Ты - моя яма.

Просыпается медиум от резкой колкой боли в затылке, в глазах темнеет — стоит ему лишь предпринять попытку наконец встать. Переносицу нервно протирает, вчерашний день словно из памяти стёрли, совершенно ни единого момента он не помнит. Не мог же он целый день пропустить, не мог…не так здесь что-то. Но, сейчас больше волновало до безумия неприятная сухость во рту, зрачки подозрительно больше обычного, а голова словно вот вот разорвётся. Пачку обезболивающего в себя впихивает, стаканом теплой воды запивая, морщась. Матвееву звонит с надеждой, что он знает о произошедшем вчера с медиумом. А Дима бы все отдал, лишь бы он все же не знал. Звонок не сбрасывает, несколько секунд пялится в пустоте абсолютной на номер родной, цифры последние наизусть уже запомнил, а так хочется их теперь забыть.Трубку берет, медленно к уху поднося, а взгляда все не срывая от места, где только-только был номер высвечен. Тысячу причин он уже высчитал, чтоб звонок этот чертов не брать, тысячу раз он уже вспомнил, что в прошлом пережить ему пришло. Вниз вновь провалился, в пропасть глубокую. Словно вновь во всю грязь его столкнули, на дне оставляя его утопать все дальше и дальше. Заснуть не мог, и вряд-ли сможет, глаза закрыть только стоит как перед ним до жути знакомая веревка тканевая, в жгут стянутая, что на лампе еле еле свисывает, покачиваясь туда-сюда неспеша.словно ждёт его уже целую вечность. «Привет, как дела» как ты можешь вообще спрашивать? ничего не чувствует сейчас когда голос слышит, но сколько вопросов тогда было в глазах. сглатывает еле слышно, вновь гнев и дрожь предательскую в голосе подавляет. — К чему это? медиум удивился столь холодному тону, словно парня простым вопросом задел. Но внимания на этом обращать не стал, легонько вздыхает перед тем как вновь спросить. — Слушай, не помнишь что я вчера делал? Что? Что ты блять вчера делал? Матвеев бы тоже хотел знать на это ответ, но увы, он сейчас лишь в трубку проговаривает что-то на подобии «Понятия не имею» пока по щеке скупая слеза стекает. Шепс сразу замечает что-то неладное в голосе парня, вопросами закидывать начинает, словно ему не плевать. А в ответ лишь пустота и полная тишина, которую нарушает звонкий треск экрана мобильника, что с рук выпал. Подниматься не торопит, сам на колени падает, лицо руками закрывая, голову назад опрокидывая. Всхлипывает, руками за колени держится, трясётся весь до безумия. Головой об стенку взади него бьётся, то ли пытаясь затылок себе расколоть, то ли эмоции свои унять. Дышать сложно становится, рывками в перерыве между всхлипами, воздух по самые легкие вдохнуть пытается, хоть как-то себя унять. Но похоже, единственное что сейчас ему поможет лишь алкоголя литр, не меньше. Он помнит, как зависим был от пьянства, он помнит как разлогался на чужих кроватях. Он не привык в своей жизни в кого-то верить, он лишь тратил вечно главную валюту — и это его чувства. Астрид не могла с ним больше быть, для нее он был на дне, ей было все равно — ведь он был не больше чем влюблен. Из-за его детских травм оставила одного, а он лишь дальше свою жизнь раскачивает, словно метроном. И странно лишь то, что ему больше не грустно, лишь алкоголь заботит — все его чувства. Ему уже поступает очередной звонок от Шепса, вырубает, грамм и литр коньяка. В баре уже чью-то месячную зарплату оставляет так. Пьёт так — чтоб забыть себя, забыть свои чувства раз и навсегда. Передумает, он передумает об этом уже на утро, а если чувств у него больше нет — придумает, он их придумает. Так обряд Шепса на него работает, на цепи держит, от себя отказаться не позволяет. Тоску на душе навевает от одного лишь воспоминания рук на медиума на себе, стоит лишь вспомнить как сам дотрагивался до темных мягких волос, как целовал того — душу словно на куски изрезают. У бара очередная девушка подходит, глазки строит, дешёвый коктейль из розовой трубочки попивая. Спрашивает что-то, а он и не слышит, и слышать не хочет. Сам знает, чего та хочет, и отказывать смысла не видит, по крайне мере больше нет причин для отказа. За руку тянет к танцполу, к себе притягивая. Под лучами проекторов фиолетовых оба танцуют. Незнакомка шанса не теряет, все время лишний раз до чернокнижника дотрагиваться себе позволяет. Стоит песне уже подходить под свой конец, градусы понижая, словно напитки Матвеева за последние полчаса, как шатенка с лёгкими кудрями уже