Салем

Тёмная ночь лениво потянулась и свойски распласталась по крышам салемских домов, в окнах которых практически исчез свет. Тесные переулки, унылые кладбища и прикрытые раскидистыми деревьями рощи окутались таинственной, предостерегающей тишиной. Туман наполнил остывший воздух. Умолкли птицы, захрапели домашние собаки в уличных будках, а их владельцы — в мягких постелях своих спален. Жизнь на пустующих улицах затихла, весь город, окунувшийся во тьму, сладко спал. Только возле исторического парка Салем Коммон скопились полицейские машины, заливающие темноту тревожным светом сигнальных мигалок. Территорию возле беседки оцепили, на месте преступления стражи порядка осматривали тело мужчины, погибшего при крайне странных обстоятельствах. Звонок в полицейский участок весьма обескуражил дежурного. Дозвонившаяся на линию женщина сухо вещала: — Похоже, здесь кто-то умер. На земле лежит тело. Там собралась толпа. Ещё десять минут назад они шумно аплодировали, а сейчас неистово скандалят. Я тут гуляю с собакой, и у меня маленькая дочь одна спит дома. Мне некогда этим заниматься. Пожалуйста, приезжайте скорее. Специфика этого дела мгновенно вызвала мощнейший резонанс. Прибывшие на место полицейские стали узнавать подробности об убийстве. И чем больше ответов им удавалось обнаружить, тем больше из них появлялось новых вопросов. До кучи вокруг вилась озабоченная старушка, которая что было мочи верещала сотрудникам в уши: — Вампиры! Это вампиры! А ещё в аптеке возле моего дома продают марихуану! — Миссис Мэйсон, пожалуйста, позвольте патрульному довезти Вас до дома. Никаких вампиров не существует, а продажа марихуаны в аптеке совершенно легальна… — пытался успокоить шериф. Вальсирующие брызги крови, окропившие асфальт, впитались в холодную землю, на которой лежал обескровленный труп. Бледный и остывший, он замер в неестественной позе, в которой его бросил убийца. Криминалисты недоумённо чесали головы, офицеры с крайне смешанным видом выслушивали немногочисленные свидетельские показания. — Две колотые раны в шее являются следами укуса. Это вполне очевидно отсылает нас на героев старых легенд, в которые стыдно верить. Но, похоже, из него действительно пили кровь. Притом в совершенно немыслимых количествах. — констатировал криминалист для подоспевших к месту оперативных сотрудников. — Но куда она могла подеваться? Я говорю о крови, — взыскательно спрашивал молодой офицер по фамилии Роджерс. — Любого человека, проглотившего столько крови, тут же вывернет неподалёку. — Всё верно, — рассеянно подтвердил криминалист. — Желудок человека не переваривает кровь. Тем более, в таком объёме. Но, я уверяю вас, мужчина полностью обескровлен. — Продолжайте работать. Незамедлительно осмотрите близлежащие окрестности, — холодно распорядился капитан Уайт. — Экая же бессмыслица… Этот город окончательно слетел с катушек. После недолгих поисков стало известно, что убийство произошло на глазах у целого десятка людей. Толпа, собравшаяся возле трупа, ещё видела мужчину живым. Они просто позволили убийце сотворить своё страшное дело, а когда спохватились, было уже слишком поздно. И это повергло полицию в шок. Каким образом всё это могло случиться? Почему зрители сочли это зверское убийство весёлой актерской сценкой? Почему осознание явилось к ним так поздно? Эти и другие вопросы перемещались по языкам сотрудников правоохранительных органов, оставаясь без шансов на скорейшую разгадку. Во всей этой суматохе и растерянности нашёлся только один человек, который совершенно не выглядел изумлённым или сбитым с толку. Скорее в крайней степени раздражённым. Стивен Аркетт, шериф в годах, которые отметились на его лице выразительными морщинами и поседевшей щетиной, нетерпеливо обходил оцепленную территорию и изредка касался взглядом солидных наручных часов. Увидев в темноте две приближающихся фигуры, шериф неприязненно сплюнул куда-то в сторону газона. Двое подоспевших поочерёдно нырнули под чёрно-жёлтую