Entertainment уже вовсе не холостяк? — больше констатирует факт, чем спрашивает она. Мужчина посмеивается. — Уж не знаю, мешало ли Бан Чану хоть когда-нибудь наличие одной подружки общаться с другой… — намекая Шивон, ехидничает он. Она усмехается, постукивая наполненным латте стаканчиком по столу. Закрепляя крышку, Шивон двигает напиток по столу в сторону Квана, отвечая: — Боюсь, в этот раз всё немного иначе. Он о ней заботится. — Конечно, — усмехается Кван Сон, — я бы тоже заботился о человеке, который так хорошо прикрывает косяки его мемберов перед начальством. Госпожа Хан Джиу отлично выслужилась, чтобы получать такую яркую благосклонность от Чана. — Вот как? — вскидывает брови девушка, опираясь руками о столешницу. — Думаете, он остался прежним? Кван делает глоток, прикрывая глаза, а затем блаженно выдыхает. — Ядро внутри таких, как он, не меняется, — отвечает спустя несколько секунд смакования кофе. — Так что стоит лишь выбрать нужный момент и повести себя нужным образом, чтобы получить его внимание. Он подмигивает официантке, заставляя ту покраснеть и неловко захихикать.

~

Джиу спускается на минусовой этаж, тряся термосом с травяным сбором. Прошло минут пять с тех пор, как она налила воду, он недостаточно заварился. Можно подождать ещё пять минут в коридоре, прежде чем писать Чану. Тупорылый ублюдок, — плюётся она про себя на Квана. — Ещё и эта идиотка. Сил на них нет. Так и думала, что попаду на её смену. Джиу могла бы наполнить термос кипятком в любой из кучи других открытых комнат с бойлерами. Но это же для Чана. Всё должно быть идеально. А чтобы трава не горчила и заварилась должным образом — её надо залить аккурат семьюдесятью пятью градусной водой. Такую можно попросить только в кафетерии. И Бан Чан определённо стоит таких усилий. Она останавливается в коридоре прямо напротив двери в зал. За ней орёт музыка. Как только музыка затихает — орут люди. Слышен топот ног, смех, чьи-то крики, просьбы стаффа не снимать маски с лиц и следить друг за другом. За дверью Чан снова плюхается на диван, сразу хватая смартфон в поисках заветного сообщения от Джиу. Джиу же в коридоре прислоняется спиной к стене и продолжает рукой то и дело переворачивать термос туда-сюда, взбалтывая напиток. Чан чувствует, как кто-то плюхается рядом. Джиу видит нависающую над собой тень. — Брат, ты в последнее время прямо совсем не свой, — говорит Чанбин, кладя руку ему на плечо. — Постоянно таскаешься со своим телефоном, весь рассеянный… Это из-за Хёнджина? — А? — просматривая диалоги в Какао, спрашивает Чан. Спустя секунду его мозг догоняют слова Чанбина. — А… да… ничего такого. Склонившаяся же над Джиу в это время тень оказывается уже знакомой ей девушкой-менеджером — Минджи. Она объявила всем о ночных съёмках, и она же пыталась задеть её за якобы непрофессионализм. — Добрый вечер, — кланяется она юристке, — кого-то ждёте, госпожа Хан? Джиу пару раз хлопает глазами. Заваривание чая ввело её в медитативное состояние, и она немного утратила связь с реальностью. — А… — Джиу быстро кланяется в ответ, отлипая от стены. — Да, я кое-кого жду. Тонкие губы Минджи на секунду сжимаются. — Надолго ждёте? — задает второй вопрос она, уже с явным намёком. — Нет, — спокойно отвечает девушка. — Мне просто надо отдать термос. Минджи обращает внимание на руки Джиу, в которых действительно находится небольшой чёрный термос. Она натягивает на лицо улыбку: — А, давайте я передам его от вас, кому надо. — Спасибо, но я обещала сама, — такая же улыбка появляется и на лице Джи. — Я привыкла сама исполнять обещания, данные Чану. Минджи снова поджимает губы. Ей не нравится, что какая-то юристка гораздо чаще, чем нужно, трётся среди стаффа, занимая лишнее место, и отвлекает айдолов, забирая драгоценное время. — Тогда не будем тянуть и позовём его, пока у них перерыв, — невинно хлопает ресницами она, сразу же направляясь к двери. Попутно менеджер делает вид, что не видит выражение лица Джиу, которая явно пытается её остановить. Шум танцоров становится громче с каждой секундой. Чанбин придвигается к Чану ближе. — Ты что, такой рассеянный, потому что влюблён? — заглядывая в телефон к другу, подначивает он. — Вечно ждёшь от кого-то сообщения, телефон проверяешь… Чан ведёт плечом, отталкивая парня. — Куда мне, — усмехается он, блокируя экран. Сообщения от Джиу нет — значит, телефон превращается в бесполезный кирпич и можно обратить внимание на Чанбина. — Столько ответственности, столько событий… разве могу я себе позволить это? И Чанбин понимает: вот он — этот момент. Можно подтолкнуть Чана к действию, после которого дружно выдохнет и расслабится половина компании, которую он в несколько раз усиленнее задалбывает из-за копящихся внутри чувств к одной юристке. — Господин Бан, — шутя обращается он к другу, — ваши чувства и отношения всегда будут не к месту и не ко времени. С кем бы они ни были, как бы сильно этого ни хотелось — это всегда, — Чанбин заглядывает другу в глаза, — абсолютно всегда будет не к месту и не ко времени. Потому что на тебе слишком много. Но… — Бан Чан-щи! — раздаётся знакомый громкий голос. Чан видит в дверном проёме Минджи. Она рукой подает знак подойти. Вставая, он похлопывает Чанбина по плечу и говорит: — Я знаю, брат. Мне отношения не положены, так что я их особо и не планирую, не переживай. С разочарованным вздохом парень провожает Криса взглядом. Когда Чан сильнее открывает дверь, он вдруг улавливает знакомую макушку. Это же Джиу! Чан сразу же пропускает Минджи в зал, а сам так быстро закрывает дверь, что разочарование на лице Чанбина сменяется довольной улыбкой. — Мда уж, только на вас, госпожа Хан, вся надежда… — опираясь ладонью о колено, чтобы встать, тянет себе под нос он. — Джи, я уже думал тебе писать, — не скрывая радости, говорит Чан. — Я хотела подождать ещё несколько минут, чтобы дать ему лучше завариться, — Джиу протягивает в руки парня термос. Чан сразу открывает его и вдыхает аромат. — Он не слишком горячий, уже можно попробовать, — говорит девушка. Парень бросает на неё улыбчивый взгляд и следует совету, делая глоток. Выражение неподдельного блаженства отражается в его выдохе. — Нравится? — тихо спрашивает Джиу. Чан кивает. — Не знаю, где ты берёшь их, но это самые вкусные травяные сборы в Корее. — Я беру их не в Корее. Мне присылает травяные сборы отец из России, — отвечает она. Чан вскидывает брови. Делает ещё один глоток, смотрит на Джиу. И вскидывает брови снова. — И ты специально принесла их в JYPE?! — Я всегда ношу несколько пакетиков травяных сборов в сумке, — склоняет голову она. — Привычка со времён института. — О-о-о, — кивает Крис, делая очередной глоток, глубоко в душе расстроенный тем, что она не сказала что-то в духе: «Да, я ношу их ради тебя, потому что ты мне так нравишься, Чанни-оппа~». Конечно. Он ведь ей даже не «оппа». Джиу старше. А ещё гораздо холоднее и острее на язык, разрезая им пространство, словно самурай клинком тело врага. И это пробуждает в Чане только больше чувств. Когда ты видишь девушку, с которой хочешь быть, но понимаешь, что быть с ней нельзя, только что сказанные другом слова о том, что вы «не к месту и не ко времени» приобретают ещё более болезненный оттенок. Джиу смотрит на него и, недолго раздумывая, решает, что хватит блаженному расслаблению окрашивать лицо Бан Чана. — Я же ведьма, — коварная улыбка расползается на её губах, — куда мне без травяных сборов? Блаженство действительно сходит с лица Чана в эту же секунду. Он цокает и закатывает глаза. — Сколько можно? — вырывается вопрос вместе со страдальческим вздохом. — Сколько нужно, — хихикает она. — Не я начала это. — А я закончу, — делая шаг на неё, вдруг твёрдо говорит Чан. Джиу мгновенно теряется. Чан широкой скалой возвышается над ней, несмотря на то что они почти одного роста. Деться некуда — позади стена, спереди он и его прямой, как стрела, взгляд. Рука с термосом опущена вдоль туловища, чтобы уничтожить все преграды между их тел. Не медля, он упирается своей грудью в её. Джиу чувствует лопатками стену. — И как же… — ей приходится сглотнуть и облизнуть губы, потому что в горле резко пересохло, — как же ты собираешься это сделать? Чан видит, как блестят её губы в белом свете коридора, он снова не может оторвать от них взгляд. Снова хочет поцеловать. Даже снова усилившиеся крики за дверью в танцевальном зале не могут нарушить вязкую тишину и возбуждение между ними. Джиу смотрит на него во все глаза. Снова не двигается, снова даже не дышит. От Чана пахнет дезодорантом и кондиционером для белья. Губы немного потрескались от постоянного ношения тканевой маски. К сожалению, менее желанными они от этого не стали. Чан переводит взгляд на зелёные глаза юристки и будто улавливает в них смесь отчаяния и надежды. Но до конца так и не понимает, чего больше. Они так много общаются, но между ними так много несказанного. И всё это так не к месту. Так не ко времени. Он отпускает едва слышный разочарованный вздох. Джиу чувствует, как холодные пальцы касаются её щеки. Продолжая едва дышать, она лишь старается не спугнуть такое желанное прикосновение. Едва касаясь, Чан ползёт пальцами вверх — к уху, и заправляет туда прядь выбившихся волос. — Даже не знаю… — шепчет он ей наконец в ответ. — Иногда мне и правда кажется, что ты ведьма — так сильно ты завораживаешь. Смятение ложится меж её нахмурившихся бровей. Но спустя всего секунду девичьи щёки розовеют, и оно сменяется на смущение. — Ну тебя, — опуская голову, бурчит Джиу. Чан улыбается, склоняя голову. Двумя пальцами он уверенно подхватывает её подбородок, поднимая ближе к себе. — Спасибо, — смотря прямо в её смущенное лицо, отвечает он, — ты действительно лучшая девушка на земле. Джиу снова смущается, но лицо ей не дают опустить всё ещё крепко удерживающие подбородок пальцы Бан Чана. Он как будто цель себе поставил довести меня до состояния варёного рака, — недовольно думает она, ещё больше хмурясь в попытке скрыть смущение за раздражением. Чану приходится отвернуться, когда за дверью слышится громкое: — Где Бан Чан?! Мы начинаем прогон! Он снова поворачивается к Джиу и, ещё сильнее приподнимая её подбородок, быстро целует девушку в лоб. — Ты чудо. Я пошёл, — наспех бросает он, скрываясь за дверью танцевального зала. Джиу снова остаётся в коридоре одна. Абсолютно растерянная, абсолютно смущённая и по уши влюблённая. — Дурак, — только и может выдать из себя она, резко разворачиваясь в коридоре и твёрдым шагом топая в сторону выхода. — Просто невыносимый придурок!

***      

Два дня до поцелуя.