тянется за поцелуем, в глазах мелькает местами Шепс, до боли похожа. Поэтому согласился на танец? Ей одной не отказал только из-за этого.? Осознание приходит быстро, девушку от себя отталкивает. — Прости, милая. Не до этого мне. К бару возращается, а бармен и не удивлен — напиток по стойке прокатывает, сам удивляясь насколько парню повезло. Уже херова туча инста-див к Матвееву подходят, то на коктейль намекая, то ли в танец приглашает. А тот полностью их не различает, за людей не считает, и себя уже тоже за живого не принимает. Алкоголя литры уже понемногу капать в мозг начинают, а мобильник все вибрирует от звонков бессмысленных. Надоело уже, берет, на номер не глядя — не разберёт все равно, то ли из-за прожектор ярких, то ли из-за того что абсолютно пьян. Мямлит что-то, матом покрывает и посылая на все четыре стороны, сам не понимает кого — и знать не хочет, бармену телефон швыряет, говорит что-то на подобии чтоб позже отдал. А тот понимает, пора уже набирать кого-то из списка абсолютно неадекватного чернокнижника, когда тот пропадает в толпе по ту сторону бара. «T-Fest — пластинки» играет, по клубу музыку «лёгкую» разливая. Олег толпу проходит, к центру приближаясь, девушек опьяневших по сторонам вечно сталкивая. Наконец, заветного своего находит, с девушкой чуть ли не обжимаются, танцуя. Шепс подмечает сразу же, Матвеев явно не в адеквате сейчас. За плечо его отводит, к стене прижимая, от толпы шумной подальше. Руками с двух сторон подпирает, ходу не даёт. В глаза его нервно смотрит, пока музыка громкая по ушам бьёт, сам ещё с вчерашнего не отошёл. Лицо чернокнижника за челюсть к себе разворачивает, нагинается слегка над ним, чтоб слышать да и ближе к нему быть. Матвеев знает, ему легче его забыть, как и свои эмоции под алкоголем, но сейчас лишь ищет тысячу причин чтоб не смотреть в его глаза, и знает, что ни одна из них остановить его не сможет. Шепс взгляд его наконец ловит, а по позвоночнику волна дрожи проскальзывает. Отрывками вспоминает, Игнатенко, вино.. квартира Димы, а дальше все уже как в тумане. Сам понимает, что сделал, сам понимает из-за чего. На места все встало, понимает, чего так Матвеев смотрит, понимает, что худшего заслуживает. Вздыхает тяжело, взгляд отводя, под ноги самому себе смотря - стыдно, мерзко за себя самого. Но, больше всего перед Матвеевым стоять сейчас не хочется, в глаза ему смотреть, после того как при нем же с Ирой.. От Димы холодом несёт безумно, от глаз его - что болью вдоволь наполнены больно до безумия. Но наверное ничего уже не сравнится с тем, что Матвееву вчера пережить пришлось. Дима смеётся, видя как по щекам чужим слезы течь начинают, смеётся видя как тот глаза окрасневшие от того, что употреблял вчера, поднимает. Олег и на секунду представить сейчас не может, что внутри чернокнижника происходит. Смотрит на него, так словно надежду, нет..оправдание сам ещё ищет, прекрасно зная что нет его и не будет. Напряжение безумное, оба уже ни музыки ни толпы не замечают, друг друга лишь видят. Вот только разница в них безумна сейчас: Матвеев - не чувствует ничего, абсолютно, с головой в алкоголе накрыт, себя до апатии доводя. А вот Олег - к себе же отвращение чувствует, стыд и вину безумную, а ещё больнее становится от смеха чужого неискреннего, от сияния глаз пустых. — Больно тебе, да? Матвеев с лёгкой хрипотцой спрашивает, в ухо шепчя, надсмеяхаясь. Шепса в ступор вводя, тот и сказать ничего не может, застыл и лишь в глаза чужие пялит, себя самого не узнает. Дима нежно так, по родному волосы чужие за ухо убирает, издеваясь над медиумом, взгляды не разрывают, пока Матвеев тихо в губы целует. Медленно, но абсолютно без чувств, словно точку над ними ставит. Шепса в ступоре оставляет, только уйти пытаясь, как тот сразу же за руку хватает. Резко так, сжимая что даже больно на мгновение становится, выводит из клуба на абсолютно пустую улицу. Ни души на ней нет, лишь два экстрасенса в разгаре чувств друг к другу. Боль, любовь, отвращение, тоска и алкоголь смешались в чернокнижнике. Тот от чувств, от боли, от эмоций разрывается, держится еле-еле, в себе все держит. Лишь холод и безразличие свое показывает, ещё сильнее заставляя Олега себя ненавидеть. — Я.. прости, прости меня. Я сам не знаю что нашло на меня, мы встретиться хотели, выпили..