ограду. Полицейские переглянулись; в лицах нагрянувших мужчин они узнали владельца местной газеты и человека из мэрии. — Явились, дьяволовы дети, — хмыкнул шериф гордо, поставив руки в боки так выразительно, что словно бы даже его всколыхнувшаяся коричневая вельветовая куртка была страшно зла. — И кто из ваших отпрысков ответственен за это безобразие? Первый был сильно недоволен от необходимости сгибаться перед лентой, второй снисходительно придерживал для него эту самую ленту. Как только им на глаза попался обескровленный труп, они озадаченно переглянулись между собой. Стивен Аркетт насмехательски покачал головой, явно не получив удовлетворения от немой реакции своих заклятых знакомых. Впрочем, это выглядело так, будто иного поведения от них он не ждал. Один из них был не очень высок, зато крепко сложен. На вид ему было около тридцати пяти. Аккуратная щетина и усы придавали его широкоскулому лицу солидности наравне с выразительной морщиной, не покидающей его лба. Он был одет в синие джинсы, синий джемпер и повседневный, немного помятый серый пиджак. Неброский стиль одежды был свойственен ему также, как и лёгкий беспорядок тёмных волос. В этом городе мужчину знали под именем Ноэль Кавелье, за каким ему удалось закрепить своё уважаемое положение лидера издательской компании и щедрого мецената. Уважали его, правда, не только за честные статьи в утренних газетах и интерес к искусству. Его знали как простого, справедливого и обаятельного человека, которого не портят власть и деньги. Его спутник выглядел иначе. Он имел ярко выраженные испанские черты. Кустистые брови, густая борода, сползающая на шею — всё это роскошное хозяйство, тем не менее, было безукоризненно выстрижено. Точно также, как и длинные, почти чёрные волосы — идеально уложены к затылку. Он представлялся как Гилберт фон Лабарр и производил впечатление ровесника Ноэля Кавелье. Жизнь и его не обделила авторитетом. Но, в отличие от простодушного Ноэля, господин Гилберт не упускал ни единой возможности это подчеркнуть, поэтому его шею обнимал блестящий в лунном свете натуральный чёрный мех. Гилберт фон Лабарр был активным политическим деятелем и зажиточным автомобильным дилером. О его личности говорили редко, поскольку в ней было мало приятного. Несмотря на то, что их внешность и характер имели одни только различия, было у них и нечто общее. Оба они были приучены умело держать на лицах чинное, несколько устрашающее спокойствие. Однако, сейчас это спокойствие едва заметно всколыхнулось. Было заметно, что они обескуражены увиденным. Шериф упорно пилил их взглядом и явно ждал ответа. Гилберт смотрел на Ноэля, позволяя ему понять, что может изъясняться одними только грубостями. А Ноэль смотрел на Гилберта, тщательно подбирая слова, которыми представит перед полицейским не только их обоих, но и всех тех, за кого они вместе несут ответственность ценой своей жизни. — Мне слабо верится, что кто-либо из наших отпрысков способен на подобную дерзость, — наконец-то высказался Ноэль. — Простите, шериф. Однако, я не имею вразумительного ответа на Ваш вполне естественный вопрос. Пожалуй, мне и самому интересно было бы знать, кто причастен к этому… Шериф нервно усмехнулся, расценив услышанное как чистой воды издевательство. Хотя Ноэль Кавелье был у Стивена на хорошем счету и даже вызывал в его сердце некоторое уважение, сейчас его слова воспринимались в штыки. Следом за Ноэлем решился говорить и Гилберт. Его слова, как и ожидалось, лишь усугубили нелепость ситуации. — Этого не может быть. — категорично вымолвил Гилберт. — Но Вы ведь это видите, — между тем, шериф Аркетт вновь выронил из кривых губ смешок и пихнул в них толстую сигарету. — Стало быть, нет ничего невозможного. — От имени ордена Клыков мы приносим вам свои глубочайшие извинения, — огласил Ноэль Кавелье незамедлительно. — Мы найдём и накажем виновного настолько скоро, как только будет возможно. Хотя его уста выражались дежурными соболезнованиями и выдавали отточенный