Первый свободный вечер на неделе. Он же последний. Репетицию Кингдома перенесли на утро, в студии и других комнатах крупная дезинфекция, которая продлится всю ночь. Чан сидит на кровати, скрестив ноги, и смотрит в стену. Десять минут назад он попробовал сесть за домашний пульт и завершить треки дома, но сосредоточиться не получилось. В последнее время слишком много всего происходит в личной жизни. Слишком много мыслей о команде, о его месте в ней, о Джинни. И о Джиу. Чан очень много думает о своих чувствах к Джиу. Если раньше он невозможное количество сил тратил на то, чтобы думать о чём угодно, но не о ней, то теперь, когда чувства стали настолько сильными, что даже его вечно отрицающий всё самое хорошее мозг признал их, Чан стал думать о ней постоянно. В прямом смысле. Нервно покусывая нижнюю губу до состояния лёгкой боли, он приходит к выводу, что, кажется, стал ей одержим. Утро начинается с мысли о том, пришло ли от неё сообщение в Kakao. День продолжается в тотальной работе с перманентными попытками выбежать в коридоры JYPE хотя бы ненадолго, чтобы «случайно» наткнуться на неё в кафетерии в то время, когда Джиу приходит туда за американо. А вечер… вечер он проводит в борьбе с гораздо более тёмными своими желаниями. Когда небо затягивается кобальтовой пеленой, перед его глазами то и дело возникают, будто звёздные вспышки, картинки: вот он толкает её к столу в студии, пахом прижимаясь между ног; вот он сажает её к себе на колени, руками натягивает юбку вверх, мозолистыми пальцами касаясь горячих бёдер; а вот он зацеловывает её горячую шею и слушает тягучие стоны, пока рука по-хозяйски отодвигает кромку трусов, касаясь там. Заканчивается почти каждый вечер одинаково. Да, Бан Чан определённо одержим Хан Джиу. То ли с раздражением, то ли с полным принятием всей фатальности ситуации, в которой он оказался, Чан всем телом откидывается на кровать, прикрывая глаза, и свешивает ноги к холодному полу. Так чертовски хочется увидеть её. Хочется прикоснуться к ней, хотя бы просто обняв, хочется поговорить о чём угодно. Он распахивает глаза, когда очередная шальная вечерняя мысль вдруг приходит в голову. А почему бы и нет? Почему я должен терпеть, если могу просто… Бан Чан [21:48] Спишь? Джиу усмехается. Экран смартфона освещает лицо в тёмной комнате. Вообще она не планировала битый час проваляться на холодном полу, слушая жужжание холодильника неподалеку и заранее продумывая в голове разной степени ужаса мысли. Но сделала именно это. Сообщение Чана вырвало её из очередного прокручивания того, что произошло между ними несколько дней назад у дверей студии. Прищурившись от слишком мощной яркости, она печатает ответ. Чан в это время сидит в своей комнате в такой же абсолютной темноте, этого самого ответа трепетно ожидая. По сути, остался всего день до того, как они претворят в жизнь трепетно выведенный в его студии план по возвращению Хёнджина к нормальному состоянию. После этого можно будет наконец заняться решением проблемы, которая, с одной стороны, вызывает у него по утрам стояк, а с другой — постоянный рой жужжащих о неправильности этого мыслях. Джи [21:49] Последний раз я спала в подобное время, когда училась в начальной школе ㅋㅋ Крис улыбается, прикусывая ноготь большого пальца. Джи [21:49] На самом деле, я сейчас всё бы отдала за кимпаб с пулькоги. Всё ещё не ужинала, так что, наверное, пойду куда-нибудь забегу Руки Чана действуют быстрее мозга, проворно печатая то, от чего Джиу, всё ещё лежащая на полу в комнате, чуть не роняет смартфон себе на лицо. Бан Чан [21:50] Пошли погуляем и поужинаем вместе? Я угощаю Только тебе запрещено пить кофе Снова напьёшься американо и будешь до ночи заниматься фигней Нам нужна здоровая госпожа Хан С каждым новым сообщением Джиу всё активнее возвращается в реальность и наконец садится, отрывая лопатки от уже нагретого телом пола. Конечно она, чёрт возьми, хочет пойти ужинать с Чаном! Конечно хочет с ним погулять! Но… Джи [21:51] Ты уверен, что это безопасно? Я хочу, но… всегда есть риск Ответ Чана звучит достаточно убедительно, чтобы она вскочила и тут же начала собираться. Бан Чан [21:51] Я знаю проверенные места и маршруты. Собирайся, я зайду за тобой через 40 минут Или сейчас любой ответ от него звучит достаточно убедительно, потому что её желание слишком велико? Чан вскакивает с кровати, в два шага достигая шкафа с одеждой, чтобы выбрать, какое из пяти чёрных худи надеть сейчас. За три секунды он приходит к выводу, что то самое первое натянутое им худи с золотыми узорами, которое он уже когда-то пытался дать поносить Джиу после эфира, где божился, что даже Стэй отдать его не сможет, ведь очень любит, — самый нормальный вариант. Джиу вскакивает с пола и одной перебежкой оказывается в своей комнате. Когда она открывает свой шкаф — с верхней полки прямо на лицо ей падает какая-то чёрная тряпка. Отматерившись, она преодолевает порыв швырнуть её за спину, чтобы быстрее достать хоть что-то не помятое для прогулки. Но, развернув ткань, девушка обнаруживает, что это вовсе не тряпка: предмет в её руках — это вообще-то весьма недурно стоящая кружевная кофта какого-то концептуального корейского бренда, которую она купила с мыслью, что в этом году точно надо будет сходить в какое-то красивое место, на чей-нибудь праздник или, на худой конец, на слепое свидание. Кофта сексуальная, но при этом достаточно сдержанная, как она любит. Незамедлительно нацепив её, она становится перед зеркалом: полупрозрачная сетка с бархатными узорами и телесной подкладкой полностью облегает тело. Вырез достаточно большой, но слишком сильно грудь не открывает. Зато находящиеся только наверху завязки прекрасно открывают вид на рельеф пресса. Вернее его остатки, потому что спорта в жизни Джиу с приходом в неё работы в JYPE стало в разы меньше. Но, покрутившись, девушка приходит к выводу, что выглядит она в ней всё равно отлично. Остаётся выбрать что-нибудь на низ. Желательно, чтобы это не выглядело так, будто она старалась одеться. Это всё-таки не свидание. Бан Чан просто позвал её погулять и поужинать. За его счёт. Поздно вечером. Потому что хочет видеть её. И зайдет за ней сам. Да. Не свидание. Пока Джиу натягивает на себя чёрные тканевые штаны-клёш, Чан, уже сменивший двое худи и не оставшийся ни одним довольный, продолжает стоять перед шкафом. Почему-то вся одежда вдруг стала какой-то дурацкой. Почему ему не плевать? И почему он айдол, а одеваться не умеет? Недовольно пробурчав себе под нос, что консультация Йены или Джисона хотя бы по азам стиля ему просто необходимы, Чан возвращается к кровати. С принятием бессилия своей ситуации он хватает самое первое примеренное чёрное худи с золотыми узорами дракона на спине и, надевая его, выходит из комнаты в гостиную. За столом сидит Сынмин. — Ты куда? — отвлекаясь от книги, спрашивает он. — Пройдусь и поужинаю, — бросает Чан, заглядывая в телефон, чтобы проверить время. — Один? Вопрос простой. Но не сейчас. Поджав губы, Чан явно нехотя отвечает: — Нет, не один. Уже совсем не так увлечённый книгой, как всего минуту назад, Сынмин задаёт следующий вопрос, который ставит его лидера, поправляющего края худи, в окончательно неловкое положение: — А с кем? Громко выдохнув, Чан поворачивается к парню. Соврать не получится — перед ним сидит лучший друг Джиу, она наверняка в итоге расскажет ему о встрече. Но и ставить его в известность тоже желания особого нет. Впрочем, выбора уже тоже нет. — Я иду ужинать с Джиу, — Чан старается сделать голос максимально бесстрастным. Мысленно он готовится к какой-нибудь ужасной шутке, но вместо этого получает совершенно противоположное: — А, понял, — кивает Сынмин. — Передавай ей привет, — ныряя обратно в книжку, как ни в чём не бывало говорит он. Чан рассеянно кивает и, получив уведомление о том, что такси уже ожидает, быстрым шагом направляется к коридору, чтобы обуться и выйти. Когда дверь за ним закрывается и Сынмин окончательно убеждается, что лидер больше его не увидит, — он позволяет себе улыбнуться. Конечно, он мог бы отпустить парочку шуток ему в дорогу, но по Крису прекрасно было видно, насколько он волнуется. Чан и Джиу проводят огромное количество времени вместе в компании, но за её пределами — почти никогда, если это не совместный ужин или порой завтрак в компании кого-то из группы и менеджера. Пойти просто поужинать с Джиу вдвоём вечером — это Чан делает точно впервые. И это однозначно пусть неофициальное, но свидание. А мешать свиданию двух людей, которых Сынмин уважает и любит больше всех после своих родителей, он совершенно не хочет. Хотя где-то глубоко внутри неприятное покалывание заставляет парня повести плечами, разминая затёкшую спину.

~

Чан выскакивает из такси и, поблагодарив водителя, закрывает дверь. Он направляется к дому Джиу, идти от остановки до которого всего минут пять, не больше. По мере приближения его всё больше начинает потряхивать. Когда он на улице у входа в дом видит знакомую фигуру, Крис и вовсе прячет руки в карманы чёрных джинс. Пальцы похолодели и покрылись слоем липкого холодного пота. Джиу стоит, запрокинув голову, и разглядывает что-то наверху. На ней совершенно на грани откровения красивая чёрная кофта. Она открывает большое пространство грудной клетки, ключицы и эту невероятно красивую длинную шею. Распущенные волосы заправлены за уши, в ушах от света фонарей поблёскивают золотые серьги-кольца с жемчужными камнями: он прекрасно их знает, ведь Джиу носит их чаще всего. Это один из подарков отчима. Чан достаточно приближается, чтобы госпожа Хан отвлеклась от чего-то наверху и взглянула на него. Она улыбается и заранее раскрывает руки для объятий. В эту же секунду глаза Бан Чана опускаются ниже: сраный разрез на кофте обнажает поджарый живот. Линии пресса виднеются в проёме полупрозрачного кружева. Мысль о том, чтобы руками протиснуться мимо разреза прямо к её оголённой коже, чтобы с нажимом провести ладонями по талии и узнать, какая она там на ощупь, начинает атаковать мозг Чана так автоматически быстро, да с таким усилием, что ему приходится сильнее сжать челюсть, чтобы вернуться в нормальное состояние. Он рассеянно улыбается и ныряет в тёплые объятия девушки. Ладонями проводит меж лопаток и нежно обхватывает поясницу. Сетчатая ткань ощущается очень приятно. Не так, как могла бы ощущаться её голая кожа, но тоже неплохо. И запах. От Джиу пахнет чем-то сладким и тягучим. Да настолько сильно, что Чан носом зарывается к шее, глубоко вдыхая. В грудь отдается усмешка девушки. — Это гель для душа с жжёным сахаром, — улыбаясь, отвечает на молчаливый вопрос Джиу. И следом задаёт свой: — Нравится? Чан лишь кивает, продолжая носом щекотать девичью шею. Но он же первый разрывает объятия, заглядывая Джиу в глаза. Она улыбается своей обычной, но самой прекрасной для Чана улыбкой. Кокосовое масло для губ блестит в свете уличного фонаря. — Пойдём? — спрашивает у неё Чан. — Я так голодна, что и бумажный лист поднять не в силах, — кивает Джиу. Чан смеётся, прикрывая рот ладонью. Он берёт девушку под руку и разворачивает в противоположную от дома сторону. — А в России как бы ты сказала? — спрашивает он, крепче прижимая её к своему боку. Джиу этому совершенно не противится. — В России я бы сказала, что съела бы слона, — с милой улыбкой глядя на Чана, отвечает она. — Тебе придётся знатно постараться, чтобы утолить мой голод. Бан Чан ухмыляется, сразу же превращая слова девушки в очередную похабную шутку. Джиу цокает и пытается выдернуть руку, но он не дает, снова сильнее прижимая её к себе. — Не переживайте, госпожа Хан. Я на постоянной основе кормлю ораву из семи человек, так что ваша персона мне по зубам. Джиу смеётся, прекращая свои слабые попытки отвязаться от Криса. Ей особо и не хочется. Возле Чана тепло, а ещё ужасно приятно, что он хотя бы так и хотя бы сейчас может подержать её за руку и прижать к себе. От него пахнет деревом, чем-то свежим и одновременно сладким. Чан то и дело поворачивает к ней голову, всякий раз одаряя улыбкой, когда ловит взгляд желанных зелёных глаз. Спустя пятнадцать минут болтовни, брожения по узким тёмным улицам, едва освещаемым одинокими фонарями, они выходят на относительно широкую. Время — полночь, в рабочей части района уже давно никого нет. — Я так люблю Каннам, — вдруг признаётся Джиу. — Здесь так шумно и людно днём, все высотки красиво переливаются на солнце, а город приятно шумит. Чан слушает внимательно, склонив голову ближе к ней и замедлив свой шаг. Теперь они идут совсем медленно. Джиу обеими руками цепляется за крепкую руку Криса, а стоящие тут и там фонари то оттеняют, то освещают её глаза, пока пара переходит от одного к другому. Джиу вдыхает носом прохладный воздух: — А ночью в этих же местах абсолютная тишина, — девушка вдруг останавливается прямо под одним из фонарей и становится напротив Чана, отлипая от его руки. Он на это слегка морщится. — Но стоит завернуть к жилым кварталам, а там… — она прикрывает глаза, блаженно улыбаясь, — череда матчипов с шумными бабулями, толпы офисных работников, закидывавших галстуки за шиворот, чтобы не испачкать их в кочудяне от ттокпок, и старая музыка по ретро-радио. Чан смотрит на воображавшую всё это в своей голове девушку и тоже начинает улыбаться. — И среди всего этого запах острого соуса, курицы и шумные разговоры пьяных трейдеров, продажников и менеджеров по скупке акций, — продолжает тем временем Джиу. — И ты… сидишь на красном пластиковом стуле, слушаешь эти звуки, пропитываешься запахом мяса, дымом гриля и растворяешься. И ты там никто: просто посетитель, просто человек, который так же устало ест после работы свой ужин и наслаждается прохладой ночи. Когда Джиу открывает глаза — взгляд Чана кажется ей совершенно понимающим. Он продолжает улыбаться, глядя на неё в белом свете фонаря, пока она не протягивает руку к его груди, надавливая. — И тут тепло, — глядя Чану прямо в глаза, тихо говорит Джиу. Она делает шаг навстречу, сгибая руку в локте. — Во-первых, потому что среди всех этих людей, которые не обращают на тебя внимания, но и не осуждают, ты не чувствуешь себя одиноко, — склоняет голову она, — а во-вторых, — Джиу выдерживает паузу, подходя к заворожённому Чану настолько близко, что грудью касается собственной прижатой к нему руке, — потому что ттокпоки чертовски острые. Она тут же не сдерживается и фыркает от смеха. Но в этот раз Чан ей не вторит. Он лишь будто под гипнозом продолжает смотреть в зелёные глаза, забывая дышать. — Теперь с тобой и некоторыми другими ребятами я тоже могу находиться рядом и не участвовать в разговоре, не чувствуя себя одиноко. Чан сглатывает. Лицо Джиу так близко, что если он наклонит голову хотя бы немного, — сможет поцеловать. Вместо этого он заправляет прядь волос ей за ухо и полным серьёзности голосом отвечает: — Я обещаю, что со мной ты больше не почувствуешь себя одиноко. Джиу заламывает брови в попытке остановить подступающие слёзы. Чан же кладёт ладонь на девичью щёку и, последний раз поглядев, как отблёскивают малахитом в тусклом белом свете её глаза, прикрывает свои и медленно склоняет голову, начиная тянуться к губам. Джиу проглатывает застрявшее в горле волнение, преодолевает снова бешено колотящееся в груди сердце и тянется к нему в ответ. За углом на перекрёстке раздаётся чей-то громкий крик. Джиу дёргается и разворачивается в его сторону. Чан перехватывает её за плечи, ближе прижимая к себе. Вслед за первым криком слышится и протяжный второй. На этот раз Крис перемещает девушку за свою спину. Спустя несколько секунд на пешеходный переход вываливаются два пьяных увальня в белых рубахах и чёрных галстуках. У одного из них в обеих руках по пиджаку, которые он безуспешно пытается запихнуть подмышки, чтобы освободить себе хотя бы немного места, а другой придерживает его за спину, помогая идти хоть сколько-нибудь ровно. Когда они видят стоящую неподалеку парочку, один из них, размахивая рукой, выкрикивает на всю улицу вопрос: — Молодые люди, извините! Не могли бы вы сказать, сколько сейчас времени?! Чан достаёт из заднего кармана штанов смартфон и смотрит на экран. Правая рука за плечо крепко прижимает Джиу к себе. — Уже без пятнадцати двенадцать! — отвечает он им. — Айщ-щ-щ-щ, — парень с двумя пиджаками начинает мотать головой, — не успеваем на метро! Я же говорил! Снова сгребая в охапку своего товарища, второй отвечает: — Сейчас побежим и успеем на последний поезд! Заплетающимся ногами он пытается ускориться сам, утягивая за собой второго, но терпит поражение, когда полусогнутый друг одной ногой спотыкается о вторую. Джиу прыскает от смеха, прикрывая рот рукой. Пьяные мужчины кричат, что всё хорошо, и прощаются с парой, пытаясь как можно быстрее, насколько позволяет их состояние, перейти через дорогу. Чан и Джиу провожают их взглядом. — Они не успеют, — глядя на безуспешные попытки орущего парня выпрямить своего друга с пиджаками, говорит Чан. — Определённо, — хмыкает Джиу. Чем дальше становится шарканье и пьяные переговоры мужчин, тем большую неловкость ощущает девушка от только что случившейся ситуации. Чан в этот момент обречённо думает о том, что теория Чанбина про их с Джиу отношения — «не к месту и не ко времени», сбывается даже в обыденной жизни. И от этого становится с каждым разом всё обиднее. От любых его слов, которые, кажется, только ухудшили бы ситуацию, витающую между ними уже несколько дней, девушку спасает урчащий живот. Крис, слыша жалобы её желудка, мягко посмеивается: — Я понял, я понял. Мы уже рядом с твоим слоном, — говорит он, выпуская Джиу из своей крепкой хватки. — Скоро ты согреешься самыми вкусными на Каннаме ттокпоки. — Я надеюсь, они будут острыми, — сплетая руки на груди, бурчит Джиу, начиная медленно идти. Чан мотает головой, сдвигаясь с места за ней: — Я попрошу две отдельные порции. Твоё адское варево наверняка будет невозможно есть. Джиу фыркает, ведя плечами. — Конечно, острые соусы не для таких нежных мальчиков, как ты, придумывали. — Да, — вторит ей Чан, — их придумывали для таких вспыльчивых русских девочек.