а там как в тумане все. Я тебе клянусь, Дима, клянусь, я ничего с ней не хотел ни на секунду. Я знаю, нет мне оправдания, но хочу чтоб ты лишь знал, что я вчера под чем-то был, сам не знаю как блять, верь не верь, но я тебе правду говорю. Я совершил ошибку, я знаю, но просто поверь мне, это делал не я. Матвеев держаться больше не может, только возразить хотел, но понимая в глубине - что правда это все, всхлипывает тяжело. Слёзы ручьём бьются, долго слишком в себе все держал. Эмоции все разом на чернокнижника накатили, вся ненависть и отвращение к Олегу и рядом не стоит, когда тот к себе прижимает, позволяя слезам хрупким на грудь себе падать. Держит, не отпускает, пока тот отбиться в агонии от эмоций пытается, а через мгновение лишь в слезах задыхаясь, голову к чужой груди от беспомощности прижимает. Шепс все понимает, лишь сильнее обнимает, рукой по черным волосам проводя, успокоить Матвеева и не пытается даже, знает - тому это нужно. Не может человек так долго безразличным ко всему быть, никакая апатия не сравнится с тем, что в глубине Димы накопилась. Не каждый бы так смог, не каждый живой смог бы себя столь долго сдерживать. Матвеев до 20 битвы волю эмоциям давал всегда, и поплатился. Все отвернулось от него, будущего своего он не видел, петлю лишь - как карму за все, что он себе позволил. Каждое его испытание срывалось, именно из-за эмоций, безумной чувствительности, ранимости парня. Даже Астрид, даже она его покинула. С того момента, он должен быть ни на одну боль себе реагировать не позволял, терпя, прячась за пеленой холода и безразличности, в конце концов падая в апатию бесконечную, что сейчас на осколки распалась в объятиях чужих. — Прости меня, Дима, прости.. Матвеев что-то тихо шепчет, что идти ему стоит, а Шепс и не противится, останавливать смысла не видит, права не имеет. До такси доводит, сам в след глядя машине удаляющей. Часа четыре утра, все окна на распашку открыты а шторы затворены, не грамма света живого, лишь пламя от свечей сакральных черных тенями играет. Как бы без чувственнен Дима не был, он все же чернокнижник. Обиды просто так оставить не может, души тянут его ответить тем же, но Матвеев себе в жизни изменить не позволит, по себе не раз знает, насколько низок подобный поступок. Он знал всегда, если сильно волю чувствам даст - то сгубит всех на своем пути. Он в первую очередь контролируем лишь силой своей, а теряя контроль, ведётся на зов духов, чёртов, что на душе у него скорбят. Измены не простит, и жестко отомщит - не специально, но со зла. И внезапно над собой, потерял он контроль, душами чужими стал обрастать. В оковы его невидомые заводит, сам лишь наблюдать только может, как читку собственную безконтрольно зачитывает. Принципы свои предаёт, особенность свою во вред другим использует - обида движет им, а духи разум туманят, волю силам давая. Пламя красками играть начало, а окна сильнее раскрываются, комнату ветром заполняя. Старался остановиться как мог, но никак помочь себе не смог. Лишь боль заставить чувствовать хочет, чтоб поплатился за все, что сотворил с чернокнижником. За ритуал, за нарушение энергетического потока, за приворот, за измену... Не похоже это на Диму, разве может он использовать свои силы в такое русло? Разве может себе позволить людям вредить? Может. Раз Шепс мучится заставил, пусть теперь свое же оружие на себе опробует. Чернокнижнику уже плевать на последствия, им движет только месть. — Гори, не гасни. Кого ещё называть ты хочешь своим счастьем - ненастьем сладостным обернется.. Но стоило ему придти в себя наконец, то он мгновенно пожалел о содеянном, пожалел что духов козни не подавил, а им на встречу пошел. Проэцировав свою обиду и желание мести через собственное тело, он осознал лишь то, насколько он сейчас не прав. Искал Матвеев годами долгими, искал ночами темными, в журналах и в кино того - кто заменить ему Астрид сможет. Он..был совсем как в видениях, совсем как в дневниках, где он рунами любовь свою описывал. И именно сейчас он осознал, что приворот Шепса совершенно здесь не причем. Он был влюблен, искренне и истинно любовью болен, и только сейчас он это осознал. С сигаретой "Бонд Стрит", с сквозняком на балконе он осознал, насколько был неправ. 1:1, Шепс. Оба проебались как и в своих чувствах, так и в ритуалах что провели друг на друге - и оба осознали, что не могут без друг друга. Может, им стоит дать наконец шанс друг другу? Набирает неспеша номер по памяти, затягивается разок и проговаривает: — Приедешь?