дипломатический навык опытного политика, глаза Ноэля Кавелье говорили о том, что он чувствует подлинную вину. Шерифа и это не сумело подкупить. — Этого только не хватало, — хриплый голос шерифа смешался со звуком скрипа спичечной головки о коробок, и его длинное лицо на несколько мгновений осветилось маленьким огоньком, который спичка передала сигарете. — Полиция не оставит расследование этого дела на виновников происшествия. — Вот оно как, — уязвлённо хмыкнул Гилберт, не удержав в себе неуместного сарказма. — Тогда для чего же Вы, уважаемый, потребовали нас явиться сюда? Надеялись вызвать чувство стыда? — Вы уж простите, мистер фон Лабарр, — шериф затянул в себя густой горький дым и выразительно посмотрел на своего неприятеля. — Каждое моё утро начинается с молитвы Господу Богу. Я молюсь, чтобы он не покидал нас в обители лукавого и не позволял вам, его поганым отпрыскам, шефствовать на этих землях. Однако… Господь Бог меня не слышит. — К чему же Вы клоните? — преисполненный иронии, поинтересовался Гилберт. — Я клоню к тому, что ваши сатанинские оргии заполонили город. И всё, что вами ни делается, плохо сказывается на нас — обычных людях, желающих чувствовать свою безопасность, — отчитывал шериф, нисколько не боясь клыкастого недруга и его колких замечаний. — Вы хотите жить среди людей, однако, у нас от вас сплошные беды. Всего пару месяцев назад оборотень не поделил что-то с ведьмой, и она прокляла его. А в полнолуние тот потерял над собой контроль и растерзал в клочья лесника. Сегодня, когда я чистосердечно сдал смену, запоздно приехал домой к своей жене и сел ужинать, меня вдруг вызывают поглазеть на «очень странное» преступление. И я понимаю, что беспорядки, учинённые вами, не имеют конца. Неужели вы двое полагаете, будто мне хватит безответственности отдать правосудие в ваши загребущие руки? — Признаю, такое было, — горделиво подтвердил Гилберт. — Однако, помимо того, что это вообще не наших рук дело, есть один нюанс, который Вы, уважаемый, опускаете в своей пламенной речи. Бешеного оборотня поймали и обезвредили трое молодых вампиров под командованием моего дорогого приближённого — Фореста фон Лабарра, если помните такого. И если позволите, мы живём по закону и строго караем его нарушителей. Однако, в данную минуту Вы звучите так, словно орден стремится поработить невинное человечество. Которое, прошу заметить, и без нашей помощи себе доставляет немало проблем. Это совершенно неуместно, уважаемый шериф. — Зато Вы, мистер фон Лабарр, звучите предельно благочестиво, — не теряя недовольства, надавил шериф. — Вы живёте лишь по тому закону, который вам удобен. И если для человека встать на путь преступности — это изъян, то для вас — дело полной Луны. Впрочем, оставим распри. Человек мёртв по вине одного из вампиров, которым позволено ходить по нашей земле. От Вас, мистер фон Лабарр, мне необходимы добровольцы, которые помогут полиции поймать преступницу. А от Вас, мистер Кавелье, я хотел бы услышать, что этот случай не просочится в средства массовой информации как он есть. Общественные беспорядки будут неудобны в равной степени и вам, и нам. — Разумеется, мистер Аркетт, — покорно произнёс Ноэль, утвердительно кивнув. — Я обещаю, что любые компрометирующие материалы будут уничтожены раньше, чем дойдут до верстальщика городской газеты. Мы также приложим все усилия к тому, чтобы оказать правоохранительным органам необходимую поддержку в расследовании. — Славно. Хоть какое-то с козла молоко, — неприязненно вздохнул шериф и стряхнул с сигареты накопившийся пепел. — Если бы вы только знали, как мне осточертели ваши сатанинские пляски. Не в этом году, так в следующем, я с чистой душой выйду на пенсию и забуду минувшие тридцать лет как страшный сон. — Право, Вы заслужили долгожданный отдых, — поддержал Ноэль и даже незамысловато улыбнулся. — Надеюсь, Вы уже выбрали себе приемника? Если Вы хотите уйти на пенсию с действительно чистой душой, то Вам стоит позаботиться о