~

Когда за очередным поворотом на очередную узкую тёмную улочку до носа Джиу доносится запах мяса, соуса и гриля, её желудок тут же утробно постанывает, начиная требовать запихнуть в себя всего и побольше. — Чёрт, — по-русски выговаривается она, накрывая ладонью живот, — а ну-ка замолчи, гадёныш! Чан вскидывает брови, глядя на идущую рядом девушку. — Ты что, ругаешься на свой желудок? — Чан усмехается. Джиу недобро косится. — Ты бы лучше вёл меня побыстрее, чем идиотские вопросы задавал. После этого рот лидера открывается в удивлении. Джиу поджимает губы, отводя взгляд. Спустя несколько секунд молчания под продолжающийся пристальный взгляд Криса она бурчит: — Я злая, потому что голодная. Джиу едва не врезается в дерево у маленького домика, но Чан за локоть подтягивает её к себе, заставляя поднять голову. Она сталкивается с его доброй улыбкой и чувствует укол вины за свои слова ещё больше. Но, предвосхищая её жалобное «прости», Чан обнимает Джиу за плечо и заботливо отвечает: — Через один поворот ты забудешь о голоде, госпожа Хан. Один поворот оказывается действительно единственным, отделявшим их от большой улицы. Чан и Джиу выходят на хорошо освещённый проспект, где вдоль дороги стоит целая череда палаток с тут и там кричащими женщинами, зазывающими отведать их рецепты ттокпокк, ддакочи, кучу видов твигима и прочих вкусностей. Чан достает из кармана чёрную маску и сразу натягивает её на нос. Следом он подаёт Джиу вторую. Она безмолвно делает то же самое. Любое людное место для них — опасность. И сейчас, проходя мимо многолюдных островков с красными пластмассовыми столами и синими стульями, она чувствует вину за свой внешний вид. И зачем только нацепила эту кофту — все пялятся! — корит себя девушка, опуская голову как можно ниже и сплетая на груди руки, чтобы хоть как-то оградить себя от неприятных взглядов. Действительно, всю дорогу её сопровождают полупьяные поедающие или трезвые заинтересованные взгляды корейских офисных работников, проводящих вечер четверга за поеданием острого мяса и очередной бутылки соджу. Чан тоже замечает это весьма быстро. Он прекрасно знает, что это — когда на тебя все пялятся. И знает, что мужские взгляды прикованы вовсе не к нему. Когда, повернув голову на Джиу, он видит вместо самой прекрасной на свете девушки комок нервов, то сразу же предпринимает действие: Джиу чувствует, как холодные пальцы Чана касаются её локтя. Подняв голову, она хочет было спросить, сколько им ещё идти, но оказывается застигнутой врасплох весьма настойчиво вытягивающей её ладонь рукой парня. Глаза Чана ярко выделяются на фоне закрытого лица. И Джиу понимает, что взгляд его полон извинения. Она безропотно позволяет взять себя за руку и притянуть ближе. Чан сплетает их пальцы. — Ещё метров тридцать, и мы в безопасности, — наклоняясь к ней ближе, говорит он. Джиу кивает. Взглядов становится в разы меньше, а рука Криса приятно греет ладонь. Они идут быстрым шагом, но даже в такой обстановке Чан умудряется уделить ей особое внимание — его большой палец поглаживает тыльную сторону ладони Джиу. Останавливаются они возле замызганной вывески с тёмно-красной надписью «할머니 민씨 떡». Недолго думая, Чан за руку заводит Джиу за собой внутрь. В маленьком матчипе всего шесть небольших деревянных столиков. У каждого по две-три деревянные табуретки. На стене висят какие-то старые плакаты то ли с вырезками из газет, то ли с государственными календарями. Украшает это всё несколько больших фикусов в глиняных горшках и налепленные вдоль стены жёлтые фонарики. Выглядит на самом деле достаточно уютно. А пахнет ещё лучше. Остановившись аккурат посреди помещения, Чан прикладывает свободную ладонь ко рту, создавая рупор, и кричит: — Бабушка Мин, я пришёл за своей порцией тток! Это пугает единственных двух посетителей помимо самих пришедших Чана и Джиу, заставляя их подпрыгнуть на месте. Впрочем, людей, выпивших на двоих уже шесть бутылок соджу и почти клюющих носом, напугает почти всё. На кухне слышится копошение. Затем крик: — Что?! Ори не ори, я с кухни половины слов не разберу! Дальше шарканье, скрип двери с кухни, недовольное бормотание. А спустя несколько секунд одна из самых милых в жизни Джиу картин. Чан, оглядевшись по сторонам и, на всякий случай отвернувшись побольше от двух снова клюнувших носом мужчины и женщины, приспускает маску, показывая вышедшей бабуле лицо. Джиу, тоже оглядевшись, повторяет за ним. В ответ на это её морщинистая, со впалыми скулами и глазами кожа натягивается к ушам. Женщина ярко улыбается, раскидывая руки в стороны: — Внучок, как давно тебя не было! Чан смеётся и лишь в этот момент позволяет себе выпустить руку Джиу, чтобы упасть в объятия маленькой бабушки. Она хлопает его по спине, что-то выговаривая на ухо. Наверное, ругает, потому что его явно давно здесь не было, — думает Джиу, глядя на них. Вдруг женщина выглядывает из-за плеча Криса и осматривает юристку с головы до ног. Взгляд пристальный, как будто даже придирчивый. Закончив сканирование на чёрных кедах, она возвращает взор на её лицо. Джиу скрепляет руки в замок на животе. Если бы придурок Бан Чан сказал, что мы пойдем есть к старой бабуле, я бы точно так не оделась, — второй раз за последние десять минут жалея о выборе одежды, думает она. Но госпожа Мин вдруг расплывается в добродушной улыбке. Джиу отвечает неловкой своей и быстро кланяется: — Добрый вечер! — Раз уж ты пришёл с красавицей-невестушкой, я не стану слишком сильно ругать тебя за такое долгое отсутствие, — явно любуясь Джиу, тянет бабушка. Сама Джиу едва успевает открыть рот, чтобы возразить и уточнить свой статус, как Чан, нежно кладя руку женщине на плечо, опережает её: — Спасибо Вам. Я обещал госпоже Хан самые вкусные ттокпокки на Каннаме! И показать место, куда прихожу, чтобы поднять дух. Женщина смотрит на парня с материнской любовью. — Сегодня тебе тоже требуется поднять свой боевой дух? — Сегодня это нужно нам обоим, — кивает Чан на Джиу. — Ты хорошо знаешь корейский, деточка? — снова обращая на девушку внимание, спрашивает владелица ресторанчика. Джиу уверенно отвечает: — Вполне себе неплохо. — Давно тут? — вскидывает брови госпожа Мин. Джиу понимает: начался допрос невесты. Женщина явно пытается краткими вопросами создать первое впечатление. Ну что ж. Юлить и врать юристка точно не станет, даже чтобы понравиться явно близкому для Чана человеку. — Уже года четыре точно, — отвечает она. Женщина с протяжным одобрительным звуком кивает. Чан молча с глуповатой улыбкой наблюдает за диалогом. — Кем работаешь? — Его юристкой, — кивает Джиу в сторону парня. — Ха… — госпожа Мин кивает, — сложная, хорошая профессия, — она снова осматривает девушку с головы до ног, — умственная, — заканчивает она. — Именно, — в голосе Джиу сквозит небольшая гордость. — Хорошо относишься к моему внучку? — выгибая бровь, женщина подбоченивается. Вопрос более открытый. Джиу не была бы собой, если бы решила польстить. Чан, наблюдающий за словесной эквилибристикой двух женщин, начинает напрягаться. Госпожа Мин давит, а Джиу явно не собирается ей уступать. — Временами, — склоняет голову юристка, явно и с охотой принимая вызов, — когда он хорошо себя ведёт. Морщинистые губы на лице бабули сжимаются. Она пристально смотрит на юристку несколько секунд, Джиу — в ответ. Чан нервно сглатывает, внутри себя продумывая план отхода из кафешки. Но тут впалая морщина меж бровей хозяйки вдруг разглаживается, и улыбка снова выныривает наружу. — Правильно, — одобрительно кивает она, — Чаника надо держать в узде, иначе он становится слишком шаловливым мальчишкой. — Госпожа Мин… — лепечет шокированный Чан. Джиу прыскает, прикрывая рот рукой. — А что, — поворачивается к нему женщина, — я должна предупредить такую умную и красивую девушку, с кем она связывается. Джиу уже откровенно смеётся. — Ох, поверьте, госпожа, — сквозь смех отвечает она, — к сожалению, я в полной мере понимаю, с кем связана. Женщина одобрительно улыбается, засовывая руки в карман фартука. Чан цокает. — Ты-то куда… — Но я же не против! — пожимает плечами Джиу. — Давайте садитесь, молодые люди, — прерывает их бабушка, показывая на один из маленьких столиков у стены, — а я, пожалуй, пойду и приготовлю вам тток. — Извините, — занимая место, окрикивает Джиу уходящую на кухню женщину, — госпожа, можно мне бутылочку соджу? — Соджу? — вскидывает брови уже усевшийся Чан. — Ты будешь пить? Джиу бросает на него беглый взгляд. — Ты тоже, — в приказной форме бросает она. — Конечно, деточка, — улыбается женщина, глядя через плечо, и добавляет: — И да, зови меня бабуля Мин. Джиу улыбается. Чан свою улыбку скрывает под ладонью.       

~

— А я вот думаю, что Сынмин вообще ревнует тебя ко мне! — спустя двадцать минут и две выпитые бутылки соджу, разговор Джиу и Чана забредает на ранее неизведанную территорию. — Пф, — девушка закатывает глаза, — едва ли Сынмину интересна наша дружба больше лишнего часа в вокальной комнате. Чан растягивает губы в улыбке и, порывшись палочками в тарелке с соусом, достаёт последнюю рисовую клёцку с радостным возгласом. Он засовывает её в рот и решает ответить Джиу: — Ты ощен недоосениваешь нашево мальщика, — рисовое тесто прилипает к зубам, мешая говорить. Джиу усмехается. Чан проглатывает тток и заканчивает: — Он просил передать тебе привет, кстати. — И ему передай от меня, — Джиу зачерпывает ложкой острую смесь и как ни в чем не бывало засовывает себе в рот, после облизывая губы. — Я отказываюсь понимать, как ты можешь с таким удовольствием есть эту острую жижу, — мотает головой Чан, пока его глаза беззастенчиво следят за движением языка девушки на распухших от перца губах. — Сынмин может выглядеть не особенно заинтересованным, но это не значит, что ему всё равно, — возвращается к теме Чан. — Ты бы видела, как он сначала побледнел, а потом осунулся, когда узнал про тебя и Квана. — Ты старательно орудуешь языком не там, где надо, — недовольно подмечает Джиу. — А ты покажи в каком месте следует, и я сразу же начну там, — подмигивает ей Чан, складывая палочки в тарелку. — Ты просто невыносим, — Джиу скидывает ложку в свою, едва скрывая улыбку. Чан опирается локтями о стол и наклоняется ближе к ней: — Тобой вполне выносим, как я вижу. Джиу делает то же самое. Между ними остаётся всего тридцать сантиметров и две пустые металлические тарелки. — Скажи мне за это «спасибо». Она подпирает щёки ладонями, и Чан протягивает одну руку, заправляя прядь её волос за ухо. У Джиу кончик носа розовый то ли от соджу, то ли от холода, глаза блестят, и впервые за долгое время от неё веет лёгкостью и спокойствием. — Спасибо, — говорит Чан, щёлкая пальцем ей по кончику носа. Джиу фыркает. — Хочу ещё соджу, — вяло растягивает слова она. — Сама уже как соджу, — поучительно отвечает Чан, выпрямляя спину. — Завтра рабочий день, хватит с нас алкоголя. Джиу тоже выпрямляется и недовольно хмурится. Она смыкает руки на коленях и, сгорбившись, цедит себе под нос: — Сама уже как соджу. Бла-бла-бла. Запретил мне пить кофе, дал бы хоть… — Ты меня передразниваешь? — заглядывает ей Чан в лицо. Он удивлённо усмехается, не веря себе. — И ты хочешь вместо кофе напиться соджу?! Джиу смотрит исподлобья. Молчит. — Ладно, — машет на неё рукой парень, — разопьём ещё одну на двоих, — он ловит радостный взгляд Джиу. — Но на этом всё! — Бабушка Мин! — громко зовёт он на весь ресторанчик. — Бабушка Мин, можно нам ещё одну бутылочку соджу, пожалуйста? На кухне за стенкой гремит посуда и слышится звук открытого крана. Поле крика Чана шум воды прекращается. Шаркая, в пустой зал выходит женщина. — Молодые люди, а не пора ли вам домой предаваться всем радостям влюблённости? — разводя руки в стороны, спрашивает она. Чан и Джиу хлопают глазами. Первая прыскает от смеха девушка. За ней и Чан. — Что вы, — размахивая руками, он подрывается со стула и поворачивается к женщине, — вы не так нас по… — Ладно, молодёжь, — вскидывает свои морщинистые ладони вверх она, — если вам нужна ещё одна бутылка для смелости — кто я, чтобы отказывать? Джиу прикрывает рот рукой, уже откровенно ухахатываясь. Ей безумно весело от осознания того, что даже какая-то бабушка считает их с Чаном парой, в то время как реальные обстоятельства дел говорят лишь о том, что их максимум — это близкие друзья. Голос госпожи Мин отвлекает её от мыслей: — Ладно! — бодро заявляет она. — Молодой человек, ты — сиди. А ты, красавица, пойдём со мной. Нужна девичья рука. Бан Чан моргает: — Бабуля Мин, а может я… — Сиди, говорю! — обрывает она его. — Ты мне там только всё уронишь. Джиу едва успевает бросить на парня вопросительный взгляд, но тот только разводит руками — спорить с этой достопочтенной женщиной совершенно бесполезно, да он и не хочет. Девушка бросает ему короткую, но многозначительную улыбку и поднимается со стула, следуя за маленькой бабулей в сторону задней двери, ведущей наверх.        Узкая лестница ведёт на второй этаж. Деревянные ступеньки чуть поскрипывают. Дом старый, но уютный. На стенах висят пожелтевшие фотографии: подросток, то ли сын, то ли внук госпожи Мин, неловко обнимающий её; какие-то групповые снимки с другими детьми; несколько красных бумажных фонариков, оставшихся наверняка с прошлого Чусока. Бабуля поднимается неожиданно быстро, Джиу старается не отставать. Женщина вдруг начинает диалог: — Он ходит ко мне, знаешь ли, — тон задумчивый, но не слишком. Она будто просто делится бытовой деталью, — уже лет пять. С тех пор, как ему стукнуло восемнадцать. Первый раз пришел весь такой кудрявый, худющий… — она с доброй улыбкой поворачивается на девушку. Джиу послушно кивает, хотя внутри что-то чуть дёргается. Сердце сжимается, когда она представляет себе этого Чана: щуплого, одинокого, за тридевять земель от дома. Слишком хорошо она его понимает. — Ни одну девушку сюда не приводил, — тем временем продолжает бабуля. — Ни одну. Ни разу. Хотя, уж поверь мне, — кряхтит она, перебирая ногами, — мне ли не знать, что их у такого, как он, было ого-го… Девушка замирает на ступеньке. Даже грёбаная бабуля Мин в курсе о его похождениях, просто с ума сойти, — думает она, успешно фокусируясь не на словах о том, что сам Бан Кристофер Чан привёл её в своё убежище, а на том, что у него явно было много девушек. Женщина, не оборачиваясь, добавляет мягче, возвращая фокус на нужную вещь: — Так что, деточка… будь добра, не притворяйся, что не понимаешь, насколько ты для него особенная. Джиу растерянно смеётся носом: — Мы с Чаном… — она слишком долго ищет слова для описания их отношений, — мы действительно хорошо ладим. И правда понимаем друг друга, потому что оба невыносимые. Бабуля фыркает, открывая дверь на второй этаж: — Так всегда и бывает у людей, которым суждено быть связанными. Она пропускает Джиу вперёд в небольшую гостиную, пахнущую древесиной и корицей. Здесь тепло, слишком тепло, и от этого слова женщины такой же сладкой патокой растекаются внутри — и одновременно болезненно колют. — По тем, кому не суждено, — продолжает тем временем женщина, подходя к небольшому холодильнику, — этого не видно. А по вам — видно. Вы как… нитки одной ткани. Сколько ни тяните, ни рвите — всё равно вместе будете. Она достаёт откуда-то из глубины полки узкую глиняную бутылочку, завёрнутую в ткань, протягивает Джиу. — Домашнее макколи, — бабуля прищуривается. — Половину — для поднятия боевого духа. Вторую — чтобы отпраздновать победу. Джиу аккуратно принимает бутылку двумя руками, будто это не алкоголь, а какой-то амулет. — Спасибо… — она низко кланяется. — Вы очень добры ко мне. — Я просто вижу, — мягко кивает старушка. — А ты, кажется, слишком усердно делаешь вид, что ничего не чувствуешь. Или что чувства Чана тебе ошибочно мерещатся. Джиу быстро опускает глаза. Щёки почему-то горят. — Пойдём, — госпожа Мин легонько касается её локтя, разворачивая к лестнице. — Отнеси это своему мальчику. Но и о себе не забывай, слышишь? Связь у вас крепкая. Это редко бывает. Редко — и очень ценно. Оттого Чан над тобой так и трясётся. Джиу поджимает губы. Чан ведь действительно пылинки с неё сдувает в последнее время. Но такие, как он, ведь не меняются. Правда? На полпути вниз Джиу уже идёт медленнее, чем раньше. Ноги сами сбавляют шаг. Она невольно прижимает бутылочку ближе к себе, будто прячет что-то интимное. Бабушка молчит. Она оставляет пространство для сложных, но важных мыслей внутри девушки. Только перед выходом в ресторанчик она ненадолго замирает в проходе и, повернувшись к Джиу, хватает её за предплечье, шёпотом проговаривая: — Не отвергай своё сердце, деточка. И его сердце тоже не отвергай. Оно к тебе тянется сильнее, чем ты думаешь. У Джиу перехватывает дыхание. Но ответить она не успевает — из зала слышится громкое: — Бабуля Мин, ты меня пугаешь! — Чан приподнимается со стула, увидев их в проёме. — Что ты ей там сделала? Женщина пренебрежительно машет рукой и скрипучим голосом тянет: — Уму-разуму научила. А теперь пейте на здоровье. Джиу, чуть крепче прижимая к груди глиняную бутылочку, подходит к Чану. Он сразу тянется, чтобы принять у неё эту тяжесть, но пальцы девушки не отпускают. — Это… что? — он моргает, разглядывая ткань, в которую завёрнута бутылка. — Домашнее макколи, — тихо отвечает девушка. — Бабуля Мин сказала, что нужно этим поднять боевой дух. Бан Чан, явно смущённый таким ценным подношением, хмыкает. — Я пойду поблагодарю… Но из кухни тут же раздаётся звук включённой воды и журчание. Металл стучит о металл — бабуля явно снова моет гору посуды, громко, с характером, как будто демонстративно занята. — Думаю, она уже не выйдет, — тихо замечает Джиу. Чан вздыхает: — Ладно, поблагодарим, когда будем уходить. Они снова садятся за маленький столик, и девушка аккуратно разворачивает ткань, освобождая матовую бутылку. Чан подаёт две крохотные металлические рюмки из-под соджу. Щёлк — пробка с лёгким хлопком выходит. Запах рисового вина мягкий, дрожжевой. Девушка ни разу не пробовала домашнее макколи. Она аккуратно разливает напиток и протягивает Чану одну рюмку. Джиу поднимает свою и спокойно, но вместе с этим почти торжественно говорит: — В России так нельзя — нужен тост. Её глаза блестят, щёки — прелестно розовые, тепло от живота медленно поднимается к вискам. — Тогда давай, — соглашается Чан, наклоняясь к ней. Джиу выдерживает короткую паузу: — За любовь. Чан моргает. Она продолжает: — Чтобы в Хёнджине проснулась любовь, чтобы её хватило на вас, немного на меня и… — Джиу вздыхает. — Чтобы любви всегда много было и в нас. Победить можно, — металлическая рюмочка подрагивает у неё в руке, — но вместе с победой можно потерять слишком многое. А я хочу бережно хранить вашу любовь ко мне. Хочу, чтобы она всегда была рядом. И хочу дарить свою. Он смотрит на неё так, что у Джиу перехватывает дыхание. Медленно, как будто не доверяя собственным пальцам, Чан протягивает руку и заправляет за её ухо выбившуюся снова прядь. — За любовь, — повторяет он чуть тише. Они чокаются боками металлических рюмок и быстро выпивают, запрокидывая головы. Макколи мягкое, сладковатое, с лёгкой кислинкой. Оно скользит по горлу так легко, что кажется тёплым. Когда Джиу опускает рюмку — она чувствует… пристальный взгляд Чана. В нём что-то обжигающе нежное. Слишком нежное. Будто там любовь, которую она, по словам мудрой бабушки, не должна отвергать. Как будто это та самая любовь, которую Джиу тайно и так сильно желает. Ну конечно. Я пьяная, — следующая после надежды мысль возвращает Джиу в реальность. — Бабуля сказала… — девушка отводит глаза, но голос выдаёт смущение, — что ты ходишь к ней давно. Чан, напротив, окончательно расслабляется, почти растекаясь на стуле. Его улыбка получается тихой, ностальгической. — Да, давно, — подтверждает он. — Ещё с тех пор, как я был трейни. Джиу невольно тянется ближе: — Почему? Чан сцепляет пальцы под подбородком, возвращаясь в первую ночь — ту, откуда всё началось. — Это было… — он на секунду задумывается, вспоминая год, — лет пять назад. Мы с Бэмом тогда жили в общаге вместе. Я сидел в комнате и работал над треком, никак не мог его закончить. И, ну… — он усмехается, — в общем, клацаньем по пульту я вывел его из себя. Бэм разорался, мы повздорили, и я ушёл из общежития, просто чтобы не рычать ещё больше в ответ. И я шёл, шёл, вообще не понимая, куда, помню только, как голова гудела. И вдруг в один момент я понял, что хочу есть. Сильно. Прям… — Чан показывает рукой, будто живот свело. — Зашёл в первый попавшийся матчип, — он улыбается — мягко, с трепетом. — Это и был её ресторанчик. — И она покормила тебя? — Джиу чуть наклоняет голову. — Ага, — Чан кивает. — Хоть и закрывала, но сказала, что по моему мальчишескому виду понятно, что я не ел полночи. И… — он пожимает плечами, — дала ещё пакет с собой. Сказала: «Даже самые большие ссоры лечатся горячим вкусным ттоком». Джиу тихо смеётся. Чан продолжает уже совсем тепло: — С тех пор я захожу к бабуле Мин, когда… ну, когда надо побыть одному. Когда устаю и хочу почувствовать себя обычным. Или когда хочу почувствовать дом. Потому что… — Чан выдыхает, — бабушка Мин заботится обо мне так, как моя мама после тяжелых игр или неудачных тренировок. Точно так же. Не давит, не спрашивает ничего лишнего, просто кормит и слушает. Он смущённо смотрит на стол, не в силах поднять глаз на Джиу. — И я ей за это всегда был благодарен. Джиу мягко сжимает рюмку пальцами, сердце тёплым комком поднимается к горлу. Что-то в этой истории заводит в груди тихий, болезненно-сладкий звук. Потом она снова смотрит на Криса — опять это чувство вызывает в ней его взгляд. Нет, эта любовь во взгляде не привиделась ей. Просто Джиу всё ещё упорно пытается делать вид, что не видит её. Она молчит. Макколи согревает грудь, а история Чана — сердце под рёбрами. Он снова становится тем самым мальчишкой с выбивающимися кудрявыми волосами, рюкзаком за спиной и один на один с одинокой ночью, которая завела его в свет маленького матчипа. Она ставит рюмку на стол и, сжав пальцы, тихо спрашивает: — Чан… — её голос чуть ниже обычного. — Ты же тоже боишься завтрашнего? Парень поднимает на неё глаза. Тёмные, глубокие, слегка усталые. Слишком трезвые для их импровизированного пьяного вечера. Он не отшучивается, не уводит взгляд, не придумывает смелый ответ. Он просто выдыхает тихое: — Да. Джиу мелко моргает, удивляясь не ответу, а тому, как он его сказал — словно признался не в страхе, а в чём-то куда глубже. Чан медленно опирается локтями о стол, переплетает пальцы и продолжает — уже почти шёпотом: — Эта ситуация… — он сглатывает, будто выбирая точный угол боли. — Она слишком похожа на то время. На самое дерьмовое время в нашей группе. Джиу замирает, едва заметно открывая рот. Чан смотрит вперёд, не моргая сверлит взглядом деревянный столик, будто видит через него прошлое, которое всё ещё крепко держит его за горло. — Уход Уджина, — произносит он тихо. Джиу на мгновение забывает дышать. Он редко говорит об этом. А ей — никогда. Бан Чан делает вдох, но он выходит дрожащим: — Завтра… я боюсь, что мы опять будем чувствовать себя теми же детьми, которым что-то угрожает, и мы бессильны. Боюсь, что Хёнджина можем… потерять. Что он сделает что-то, что потом причинит ему самому боль. Что я снова ошибусь, и история повторится. Он открывает глаза — и смотрит прямо на Джиу. Совсем без защиты, без фасада всесильного лидера. Сейчас он просто Чан. — Я не хочу, чтобы кто-то из нас снова проходил через то же, — тихо признаётся он. — Ни он, ни ты, ни я, ни ребята. В этот раз ту же ошибку допустить нельзя. Он опускает голову, на секунду закрывая лицо ладонью, опасаясь, что сказал слишком много, что вслух озвученный страх вдруг может превратиться в настоящего монстра из плоти и крови и поглотить их. Джиу незаметно для себя протягивает руку. И, касаясь его пальцев лёгким движением, говорит едва слышно: — Уджин не был твоей ошибкой. Чан поднимает голову, и