том, чтобы на Ваше место пришёл человек, готовый сотрудничать с нами. — Настоятельно рекомендую заняться этим в ближайшее время. — аккуратно дополнил Гилберт. — Ты погляди, они ещё и условия ставят, — нервно усмехнулся шериф Аркетт, выкашляв толстый клуб табачного дыма. — Мне прекрасно известно о моих обязанностях, господа. У меня есть человек, который займётся этим. Но лучше бы вам меня не торопить. И, тем более, извольте оставить фамильярности. В ваших рекомендациях я совершенно не нуждаюсь. — Разумеется, мы всё понимаем. Я ни на миг не сомневался в Вашей компетентности, шериф. — уважительно донёс Ноэль, заметив, что его старый знакомый гневается всё сильнее от диалога, в котором вынужден участвовать. Шерифа Аркетта можно было понять. Последние два десятка лет он возглавлял список избранных. Тех немногих, кому выпала честь — или напасть, — знать о том, что для остальных было страшной тайной. Ответственность за безопасность города лежала на крепких, но уставших плечах шерифа непосильной ношей. И теперь, когда один из мирных горожан был публично убит нечистью, он имел полное право злиться. Ведь именно ему предстояло оберегать чужую тайну, становиться свидетелем которой он никогда в своей жизни не желал. — Здравия и долгих лет жизни Вам, шериф, — ядовито улыбнулся Гилберт фон Лабарр, чем ясно дал понять, что в самом деле за его словами нет ни капли искренности. — Я надеюсь, Вы знаете, что делаете. Однако, на Вашем месте я бы всё же был малость расторопнее. — Что ж, — горько усмехнулся шериф, отчётливо уловив в благосклонном тоне Гилберта нотки фальши. — Попрошу Вас удалиться с места преступления. Так что всего вам доброго. Вампиры нехотя откланялись, чем завершили неприятную беседу. Очевидно, в сложившихся обстоятельствах ни одна из сторон не чувствовала себя подковано. Вампиры исчезли также стремительно, как и появились, а Стивен Аркетт раздражённо сплюнул куда-то в траву и снова приложился к сигарете, которая почти дотлела. Он некоторое время смотрел им вслед, а затем, затушив окурок, негромко произнёс куда-то в пустующую ночную мглу: — Ну ничего. Скоро новости о случившемся дойдут до стаи, и тогда вы, нежить, попляшете. Он, конечно, понимал, что его уже не слышат. По вполне очевидным причинам, люди были не в ладах с вампирами. Любой знающий человек относился к представителям вампирского рода подчёркнуто недружелюбно, отчётливо понимая, что является вампиру потенциальной пищей и, порой, воспринимается им строго аналогично. Откровенно говоря, мало кто был в хороших отношениях с вампирами. Ощущая своё явное превосходство, они не стеснялись диктовать условия, противостоять которым было крайне затруднительно. Изворотливые ведьмы выбрали дружить с бессмертными демонами, а благородные оборотни, по возможности, старались держать их в узде, демонстрируя хрупкий натянутый нейтралитет. Но беспомощным людям оставалось лишь принять их правила. У них имелся свой собственный кодекс правил и чести, которому они неукоснительно следовали. Вампиры считали себя достойными и честными единицами общества. Однако, их кодекс, подобно пиратскому или воровскому, для обычных людей порой выглядел совершенно неприемлемым. И при сотрудничестве с вампирами это стоило учитывать. Они не были склонны к нарушению правил. Но правила орден Клыков выдумывал исключительно такие, какие ему были удобны. Шериф не хотел связываться со свитой уважаемых в тёмном мире господ Кавелье и фон Лабарра. Он замечательно понимал, что это свяжет ему руки. А соответственно, расследование пойдёт по наклонной и обрастёт множеством нюансов, добрая часть которых не придётся по душе сотрудникам правоохранительных органов. Посему, шерифу Аркетту оставалось лишь надеяться на то, что прочие члены договора Крови не останутся в стороне и не позволят вампирам бесчинствовать, терроризируя полицию. Впрочем, в том, что поддержка от стаи оборотней и Ковена ведьм последует незамедлительно, Стивен не сомневался. Потому и был спокоен.