Джиу впервые за весь вечер понимает, насколько громадный и тяжелый груз он несёт в себе вот уже несколько лет. И насколько этот груз того не стоит. — С самого начала с ним всё было… неправильно. Он будто пришёл к нам с идеей, что Stray Kids — это промежуточная станция. Что мы — временные. Он был не частью команды, а лидером какой-то собственной гонки. Уджин постоянно пытался перетянуть всё внимание, всё пространство на себя. Он жил только для себя и выворачивал всё только в свою пользу. Младших у него хватало сил только ругать — и всегда без причины, будто он просто хотел, чтобы они знали своё место, — Чан поджимает губы. — Он сильнее всех цеплялся к Феликсу и Чонину. И это всегда было мерзко, — парень кривит губы, когда в вспышки воспоминаний лезут в голову. — Я видел, как ребята сжимаются рядом с ним, как боятся сделать ошибку, потому что ошибка рядом с Уджином всегда означала немедленное унижение, — он снова делает паузу, поджимая губы, — но я всё равно пытался терпеть. Думал, что смогу держать это под контролем. Думал, что… ну, знаешь… что лидер должен выдерживать такие вещи. Джиу медленно качает головой, хотя Чан до сих пор не смотрит на неё. Невидимая дыра на столе, которую он так усиленно сверлил, наверняка превратилась уже в широкое отверстие. На губах парня вырисовывается улыбка сожаления. Он мотает головой, будто снова ругая себя за всё. — Потом в команде, да и у меня с ним, начались постоянные ссоры. Он не воспринимал меня как лидера — вообще. Уджин иногда даже смеялся надо мной. Он мог перебить меня на планёрке, небрежно выкинуть что-то вроде «да что ты понимаешь». В общем, он так или иначе подрывал мою позицию почти каждый день, и я… — Чан криво усмехается, — я тогда почему-то всё время думал, что если я просто буду стараться вдвое больше, он поймёт, он примет меня, нас, — он прикусывает губу, сдерживая эмоции. — Да кого я обманываю? Сейчас я понимаю: я просто боялся, что если буду слишком жёстким, это окончательно разрушит всю команду. Чан на секунду закрывает глаза, и Джиу несмело, словно проверяя, не отдёрнет ли он ладонь, протягивает свою руку к замку его пальцев на столе. Она накрывает их своей ладонью — тёплой, мягкой, такой естественной в этом движении, будто всю жизнь делала это. И медленно, очень осторожно, начинает большим пальцем гладить выступающие костяшки, успокаивая не только его напряжённую руку, но и всё, что он в ней стискивает долгие годы. Чан замирает. Он поднимает взгляд, и глаза у него сразу становятся такими мягкими и уязвимыми, что у Джиу внутри на мгновение всё проваливается. Она уже было хочет отдёрнуть руку, потому что прикосновение вдруг кажется слишком смелым, слишком интимным, но Чан сразу же перехватывает её осторожно, будто ловит последний падающий с весенней вишни лепесток. Он берёт её ладонь в обе свои, медленно проводя большим пальцем по внутренней стороне её запястья — не может удержаться от этого касания, которое должно быть так не к месту, так не ко времени. Он чуть дольше, чем нужно, ведёт пальцами по её косточкам, по линии большого пальца, по мягкой подушечке под ним, и на лице Криса появляется едва заметная, почти детская, но невероятно искренняя мягкость. Джиу чувствует, как от этого прикосновения у неё по коже проходит горячая, плотная волна. Не дрожь — тепло, густое, уверенное, которое поднимается по руке к плечу, к шее и где-то там, под ключицей, распадается на десятки тонких пульсаций. Чан, с антистрессом в виде ладони Джиу в своих руках, немного успокаивается и продолжает: — Потом случился тот самый день — первый раз, когда я понял, что оставить Уджина частью Stray Kids означает обречь нас на мучения. Это было на репетиции: у Феликса не получалось движение, он нервничал, весь дрожал. И Уджин на него сорвался. Накричал так, будто Ёнбок совершил преступление. Обозвал его «приперевшимся из солнечных краёв сахарным мальчиком», сказал, что из-за таких, как он, группа выглядит слабой, — очередная пауза, вновь поджатые губы не предвещают ничего хорошего. — И он пнул его, Джиу! Нормально так, под ногу зарядил. Как будто перед ним не человек, а дешёвая груша для битья. И я… — Чан впервые за вечер чуть повышает голос, — я тогда почти сорвался. В первый раз в жизни чуть не подрался с ним. В итоге я на репетиции перед всеми сказал, что никто не смеет унижать друг друга в группе, что ни одному мемберу не позволено буллить другого, что за повторение подобного я размажу его лицо о пол и поведу на аудиенцию к ДжейВайПи. И мне не было стыдно. В тот момент — вообще не было. Я был зол и напуган одновременно, потому что понял, что это теперь не просто токсичность, не просто «сложный», как говорили нам менеджеры, характер, с которым надо ужиться. Это стало реально опасным. Джиу сглатывает, смотря на него широко открытыми глазами. Ей просто не верится, что такое могло происходить в группе у её ребят. Что угодно в виде обычных ссор, непонимания, каких-то творческих разногласий… Но человек, проявляющий к мемберам насилие… буллинг? Чан продолжает: — После этого всё очень быстро покатилось вниз. Уджин нормально общался только с Хёнджином. Остальных либо игнорировал большую часть времени, либо ссорился. И знаешь… — парень вздыхает, — это, наверное, самое ужасное, потому что сейчас Хёнджин сказал мне, что если тогда я «выгнал» Уджина, то сейчас избавлюсь и от него. И это ломает меня. Мне страшно до жути от того, что он думает об этом именно так. Про меня… — на последних словах голос Криса дрожит от перенапряжения. Он трёт пальцами переносицу, пытаясь удержать остатки спокойствия. — Я потом, честное слово, пытался говорить с Уджином один на один. Спокойно, честно. Я пытался объяснить, что нам нужно быть командой, что так нельзя. А он только смеялся и закатывал глаза. Уджин снова и снова говорил, что Stray Kids — это временное пристанище, что мы выживем лишь как одноразовый проект, потому что изначально создавались без коммерческой задумки, и все мои амбиции — это мечты перестажировавшигося ребёнка, а не профи. Он говорил, что после первого контракта уйдёт, потому что «создан для сольного продвижения». Что мы ему мешаем. И я… — Чан делает паузу, тяжёлую и горькую от воспоминаний, крепче сжимая ладонь Джиу в своей, — тогда я пошёл к господину Паку. Чан смотрит на девушку, ожидая усмешки или хотя бы понимающей улыбки. Ведь в своё время с ней он поступил так же. Но Джиу лишь сильнее в ответ сжимает его руку, отражая в зелёных глазах полное принятие и понимание. От этого сердце у Чана начинает колотиться быстрее, а речь становится скомканной: — Я рассказал ему всё. Сказал, что происходит с Феликсом, с Чонином. Сказал, что Уджин уже в открытую обсуждает сольную карьеру. Господин Пак ко мне прислушался, — кривая ухмылка искажает усталое лицо Криса. — Наверное, потому что я настолько сильно эмоционировал и находился в такой панике, что это не оставило ему выхода. — Это потому что ты замечательный лидер, который заботится о своих мальчиках больше, чем о себе, — прерывает его Джиу. — Потому что ДжейВайПи при всех своих странностях чертовски умный мужик, который знает, кому следует давать власть, а кого — вышвыривать. Чан поджимает губы в довольной улыбке. Он пару раз мотает головой, нежно поглаживая руки Джиу на столе. Жаркое лето между ними расцветает сладкими плодами даже в самых тяжёлых разговорах. Он продолжает: — После этого всё стало только хуже. Уджин стал открыто говорить, что группа состоит из неудачников, что ждёт момента, когда ему будет пора идти дальше, что продвигать нас — бессмысленно. Он сжимает пухлые губы, превращая их в одну тонкую полосу. — Да, группа неудачников, у которой первая победа на шоу появилась спустя год… — Крис хмурит брови, воспоминания больно бьют. — Главное, что сейчас у меня всё вышло, что сейчас мы не неудачники. Джиу второй рукой тянется к его щеке. Чан немного расслабляется от прикосновения и с благодарностью смотрит девушке в глаза. Джиу улыбается в ответ. Она и не думала, что внутри Криса живет настолько тяжёлая история, что на его душе есть такой уродливый рубец от глубокой раны. Что он на самом деле несколько лет назад похоронил внутри себя и какому ужасу позволил разложиться и отравить собственное нутро. — Кончилось всё очень внезапно… — Чан снова перехватывает вторую руку девушки, складывая на столе обе, — я как-то раз вышел на пять минут из танцевального зала. На сраные пять минут. И когда вернулся — увидел, что он набросился на Чанбина. Я разнял их и ударил Уджина головой об пол. Мне было плевать, что случилось и кто виноват, когда я увидел, как это урод сидит на валяющемся на полу Бине. Потом оказалось, что Чонина за минуту до этого он обозвал куском дерьма, а Бин заступился. И тогда я снова ударил Уджина. Сильно. И едва ли не за шиворот потащил в кабинет господина Пака, даже не дав ему подняться. Мы там три часа сидели. Я в основном кричал. Сейчас я не помню и половины слов. Помню только, что в какой-то момент в глазах Уджина что-то поменялось. ДжейВайПи тогда сказал кучу каких-то умных слов и ему, и мне. Он долго толкал речь, но в итоге… его исключили. Формально мы «мирно договорились». На деле… выходит, что я сделал так, что его убрали. Он переводит дыхание, но взгляд не поднимает. Он своими силами вышвырнул человека из группы. И даже тот факт, что Уджин в ней находиться особо и не хотел, едва ли помогает. Это было решение Чана: пойти к директору и настоять. — Теперь я живу с мыслью, что не удержал команду. Что сломал её своим неправильным выбором. Что это я спровоцировал коллапс. Что я недостаточно хорошо справился, не сделал что-то, чтобы помирить всех. И что если тогда я ошибся — то и сейчас сделаю это. Хёнджин думает, что я угроза ему, как и Уджину. Я не стал тем человеком, которому доверяют полностью. Какой я лидер? – горько усмехается Чан, стыдливо поднимая глаза на девушку. И перед Джиу взгляд не лидера и не айдола. Это взгляд мальчика, который впервые признался, что всю жизнь боится, что подведёт тех, кого любит. Джиу накрывает его ладонь своей — спокойно, уверенно, так, будто именно в этот момент она держит в своих руках не его руки, а всю душу парня. — Чан, — тихо говорит она, но в голосе слышится уверенность, которой хватает на двоих, — Уджин не был твоей ошибкой. Он был человеком, который сам выбрал путь разрушения. И ты не обязан был терпеть унижение младших. Ты не обязан был позволять ему ломать ребят. Лидер не тот, кто закрывает глаза и молчит. Лидер — тот, кто защищает команду, даже если для этого приходится принимать трудные решения. Ты сделал именно это. Ты защитил их. Ты сделал всё правильно. Её голос становится громче и убедительнее: — И если бы ты тогда не вмешался, Феликс бы до сих пор вздрагивал от его шагов. Чонин бы жил с мыслью, что он «дерьмо». Мы бы получили взрослого, публично поддержанного монстра, который уничтожил бы всю группу изнутри. Это не твоя вина. И уж точно не твой провал. Она сжимает его руку сильнее: — Хёнджин вовсе не Уджин. А ты уже не тот Чан, который тогда был один на один с проблемой. Сейчас вы — семья. Чан опускает голову. Сердце так сильно колотится, что хочется ударить себя по груди, чтобы это прекратилось. В носу колет от подступающих слёз. И когда Джиу добавляет — мягко, по-дружески, но так честно, у него внутри что-то щёлкает: — Ты не плохой лидер, Чан. Ты — единственный, кто вообще мог удержать всё от настоящей катастрофы. И сейчас ты тоже удержишь. Потому что ты всегда встаёшь на защиту тех, кого любишь. И это правильно. Слова Джиу висят в воздухе — спокойные, уверенные, такие взрослые и в то же время такие простые, что именно в этом он и находит их силу. На лице Чана появляется выражение, которое Джиу видела у него всего один раз — в студии, когда он рыдал перед ней — в его груди снова лопнула переполненная, затвердевшая пружина, которую он держал слишком долго. Крис опускает взгляд в стол, пытаясь понять, что у него внутри только что изменилось. Хватка рук на пальцах девушки, которые он сжимал весь этот разговор, постепенно расслабляется. Он глубоко дышит: плечи медленно опускаются, будто он впервые позволил себе перестать держать на них весь мир. И вдруг Джиу слышит тихий, хриплый смех. Чан тихо, почти неслышно смеётся с какой-то трогательной, неожиданной растерянностью. На вопросительный взгляд Джиу он отвечает: — Просто… Такое странное ощущение. Вроде ничего не изменилось, но в голове стало тише. Немного. Он замолкает, будто хотел сказать ещё что-то, но передумал, и только смотрит на неё чуть дольше, чем обычно. Джиу взгляд не отводит. Ей нравится этот Чан: настоящий, уязвимый, открытый. — Спасибо, — говорит он. — За то, что сказала это мне. Ты иногда видишь вещи, которые я сам бы не заметил. В его словах нет ни капли пафоса. Только усталое, искреннее и далеко не первое удивление тем, как легко она вошла в то место внутри него, куда обычно никто не заходит. Джиу отвечает ему такой же тихой улыбкой, мягкой, чуть насмешливой, но от этого ещё более тёплой. Тишина между ними становится плотной, но комфортной. Чан проводит пальцами по столу, не убирая взгляда, и кажется, ещё мгновение — и он скажет что-то важное или просто что-то смешное, чтобы разрядить атмосферу, или сделает уже хоть что-нибудь. И Джиу видит — буквально кожей чувствует — что в нём что-то медленно собирается в одно решение. Что он уже не просто ищет слова, а борется с их весом. Он делает маленький вдох, выпрямляется, будто собираясь с духом, и в его глазах появляется то выражение, которое она видела у него всего один раз — тогда, когда он хотел сказать что-то слишком честное, слишком личное, что-то, что потом нельзя будет отыграть назад. — Джиу… — начинает Чан, и голос у него хрипнет на первом звуке, будто он сам испугался того, насколько серьёзно прозвучало её имя. Она чувствует, как внутри всё сжимается, потому что это не тот тон, в котором он говорит о работе, или о ребятах, или о злости, или даже о боли. — Я… Телефон на столе резко начинает вибрировать. Настолько громко и неожиданно, что Чан вздрагивает, быстро отводит глаза и на секунду будто возвращается в реальность. Он смотрит на экран — имя «Бин» светится слишком ярко. — Странно, — тихо произносит он, уже беря телефон. — Он обычно в такое время… Он не успевает закончить. Нажимает на вызов, подносит телефон к уху. — Алло? Бин? Что, — слово обрывается, будто кто-то выдернул звук из его голоса. Чан слушает, и Джиу видит, как постепенно меняется его лицо: сначала лёгкое напряжение, потом непонимание, потом резко — испуг, который он даже не пытается скрыть. Крис садится ровнее, почти резко, убирая свои руки от рук девушки. — Подожди… что? — голос Чана становится глухим, сдавленным. — Когда это случилось?! Секунда. Вторая. И Чан резко выдыхает, как будто его ударили под рёбра. — Я сейчас приеду. Он опускает телефон, даже не смотря, куда кладёт его, и поднимает на Джиу взгляд. В нём уже нет той мягкости, что была минуту назад — только глубоко спрятанная паника и желание немедленно бежать. — Йену и Минхо кто-то преследовал до самого общежития. Теперь у Чонина паника, он уже полчаса не может успокоиться. — Я еду с тобой, — без раздумий отвечает Джиу. — Я, чёрт побери, еду с тобой.

***

Джиу переступает порог первой и сразу же спотыкается о хаотичную, почти живущую собственной жизнью гору ребячьих кроссовок, слепленных в единый мягкий завал у входа. Она вздрагивает, чуть теряя равновесие, и шёпотом на родном языке тянет: — С-с-су-у-ука… Чан мгновенно подхватывает её за руку. Он тихо извиняется за своих ребят и носком раздвигает обувной хаос по сторонам, освобождая ей безопасную линию прохода, одновременно продолжая удерживать её руку, чтобы его ведьма-юристка точно не упала. Коридор встречает их привычным теплом и приглушённым светом, первым показывается услышавший посторонние шорохи Сынмин. Он поднимает голову, чтобы кивнуть и поздороваться с прибывшими, но вдруг видит их руки, сцепленные вместе, и уголки его губ начинают подниматься вверх — медленно и очень выразительно. Но как только Сынмин замечает взгляд Джиу, полный спокойного предупреждения и вместе с этим смущённой строгости, он мгновенно закатывает глаза, говоря без слов: «Ладно, понял. Пока рано». Чан, будто и не заметив этого немого обмена репликами, привычным жестом поправляет свой худи и проходит вслед за ней в зал. В нём стоит особенная тишина, воздух всё ещё густой, как после дождя. На диване сидит Чонин: глаза опухшие, нос красный, плечи всё ещё дрожат, хотя он уже держится лучше. Мальчишка сгорбился в три погибели, волосы, упавшие на лицо, почти полностью закрывают лоб. Рядом Чанбин — он обнимает его сбоку. С другой стороны, плотно прижавшись коленками к Чонину, сидит Феликс, сжимая помятую пачку салфеток. Картина почти милая. Если бы не контекст. И — сюрприз: у ног Йенни, прямо на полу, сидит Хёнджин. Он, скрестив ноги, накрывает ладонью худую мальчишескую коленку. Из комнаты выходят Минхо и Джисон, полушёпотом обсуждая что-то своё. В руках у Минхо стакан воды. Но как только оба видят Чана и Джиу, они моментально замирают. Минхо слегка улыбается и коротко кивает девушке, Джисон же, напротив, с удивлением в глазах моргает так, будто видит мираж: он даже поднимает очки, потирая глаза пальцами, а затем снова смотрит — но выглядит лишь более растерянным. Феликс тоже поднимает голову, сразу замечает своего спасителя Чана и вдруг рядом с ним… Джиу? Он явно удивляется, но ни малейшего негатива во взгляде юристка к своей радости не находит. Скорее облегчение: ещё один спокойный взрослый в комнате не помешает. Зато Чанбин реагирует активнее всех — его лицо светлеет, почти расплывается в улыбке. Он мгновенно вскакивает с дивана, освобождая законное место для Чана. И пока лидер идёт к своему макнэ, — Минхо оставляет Джисона и двигается в сторону Джиу, успевая по дороге передать стакан воды прямо в руку садящемуся на диван Чану. Рокировка прошла успешно. Как только Бан Чан садится рядом, Йенни сразу тянется к нему, утыкается в широкую тёплую грудь так, будто только рядом с ним он может почувствовать себя безопасно. Чан не подводит, с готовностью обнимает его, нежно придерживая, и проводит ладонью по спине. Чанбин и Минхо подходят к Джиу одновременно, но очень по-разному. Минхо — спокойным мягким шагом просто занимает место рядом, чтобы она не стояла одна в напряжённой комнате. Чанбин — чуть быстрее и пару раз за короткий путь оглядываясь через плечо на диван, чтобы проверить, как там Чонин. Они становятся по обе стороны от девушки, и Джиу перестаёт выглядеть гостьей. Теперь её присутствие здесь будто полностью узаконено, как выразилась бы она сама. Хёнджин наблюдает за ними, не убирая ладонь с колена Йенни. Его внимательный взгляд отмечает сразу всё: и как Чан держит Чонина, и как Минхо с Чанбином автоматически выстраиваются рядом с Джиу, будто отделяя её от остаточной тревоги в комнате. И хотя в его глазах всё ещё есть настороженность, резкого неприятия уже нет — только тихое сомнение, которому он пока не готов давать имя. Но оно, начав прорастать благодаря Чанбину, уже не останавливается, разрастаясь внутри лишь больше. Может быть, Чанбин был прав — листья на той картине с засохшим деревом смотрелись бы хорошо? Может быть, дерево умерло не окончательно. Джиу делает короткий вдох и сразу собирается — взгляд становится сосредоточенным, жесты чёткими. Она открывает приложение с заметками и смотрит на Минхо уже как на человека, у которого нужно взять понятное, структурированное объяснение. — Расскажи, пожалуйста, по порядку, — тихо просит она. — Где вы были и когда ты понял, что что-то не так? Минхо кивает. — Мы пошли поужинать, Йена просил меня отвести в место, где делают вкусные сашими на районе. Там я снова увидел ту девушку, — Джиу кажется, что голос Минхо подрагивает в этот момент. — Я замечал её раньше: в этом кафе, один раз рядом со станцией, пару раз как будто даже возле компании. Но я не придавал значения, потому что здесь куча местных, которые работают на Каннаме, куча жителей и вообще, — он виновато вздыхает, — она взрослая и никогда не казалась слишком подозрительной. А сегодня пошла прямо за нами. Сначала незаметно, но потом уже слишком близко. Чанбин делает шаг ближе, чтобы не упустить ни слова. — Она исчезла, но спустя несколько минут появилась снова, — продолжает Минхо. — Я решил не пугать Йену и просто ускорил шаг, но очень быстро он и сам её заметил. Уже на улице его начало трясти так, что я буквально еле дотащил его до дома. Джиу держит телефон чуть ближе к свету, и в её лице появляется рабочая сосредоточенность: губы сжаты, брови нахмурены. Она задаёт вопросы коротко, чётко, выстраивая фоторобот по крупицам: — Рост? Комплекция? Волосы? Одежда? Цвет кофты? Как двигалась? Смотрела прямо на вас или мимо? Минхо отвечает без паузы, хотя стоящий рядом Чанбин сразу улавливает, что он перебирает воспоминания осторожно, стараясь ничего не перепутать: — Женщина взрослая, — говорит он негромко. — Лет тридцать… может, чуть больше. Невысокая. Волосы тёмные, не очень длинные, такие… ухоженные. Одежда обычная: кофта бежевая, брюки, сумка через плечо. Ничего яркого. Джиу записывает быстро, уверенными короткими строками, поправляет пару слов, чтобы формулировки не были размытыми. Минхо продолжает, на этот раз уже тише: — Я… сначала думал, что она просто офисная работница с района. Знаешь, такая, что выходит с работы поздно, идёт домой и, может быть, пялится на меня, потому что узнаёт и сама удивляется, что встречает так часто. Или потому что у неё племянница фанатка… обычное дело. Он делает короткую паузу, взгляд опускается. — Но сегодня… — он сжимает губы. — Сегодня я понял, что это не так. Это был не просто взгляд из вежливого любопытства. Она явно следила. И я… — он чуть морщится, будто сам себе не верит, — я, наверное, просто не замечал это раньше. В его голосе слышится маленькая, неприятная нота — смесь вины и раздражения на самого себя за то, что не обратил внимания раньше. Джиу это улавливает сразу: не потому что он говорит жалобно, а потому что слишком старательно держит голос ровным. Она кивает и спокойно завершает запись, сдвигая текст, чтобы он выглядел структурно. — Всё нормально, Минхо, — говорит она тихо, но уверенно, не забывая посмотреть ему прямо в глаза. — Ты не обязан был заранее знать, что это перерастёт во что-то странное. Теперь важно другое — мы это заметили. И теперь её можно найти. Эта ровная интонация, почти профессиональная, но все же по-дружески тёплая, сразу снимает с него часть внутреннего напряжения, хотя он и не признаётся в этом вслух. Прямой взгляд юристки давит чувство вины. Неудивительно, что Чан в неё влюбился, — вдруг ловит себя на отвлечённой мысли Ли Ноу, — если бы на меня так открыто смотрели, я бы тоже долго держаться не смог. Джиу и правда успокаивает. Она упорядочивает всё вокруг себя. Придаёт внутреннюю силу и уверенность, что любой хаос и любое скомканное нечто можно превратить в небольшие составляющие, после разложив это по полочкам в определённом порядке. Идеальном порядке. Вот ещё причина, по которой Чан её любит — рядом с Джиу всегда порядок. Она — порядок. — Теперь покажи маршрут, — открывая карту, тем временем говорит девушка. Минхо берёт в руки телефон и отмечает точки: ресторан, перекрёсток, где она впервые показалась, и место, где девушка затем исчезла. Джиу внимательно прослеживает путь, как будто выстраивая в голове схему движения. — После ваших ночных съёмок пройдём его вместе, — решает она. — Так будет проще понять, где она могла подстерегать. И я посмотрю, есть ли по дороге камеры видеонаблюдения. — Я пойду тоже, — сразу говорит Чанбин. Джиу рассеянно кивает и ненадолго отводит взгляд в сторону дивана: там Чан сидит чуть ссутулившись, придерживает Чонина ладонью за плечо, будто регулируя его дыхание своим собственным. Он что-то говорит тихо, совсем вполголоса, но достаточно уверенно, чтобы Феликс перестал теребить пачку салфеток, а Хёнджин расслабил пальцы на колене младшего. В комнате больше никто не делает резких движений: все словно подстраиваются под тот темп, который задаёт Чан, даже не замечая этого. Джиу на секунду задерживает взгляд, просто чтобы убедиться, что Чонину действительно лучше. Но почти сразу фокусируется на Чане. Их недавний разговор сам приходит в голову, и Джиу вдруг ясно понимает — Чан сейчас не просто «справляется». Он держит эту комнату так, что никто даже не замечает, сколько сил это ему стоит. Он всегда боится быть недостаточным или плохим, но именно он сейчас собирает всех, как невидимая ось, вокруг которой начинает образовываться их общий покой. И только после этого она опускает глаза обратно к заметкам, машинально поправляет слово в последней строке и ничего для себя не формулирует. Чан наклоняется к Чонину тихо, без лишнего шума. Его рука мягко ложится на плечо мальчика. — Йена, — спрашивает он, — что именно тебя так испугало? Чонин сжимает ладони на бёдрах, его плечи снова начинают дрожать, и слова вырываются тихо, но рвано: — Я… я почувствовал себя таким маленьким… таким… незаметным… в этом… огромном пространстве… — он поднимает голову, смотря на Чана самым беззащитным и растерянным взглядом на планете, — я ощутил, будто каждый может увидеть меня и напасть… Чан не спешит отвечать. Он прислушивается, сильнее прижимая парня к себе, его взгляд спокойный, уверенный, но без давления. Слова льются сами собой: — Мир и правда огромный, — говорит он ровно, мягко. — Но пока я с вами — никто не сможет вам навредить. Им сначала придётся пройти через меня. Хёнджин сидит у ног Чонина и наблюдает за этим. Он видит, как Чан аккуратно удерживает мальчика, как плавно одним своим присутствием регулирует пространство вокруг него, делая безопасным. Мысль, которую он давно отодвинул: «Может, я не так уж и понимаю Чана», — снова возвращается. Тихая, но упорная, она начинает заполнять его уставшую голову всё больше. Затем он её поворачивает и видит Джиу рядом с Минхо и Чанбином. Она сжимает телефон, взгляд ему уже знакомый: сосредоточенный и хмурый. Джиу всегда с таким же видом отсматривала комментарии в его Баббле на предмет совсем запрещённых. Её руки быстро перебирают записи. Она проверяет детали маршрута, с Минхо отмечает точки на карте. Её движения точные, выверенные, без суеты, и в голову Хёнджина просачивается ещё одна мысль, которую психолог Ли Донсу с невероятными кропотливыми усилиями из него выбивал. Хёнджину вдруг становится ясно: это не просто работа, её действия не ради игры с Чаном или собственной выгоды. В их юристке есть принципы, есть чувства и ответственность. И в этом она сама себе неизменно верна. — Попробуешь теперь лечь спать? — снова спрашивает Чан младшего. Чонин кивает, и Чан помогает ему подняться, поддерживая за плечо, чтобы он чувствовал опору. Мальчик вздыхает, дрожь чуть ослабевает, плечи становятся ровнее. Хёнджин встаёт и собирается направиться к себе, но не сдерживается, молча продолжая наблюдать. Почти не дыша, он отмечает каждое движение лидера — то, как он невидимо контролирует свою ответственность за любую мелочь, не собираясь никому её отдавать. И в этот момент Хёнджину почему-то становится немного легче — он видит, что Чан может быть вовсе не тем, кем он его заклеймил. И да, Чанбин был прав: жопа у всех. Просто каждый старается не падать духом и быть друг для друга опорой. А Чан — их главный каркас. Дверь за Чонином тихо закрывается, Минхо идёт за ним и Чаном в комнату, а Джиу остается в проходе, собирая мысли и перечитывая заметки. Сынмин наклоняется в её сторону и мягким жестом приглашает во внутренний дворик. Холодный воздух обдувает лицо девушки, лёгкий ветерок играет с волосами. Она закрывает глаза на мгновение, глубоко вдыхая, и плечи медленно расслабляются: только здесь, на свежем воздухе, она чувствует, что по-настоящему может собраться с мыслями. Чанбин и Сынмин становятся по обе стороны от Джиу, чуть позади, чтобы не сдавливать её пространство, но достаточно близко, чтобы она ощущала поддержку. Джиу всё ещё держит телефон в руках, но взгляд её скользит по дворику и стенам дома. Сынмин наклоняется к ней, тихо шепчет, почти невзначай: — Ты сегодня… очень красиво выглядишь. Джиу моргает, щёки розовеют, она опускает взгляд себе под ноги, отвечая тихо и сдержанно: — Спасибо. Чанбин, слегка улыбнувшись, качает головой и говорит с лёгкой насмешкой: — Красиво, да. Но для свидания с Чаном можно было бы и платьице надеть, госпожа Хан. Джиу тут же разворачивается и ногой пинает его по щиколотке. Тихо, пытаясь скрыть улыбку за показным раздражением, она цедит: — Это не было свиданием! И вообще, Чан даже про этот наряд ничего не сказал, так что обойдётся и без платьев. Сынмин приподнимает бровь и чуть улыбается: — Не переживай, Джи, к следующему свиданию мы проделаем с ним работу над ошибками. В этот момент во дворик выходит и сам Чан. Его шаги тихие, но уверенные — он останавливается прямо позади Джиу. Плечо касается её случайно, но почти привычно, словно отмечая свою территорию в этом пространстве. Он не спешит, спокойно осматривает её с ног до головы, медленно и тщательно, будто заново оценивая. Джиу вздрагивает и чуть отстраняется, невольно пряча взгляд. Она прекрасно ощущает, как лицо предательски горит. — Тебя сдали, — бросает Чанбин. — Как можно было провести вечер с такой шикарной девушкой и ни разу не сказать ей о том, что она шикарна? Чан хлопает глазами. Джиу резко поворачивается к Чанбину и открывает рот, хотя сказать ничего не может. Крис медленно переводит взгляд с Чанбина на неё, и в нём ни смущения, ни оправданий, только спокойная, обволакивающая уверенность. Он делает полшага ближе, так что тёплое дыхание едва касается её виска, и опускает ладонь на плечо Джиу так естественно, будто это место давно принадлежит ему. Пальцы сжимаются чуть крепче, чем нужно, — словно он удерживает не её, а собственное желание сказать слишком многое. — Она и так знает, — тихо произносит Чан, и голос его звучит низко, почти хрипло, пуская дрожь по позвоночнику Джиу. Она моргает, но быстро берёт себя в руки, в привычной манере цокая и закатывая глаза. Но горячую ладонь Чана со своего плеча не стряхивает. — Так… что ты собираешься делать дальше? — спрашивает Чан, переходя к делу. Она делает короткий и собранный вдох, оборачивается к нему, уже полностью вернув себе привычную твёрдость. Чану приходится убрать руку с плеча. — Искать эту девушку, — произносит Джиу спокойно, почти бесстрастно, хотя пальцы всё ещё слегка дрожат после его прикосновения. Чан прищуривается, губы поджимаются в тонкую линию. — Каким образом? — Любым, — отвечает она без единой паузы, почти перебивая его. Этот вариант был единственным возможным с самого начала. Чанбин и Сынмин переглядываются через неё, синхронно выдыхая: ответ был очевиден. — Джи… — Чан качает головой едва заметно, устало, — таких ситуаций со временем будет становиться всё больше. Ты же понимаешь? На всех тебя не хватит. — В таком случае, — произносит юристка тихо, но отчётливо, — вам стоит лучше меня беречь. Чанбин, не выдерживая снова пусть и очевидного, но абсолютно неразумного ответа с её стороны, тихо фыркает. — Наш Бан Чан и сам отлично справляется, — бросает он, хлопая Чана по плечу так, будто вручает медаль. — Иногда даже слишком. И, не дожидаясь ответа ни от кого из присутствующих, усталым шагом отправляется обратно в дом, помахав им для вида. Чанбин скрывается в доме, и наступает короткая пауза. На улице шелестит ночной воздух. Свет на веранде мягкий, и Джиу впервые чувствует, насколько устала. Никто из троих не начинает разговор сразу. После того, что случилось с Чонином — да и вообще за весь день, даже за последний месяц — у всех внутри ощущение тяжёлого груза, который никак не получится оставить просто так. И донесут ли они его — тоже вопрос. Джиу чуть прикрывает глаза, пытаясь наконец отпустить напряжение. Чан отводит взгляд в сторону дома: проверяет, всё ли там спокойно, и только потом возвращается к ней. Сынмин тихо хмыкает. И именно это ощущение толкает его говорить первое, что приходит в голову. Сынмин хочет говорить не о страхах, не о сталкерах, не о произошедшем… а о чём-то ничем не обязывающем. О чём-то безопасном. Даже о смешном. Он выпрямляется и щёлкает пальцами, словно специально меняя атмосферу: — Так вот, — произносит Ким Сынмин с видом человека, который решил: если эти двое не могут выдохнуть сами, он выдохнет за всех троих. — Раз такая ночь у нас сегодня… думаю, пора обсудить важное. Джиу приоткрывает глаз, Чан слегка наклоняет голову и хмурится. Сынмин выдерживает драматическую паузу, совершенно неуместную, но оттого идеальную: — Нам с Чаном нужно составить расписание. — Что? — одновременно спрашивают Чан и Джиу, но по-разному: Джиу со смешком, Чан — с подозрением. — Расписание, — повторяет Сынмин спокойно, будто говорит о совершенно очевидной вещи. — Кто и когда проводит с Джи время. Потому что некоторые… — он многозначительно кивает на Чана, деловито сплетая на груди руки, — слишком хорошо пользуются своим положением и перетягивают на себя чересчур много внимания. Чан опускает плечи, качая головой. Лидер тихо, почти лениво смеётся, опираясь плечом о стойку перил, наконец позволяя себе окончательно расслабить напряжённую спину. — Сынм-и-и-и-ин, — протягивает он, смеясь, таким тоном, будто уговаривает упрямого ребёнка, — может, нам тебе просто девушку найти? Хэвон из тренинг-центра — очень даже приятная. А голос… — он прикрывает глаза. — Опять ты за своё, — ворчит он. — Я тут вообще-то пытаюсь восстановить баланс сил в дружбе, а ты меня сватаешь. Себе забирай свою Хэвон! — отрезает он. Джиу прикрытыми глазами косится то на одного, то на другого парня. Это забавно. И это действительно отвлекает и расслабляет. На последней фразе Сынмина Чан поджимает губы, бросая взгляд на неё. Джиу не реагирует, наслаждаясь их спором. — Это взаимосвязанные вещи, — невозмутимо парирует Чан после пауз. — Если у тебя будет девушка — перестанешь ревновать Джиу ко мне. — Тогда я буду ревновать его к ней, — с тихим смешком замечает она. — Я-то останусь без парня. — Чан-хён тебя быстро к рукам приберёт, — ядовитее обычного говорит Сынмин. Джиу растекается в улыбке. Её глаза снова закрыты. Зато Чан ответа девушки ждёт с таким благоговением, что увидь она его лицо сейчас — подумала бы дважды, прежде чем сказать: — Какие нам всем здесь отношения после переподписания контрактов-то? — она глубоко вдыхает носом ночной воздух. — Если и Сынмин кого-то себе найдет, тем более трейни, то большую часть времени я буду занята их прикрытием. Как и наш господин Бан, между прочим, – юристка наконец открывает глаза, сразу же сталкиваясь с пристальным взглядом Криса. — Конечно буду, — бесстрастно подтверждает Чан, всё ещё не отводя от неё взгляда. — Я же не монстр. Сынмин цокает. — Ага. Ты только не забывай, что ты у нас едва ли не самый занятой человек после ДжейВайПи. На всё время найдёшь, да? Чан только плечами пожимает — мол, найдёт, если понадобится. Джиу смотрит на него чуть дольше, чем положено, и в этот момент ветер слегка трогает волосы у её виска. Чан машинально тянется поправить их, но останавливается в последнюю секунду, будто заметил собственное движение слишком поздно. Этот их разговор… между ними что-то происходит, но перед этим непроходимой стеной стоит контракт компании, за нарушение которого Джиу просто выгонят. Если ни с Чаном, ни с любым другим айдолом ничего не сделают, кроме профилактической беседы, то её… не будет больше никакой Хан Джиу — юристки JYPE. Он отводит взгляд, раздражённый на самого себя, и снова возвращается к разговору. Сынмин, не пропустив этой микросцены, прищуривается. Нет, конечно, ему не особо приятно, что Джиу и Чан проводят времени друг с другом больше, чем ему лично хотелось бы. Но видеть Чана и Джиу страдающими из-за собственных принципов и запретов, видеть их боящимися сделать последний шаг навстречу друг другу — ещё хуже. — Ладно. Допустим, я кого-то нашёл, — начинает теоретизировать он. — Мы так сильно влюбились, что в итоге стали встречаться, но решили всё скрывать. И тут вопрос: как думаешь, Чан-хён, можно нарушить контракт ради человека, который тебе нравится? Чан делает вдох, будто ответ должен быть простым, но вместо этого он застревает где-то под грудью. Он смотрит на Сынмина, потом снова на Джиу. В её взгляде, направленном куда-то в даль, Чан находит только сожаление. Он и сам знает правильный ответ, он знает, что должен сказать Сынмину и какой подать пример. Но… он смотрит на Джиу. Он смотрит на неё, и все мысли вертятся лишь вокруг того, как бы найти хотя бы один способ, чтобы им быть вместе. За последнюю неделю Чан сто раз убедился, что это наверняка не вариант, что они с Джиу и правда не ко времени и не к месту. Но он смотрит на Джиу. Смотрит и отвечает: — Ради любви — можно. Джиу вдруг поворачивает к нему голову. Брови её немного нахмурены, как будто девушка поверить не может, что это сказал именно Чан. А сам Чан продолжает смотреть лишь на неё, и лёгкая улыбка украшает его уставшее лицо. Сынмин, стоя позади Джиу, переспрашивает: — Ты серьёзно? Можно будет нарушить контракт, если я решу, что это настоящая любовь? Чан смотрит на Джиу. И отвечает ему: — Да, можно. Сынмин знает, для кого на самом деле предназначался этот ответ. Он мирно улыбается и, обняв со спины свою подругу, прощается с ней, уходя в комнату к Чонину. Они остаются вдвоём. Чан медленно подходит к Джиу вплотную, огибает её и, оказавшись за спиной, сгребает в объятия. Он упирается своим виском в её и прикрывает глаза. — Нас ждёт чертовски тяжелая неделя, — прерывает своё молчание Джиу. — Мы справимся, — отвечает ей Чан. — И с этой неделей, и с этой жизнью.

***

Поцелуй.

— Я хочу, чтобы ты знала, — пропуская Джиу в открытую на крышу дверь, серьёзно заявляет Чан, — мне всё ещё не нравится эта идея. Джиу выдыхает. Когда она проходит мимо него, глаза Чана снова перемещаются на её шею. Он стыдливо отводит взгляд, заходя следом за ней, и аккуратно прикрывает дверь, не давая ей закрыться на замок. — Я понимаю, — проходя вдаль, ближе к той скамейке, что спрятана за деревьями, отвечает она, — но это единственный выход, который позволит нам переиграть сразу их троих и вернуть себе Хёнджина. Чан молчит, следуя за девушкой. Потому что знает — она права. Знает, но на душе от этого не легче. Как он может добровольно оставить её наедине с этим… выродком? С этим ничтожеством, которое посмело дотронуться до неё, обтереться своими мерзкими губами, надышать перегаром и оскорбить? Чан слишком сильно смыкает челюсть, и зубы начинают болеть. Когда Джиу выбирает ту же скамейку, на которой они сидели после того, как всё это произошло, он позволяет себе немного расслабиться и опустить плечи. Они садятся рядом, и Чан, ни секунды не медля, берёт её руку, накрывая сверху второй. Девушка молча улыбается, смотря вдаль. Она выглядит абсолютно умиротворённой, и это заставляет сердце Криса сжаться. Ведь учитывая то, что ей предстоит… совершенно ясно, что Джиу сдерживает эмоции. И Чан решает перестать делать то же самое со своими первый. — Я боюсь за тебя, — крепче сжимая её ладонь, тихо говорит он. — Боюсь и, если честно, каждую минуту мне хочется схватить тебя, отнести в студию, запереть там, и самому разобраться с этим ублюдком, чтобы он пальцем не тронул ни тебя, ни Джинни, ни кого угодно ещё. Джиу поворачивается на него со смесью удивления и веселья в зелёных глазах. Это её выражение лица настолько нравится Чану, что он ловит себя на желании зацеловать каждый его миллиметр. Но вместо этого лишь быстро облизывает губы и придвигается ближе, смыкая их бедра. От Джиу исходит жар. Или это тело Чана такое горячее? А, может, их обоих? — А потом ты бы меня выпустил? — с хитрой улыбкой спрашивает она, будто ничего не происходит. Ни между ними, ни у неё внутри. Чан понимает, что Джиу использует возможность перевести серьёзный разговор в шутку, чтобы сбросить стресс и не заставлять себя говорить на явно тяжёлую в данный момент тему. И он ей такую возможность даёт. — Всё зависело бы от твоего поведения, — ухмылка окрашивает его серьёзное лицо, — и от того, насколько вежливо ты бы меня просила. Джиу прикусывает нижнюю губу. Крис это сразу же замечает, но не может оторвать взгляда. Слишком маняще всё, что она делает в последние дни. Но совсем тяжело становится в тот момент, когда девушка неожиданно поднимает их руки в воздух, чтобы закинуть одну ногу прямо ему на колени. — Оу, — ухмыляется снова она, наклоняясь к нему ближе, — я бы умоляла вас, господин Бан. Чан чувствует тяжесть её бедра, ярче ощущает исходящий от него жар, и в нос резко ударяет сладко-перечный запах её кожи. Это так… Он смыкает челюсть от накатившего возбуждения. Это так… нечестно. Но он тоже умеет играть нечестно. И удивлять. Например, своей ладонью на бедре Джиу. Ткань юбки обтягивает её ногу, и Чан кончиками пальцев ощущает, как её мышцы напрягаются. Лицо Джиу, которое она так бесстрашно вытягивала к нему секунду назад, замирает всего в нескольких сантиметрах от его. В пору нахально улыбнуться, вытащив на свет самый обезоруживающий взгляд, но внутри Чана вдруг что-то ломается. Он не может так на неё посмотреть. Он не может так ровно дышать, когда её губы настолько близко, а пылающее бедро так и хочется сжать покрепче и провести рукой вниз, чтобы ощутить что там — под плотной тканью. Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Но ни одной глупой флиртующей фразы в его обширном по этой теме запасе вдруг не находится. Почему-то именно сейчас не хочется шутить. Хочется только… — Кажется, я попалась, — едва моргнув, с соблазнительной хриплостью в голосе, говорит Джиу. Но ногу не убирает. Наоборот — Чан ощущает, как бедро под его пальцами расслабляется. Взгляд Джиу становится мягче, и улыбка вновь даёт ему знать: всё хорошо. Нет — всё правильно. — Или я, — последний раз взглянув на тёмно-вишнёвые губы, отвечает он ей. Она чувствует, как мужские пальцы сжимают бедро крепче. Это так… приятно. Давление не сильное — но его хватает, чтобы мелкая дрожь пробежала вдоль позвонков. И это вызывает в ней ещё одно, гораздо более тёмное чувство, которому сейчас по множеству причин не должно быть места. Но именно оно заставляет что-то сначала скрутиться внизу живота, а затем приятно натянуться вниз. Чан смотрит как-то не так. Это не тот прекрасно знакомый ей смешливый взгляд. Это что-то другое. Он смотрит заворожённо, будто она — стихия, перед которой нельзя устоять. Чан смотрит на Джиу совершенно иначе. Он видит обрывками: широко распахнутые зелёные глаза, приоткрытые губы — их хочется поцеловать, тронутые румянцем щёки, длинные ресницы, а затем снова губы — их хочется поцеловать. Почему она не говорит ни слова? Почему он сам молчит? После всей вчерашней ночи ни она, ни он толком не спали. Усталость висит над ними одинаково, физически ощутимая. И самое странное в этом вечере то, что они чувствуют её друг в друге так же ясно, как чувствуют собственную: в том, как Джиу чуть медленнее вздыхает, в том, как Чан на секунду дольше задерживает взгляд. Оба слишком уставшие, чтобы это скрывать, и слишком честные в этот момент, чтобы делать вид, что не замечают. Глаза Джиу опускаются к руке Чана на её бедре. Всего на секунду. Но этого достаточно, чтобы заметить, как она напряжена, как его узловатые пальцы впиваются в кожу, как браслет красиво смотрится на белоснежном запястье. Это не должно так возбуждать. Не сейчас. Быстро переводя взгляд обратно на него, она через силу сглатывает волнение. Чан продолжает смотреть. Его взгляд всё такой же. И это… Не должно так возбуждать. Дальше она опускается вниз — на его губы. Потому что надо хотя бы на что-то отвлечься от этих прожигающих глаз. И это становится главной её ошибкой. Губы Чана хочется целовать. Они выглядят чертовски идеально: совсем немного приоткрыты, словно он об этом поцелуе просит. Такие пухлые и мягкие — наверняка ощущаться будут просто идеально. Целоваться Чан точно умеет. И очень хорошо. Когда меж губ Криса показывается кончик языка, совсем немного облизывая свою нижнюю, — судорожный выдох покидает губы Джиу. Не целовать Чана — это действительно пытка. Сам Чан же в этот момент думает, что преступление — это не целовать Джиу. Она так трогательно заламывает брови, а взгляд словно молит его наконец примкнуть к желанным губам. Когда до него доносится тихий выдох девушки, а её длинные ресницы прикрывают малахитовые глаза, он решает, что больше не потеряет ни секунды. Чан наклоняет голову, сокращая расстояние между девушкой и собой до настолько ничтожного, что они оба ощущают тепло друг друга. Его рука крепче сжимает бедро. Джиу вытягивает подбородок в ответ. В этот раз между ними нет ни единой преграды. Разве что… Тихий выдох. Вновь открытые глаза. И её голос: — Нам нужно подготовиться. Вместо ощущения губ Джиу на своих, Чан ощущает досаду. Он слышит это и в её голосе. Как бы ему не хотелось сейчас заниматься исследованием каждого доступного сантиметра тела девушки руками, а губами — каждого доступного места на её лице, Джиу права: им нужно подготовиться. Она убирает ногу с его колена, закидывая на своё. Но дальше не отодвигается. Чан потирает костяшками нос, пытаясь отмахнуться от фантома едва не случившегося поцелуя, и смотрит на высотки Каннама. Джиу — себе под ноги. — Ты думала, что именно скажешь ему? — спрашивает Чан. — Квану? — уточняет девушка. Чан морщится. Он знал, что не найдет в себе сил произнести имя этого ублюдка. Но что не найдет их и слышать из уст Джиу — нет. Последний раз такая кипятящая кровь в жилах ненависть в нём была в отношении лишь одного человека. Когда тот почти уничтожил моральное состояние группы, а затем вовсе покинул её, не доработав до конца камбэк. Со временем Чан научился лучше справляться с подобными чувствами. Пока не появилась Джиу, а вместе с ней и эта присосавшаяся к девушке мразь. — Да, — не дожидаясь подтверждения от Чана, отвечает она. — Я разработала примерно пять сценариев нашего разговора. Можно было и больше, — Джиу откидывается, опираясь ладонями о скамейку позади себя, — но они были бы производными от этих пяти основных. Чан поворачивается на неё с неподдельным удивлением. Она искоса смотрит и, довольная тем, что впечатлила его, улыбается. — Все пять основных я довела до конца, — склоняя голову, продолжает девушка, — при каком-то схожем развитии событий я сориентируюсь, можешь не переживать. — Я переживаю не за тебя. Чан опускается ниже, опираясь локтями о колени. Он нервно подёргивает ногой и прикусывает губу, смотря в пол. — Я переживаю за то, что он даст мне повод выйти и избить его так сильно, что без пары пластических операций будет не обойтись. Джиу замирает. Слова Чана не прозвучали как что-то шутливое. Они не прозвучали и как что-то пустое. Если бы она видела, насколько сильно он в этот момент сжал кулаки, и почувствовала, как плотно сомкнулась его челюсть — передумала бы говорить с Кваном в ту же секунду. Чан чувствует, как горячая ладонь накрывает центр его спины. — Всё будет хорошо. Я справлюсь, — тихо, почти мелодично говорит Джиу. Она рукой ощущает, как спина парня дёргается от смешка. — Вопрос в том, справлюсь ли я, — без тени шутки говорит он. Джиу ощущает, как тепло растекается по телу от этих слов. Забота Криса пусть и преподносится через угрозы разнести всех вокруг, но она такая настоящая, такая живая, что это хотя бы немного успокаивает бешено колотящееся в груди девушки сердце. Он рядом. Чан перестаёт дергать ногой, как только чувствует, что рука Джиу начала движение: от центра спины вбок. Она плавно очерчивает рёбра, проскальзывая дальше — к его сомкнутым в замок ладоням. Джиу приходится наклониться, чтобы с другой стороны протянуть вторую руку и также положить её поверх другой ладони Криса. Она прижимается щекой к его плечу и беззвучно вдыхает запах одежды. Чан пахнет чем-то родным и свежим. — У нас нет выбора, — заявляет она, будто констатирует самый обыденный факт. — Мы не можем не справиться, договор нашего союза такого пункта не предусматривает. Чан улыбается, перехватывая большими пальцами тыльную сторону ладоней Джиу. — И ещё… — гораздо менее уверенно добавляет девушка. — После того, как мы решим этот вопрос, нужно будет поговорить. Про нас. Пальцы Чана останавливают своё движение. Это конец. Зря сказала, — говорит внутри Джиу колющая прямо в горле тревога. — О каких ещё «нас»? Совсем сдурела. — Надо. Уже давно. И на душе от ответа Чана становится вдруг гораздо легче. Хотя и не ясно — хороший это ответ или нет, не ясно, скажет он ей о романтических «нас» или дружеских. Может быть, он хочет расставить между ними стены границы? Сейчас это неважно. Всё равно легче. — Давай дождёмся ребят и вместе повторим план, — предлагает он. — Хорошо, — соглашается Джиу. Она ещё несколько мгновений наслаждается запахом Чана у себя под носом, но решает всё-таки немного отвлечься от мыслей о нём и предстоящей встрече с Кваном и, нехотя отлипая от парня, поднимается со скамейки. — Пойдём на смотровую? — доносится до Чана вопрос сверху. — Хочется посмотреть на что-то красивое перед встречей с господином Кваном. Чан безропотно встаёт и следует за Джиу вперёд — к перилам. Сейчас он выполнил бы любую её просьбу. Не отказал бы даже в самом, на первый взгляд, глупом желании. Стоило бы лишь её губам его озвучить. Джиу ведёт его к тому же месту, что и в последний раз — тот, в который он впервые осознанно смотрел на эту уже совсем не новенькую юристку совершенно другими глазами — полными любви и желания. И точно понимал: эти любовь и желание к ней совсем не мимолетный порыв. Сейчас он останавливается в паре шагов от Джиу. Она облокачивается предплечьями о перила и выгибает спину, чуть ёрзая из стороны в сторону. Чан стоит как вкопанный. Второй раз они на этом месте, а он так и не сказал ей. Как будто всё в этом мире не хочет, чтобы они были вместе. Даже речи об этом не допускается. Всегда не к месту, всегда не ко времени. Будто это возможное «они» как пара — настолько теоретический расклад, настолько неосуществимая сказка, что… — Ча-а-н, — зовёт она нараспев. Он промаргивается, выныривая из своих мыслей. Джиу поворачивается к нему лицом. — Ты стоишь как истукан, — её голос не похож на издёвку, скорее на тихий вердикт. — И таращишься. Возразить нечего. Можно лишь сдвинуться с места, чтобы перестать казаться немой статуей. Но сил Чану хватает лишь на то, чтобы сократить расстояние между собой и Джиу на один шаг. Теперь их разделяет вытянутая рука. Джиу молчит. Она тоже смотрит на Чана как-то странно. «Ваши отношения всегда будут не к месту и не ко времени». Он сглатывает вязкую слюну. Тишина между ними разбавлена звуками изредка проезжающих где-то внизу машин. У Джиу волосы в жёлтом свете отливают медью. Глаза — изумруды. Ну точно ведьма. Чан стоит такой собранный и растерянный одновременно. Смотрит на неё со смесью страха и вожделения. Страха от вожделения. Джиу тоже. Но в её малахитовом взгляде страх смешивается с сомнением. В этом сомнении она топит свою любовь к Чану. Так и встретились два страха. Сковали две влюблённых друг в друга души и смотрят, наслаждаются. Как двое изо всех сил тянутся друг к другу, но… «Не к месту». «Не ко времени». Слышат этот зудящий внутри голос оба. Джиу повинуется ему, опуская глаза, и разворачивается обратно — к мёртвым высоткам из стекла и бетона. А Чан говорит: — Хватит. Последний шаг, разделяющий их, сокращается. Джиу чувствует дуновение ветра от резкого движения парня, а следом — тепло от его тела рядом. Потом для неё всё как в тумане: рука на плече, резкий разворот, распахнутые карие глаза напротив, крепкие руки, тянущие за талию ближе к себе, и… поцелуй. Уверенный, твёрдый, с оттенком раздражения. Но не на неё — на этот страх. Чан как будто говорит: «На, смотри! Тебе не взять надо мной верх!» Чан ненавидит проигрывать. Тем более когда противник — невидимая эмоция. Чан в этот момент не видит ничего. Он быстро перемещает руки с талии Джиу на её щёки. Прекращать поцелуй не хочется, но кислород в лёгких не вечен. Отлипая от губ девушки, он выжидающе заглядывает ей в глаза. А у Джиу взгляд совершенно размытый: глаза полузакрыты, на губах тонкая влажная плёнка. Былая смелость начинает покидать тело парня, но в эту же секунду он чувствует как кончики пальцев Джиу пробираются вверх, цепляясь за ткань футболки на груди, и тянут к себе. Он успевает мельком облегчённо улыбнуться. Второй поцелуй выходит гораздо лучше. Ведь Джиу на него отвечает. Чан сразу бросается руководить: берёт её руку и, ни на секунду не прекращая раз за разом целовать губы девушки, заводит её себе за спину. Джиу недолго теряется и с готовностью помогает, пальцами второй руки зарываясь ему в волосы на затылке. Кудри приятно пружинят, и она массирует кожу его головы. Чан сильнее сквозь поцелуи втягивает воздух через нос. Тянет Джиу ближе. Их тела соприкасаются. Они отрываются друг от друга и снова смотрят в глаза. На этот раз страха нет. Его полностью смыло желание. Буря внутри Джиу вырывается наружу, и Чан полностью её уничтожающей силе поддаётся. И это ощущается так… правильно. Целовать Джиу действительно правильно. Он убеждается в этом, когда, всего секунду посмотрев друг на друга, они соприкасаются губами снова. На этот раз так уверенно, будто целовались множество раз до этого. Чан медленно водит большим пальцем по её скуле, пока Джиу продолжает одной рукой зарываться в его волосы. Губы Чана оказываются идеальными для поцелуя не только в теории. Джиу была абсолютно права. А Чан был прав в том, что, поцеловав её всего один раз, остановиться он не сможет. Теперь ему просто жизненно необходимо сделать с Джиу всё, о чём он думает почти каждый раз перед сном. Мелкая дрожь проходит по его спине, когда кончик языка Джиу касается пухлых губ. Чан воспринимает это за позволение зайти дальше. И, ни секунды не медля, его язык врывается внутрь, углубляя поцелуй. Он ожидал чего угодно, в основном самого худшего: что Джиу отпрянет от него, что вывернется из цепкой хватки, что скажет ему, будто это была ошибка, и всё закончится. Но то, что произошло вместо этого, он представлял лишь в своих нелепых подростковых фантазиях, когда брался за твёрдый член, представляя её под собой. Бан Чан слышит приглушённый стон. Джиу стонет ему в губы, полностью поддаваясь ритму, который задает парень. Чан чувствует, как её тело ослабевает с каждым новым движением его языка. Он перехватывает её за талию и прижимает к себе ближе, попутно задевая языком нёбо девушки. Новый приглушённый стон ласкает его слух лучше любой идеально написанной звуковой дорожки. Нет, он точно сойдёт с ума. Не отставая от парня, Джиу перемещает руки ему на плечи и позволяет себе отвечать гораздо активнее. Воздух предательски кончается в её лёгких. Однако она продолжает всё больше льнуть к его крепкому телу, ощущая, насколько оно горячее. Воздух в лёгких кончается у обоих. Они отрываются друг от друга, судорожно и громко вздыхая. Чан не позволяет Джиу отстраниться от себя. Джиу не позволяет себе сделать шага назад. Одно мгновение они посвящают осознанию только что случившейся то ли трагедии, то ли заветной мечте. Второе — вновь всплывающему во взгляде Джиу испугу и Чана — радости. Джиу смотрит, широко раскрыв свои пленящие всё больше зелёные глаза, и Чан не находит ничего лучше, кроме как совершенно по-идиотски улыбнуться ей. Его осеняет. Вот оно. Не к месту, не ко времени, совершенно неправильное и определённо нарушающее всевозможные правила — действие. Их поцелуй должен был стать самой большой ошибкой. Но сейчас Бан Чан смотрит в глаза Хан Джиу и понимает только две вещи: теперь он эту ошибку совершит ещё и не раз, а вместе с этим он больше эту юристку и на метр от себя не отпустит. В это же время две вещи понимает и сама Хан Джиу: во-первых, Крис кажется совершенно довольным тем, что они только что сделали. И это второе: ведь сделали они определённо огромную, просто невероятную, самых колоссальных масштабов ошибку. Девушка пытается открыть рот, чтобы сказать нагло улыбающемуся Чану, что им просто необходимо прямо сейчас забыть о том, что только что произошло, но вместо слов из неё вырывается… ничего. Сказать хотя бы что-то после такого долгого и явно весьма взаимного поцелуя было бы просто преступлением. Тем не менее глаза Криса со смесью вожделения и восхищения продолжают осматривать зацелованные только что им самим губы девушки. И ей это нравится. Но вместе с этим и пугает. Однако гораздо больше Джиу пугает звук хлопнувшей входной на крышу двери. Они поворачиваются в сторону выхода, но обнаруживают там лишь привычную картину в виде пустого бетонного островка перед входом на лаунж-зону. Затем они снова смотрят друг на друга. Теперь испуг искрится в глазах обоих. Кто-то только что видел, как Бан Чан самозабвенно целовал Хан Джиу в губы. Целовал, стоя прямо на крыше компании, которая им обоим это делать запретила.