✝

Пожалуй, кому угодно хотелось бы распахнуть глаза попозже в последний день тяжёлой трудовой недели. Лениво потянуться, подольше бесцельно поваляться в постели, не спеша привести себя в порядок. А затем выйти на террасу в халате и в тапочках, с кружкой ароматного дымящегося кофе. И просто полюбоваться живописным видом, ощущая на языке терпкий вкус изысканных кофейных зёрен. Но всякому современному человеку давно и очень хорошо известно, что утро крайне редко в самом деле начинается с умиротворения и кофе. По крайней мере, не утро субботы после жаркой ночи в клубе. И не утро субботы после того, как неизвестная вампирша прилюдно обескровила человека. Да, если чьё-то мирное существование и должно было разрушиться, то самыми первыми претендентами в этом списке оказывались сами вампиры. Было бы, как минимум, справедливо заставить их как можно скорее прочувствовать последствия этого вопиющего безобразия. Арабелла-Стрит славилась тем, что, несмотря на территориальную принадлежность к историческому центру, находилась вне вектора внимания многочисленных прохожих, среди которых угадывались и скучающие местные, и приятно взволнованные туристы, и старающиеся угодить им охотники за долларами. Словом, неприлично дорогие ценники на недвижимость в этом квартале казались вполне оправданными. Хорошо отремонтированные просторные квартиры с роскошным видом на залив, пешая доступность всех стратегически важных мест города, отсутствие большой проходимости. Никаких попрошаек и артистов, никаких приезжих с фотоаппаратами. Только спокойствие, гармония и комфорт. Словом, обыкновенно здесь не бывало лишнего шума, но сегодня на пороге одной из элитных квартир объявился незваный гость. Время было раннее. Ещё не стало даже девяти утра, а гость уже навязчиво звонился в запертую дверь с позолоченным номером «72». И, несмотря на длительное отсутствие отклика от жильцов, готов был испытывать дверной звонок столько, сколько потребуется. Своего, что неудивительно, назойливый визитёр действительно добился. Притом, по общепринятым меркам, достаточно быстро. Разбудить вампира несложно, ведь эти существа — прирождённые хищники, инстинктивно готовые к жестокой схватке даже тогда, когда подавляющая часть сознания дремлет. Посему оперативная реакция владельца апартаментов показалась гостю непростительно медленной. Прислушиваясь к тишине за дверью, Ноэль Кавелье мог различать слабые звуки. Его усиленный слух позволял одолевать крепкую шумоизоляцию достаточно успешно, чтобы хотя бы понимать, что за дверью кто-нибудь шевелится. Когда дверь наконец-то распахнулась, Ноэль Кавелье засобирался ругаться. Но сделать этого он не успел. — Доброе утро, Г… Господи, — Ноэль собирался было позвать своего названного сына по имени, а в ту же секунду обескураженно выпалил другое слово, которое начиналось с той же буквы. Причиной тому послужило неожиданное амплуа, в котором Ноэль застал своего приемника. Разумеется, заявляясь к нему в столь ранний час без всякого приглашения, Ноэль не думал о том, что его драгоценный наследник будет не готов встречать гостей. — Гейдж Кавелье, что с тобой приключилось? Выглядишь отвратительно. Это у тебя кровь на губах или помада? — карикатурно изумился Ноэль, не сумев сдержать своё гадское мнение при себе. Гейдж, чего и следовало ожидать, не встретил такое приветствие с особенным энтузиазмом. Ему не нужно было ничего говорить, его негодующий взгляд без всяких слов передавал всё, что у владельца крутилось на уме. Он медленно окинул Ноэля полузакрытыми, ещё сонными глазами и с ленцой обернулся к настенному зеркалу в величественной позолоченной раме. Рассчитывая увидеть на своём лице то, что повлекло за собой такую бурную реакцию. Поведение Ноэля он воспринимал весьма предвзято. Так как тот, прекрасно обученный пользоваться сотовым телефоном, даже не попытался позвонить прежде, чем заявиться к нему на порог в девятом часу утра. Отражение сообщило Гейджу, что он выглядит не чересчур опрятно. Гейдж не выходил из дома без обворожительной укладки, а сейчас Ноэлю довелось увидеть, без преувеличения, кудрявый переполох на его голове. Не говоря уже о его лице, вид которого был простителен разве что пьяной выпускнице двенадцатого класса. На его глазах подтёрлись вызывающие чёрные тени и смазалась подводка, а его губы и подбородок и вовсе были измазаны в чём-то винно-красном. Строго говоря, вид у Гейджа был такой помятый, словно его пару минут назад перемололи в блендере и вытащили обратно, чтобы он наконец-то узнал у бестактного самозванца, для чего тот навестил его обитель в такое неудачное время. — Похоже, что всё сразу. Возможно, ещё гренадин или вино. Но это маловероятно, — неохотно отозвался Гейдж, и утерев испачканный в крови и помаде рот тыльной стороной ладони, развернулся к своему дорогому отцу, которого обычно представлял дядей из-за не слишком значительной визуальной разницы в возрасте. — Лучше объясни, какие черти тебя сюда принесли. В такое время, да ещё и без приглашения. Неужто забыл, в какой ящик спрятал своё воспитание и чувство такта? — Ох, нет. Об этом не волнуйся. Я пришёл сообщить тебе о внеплановом собрании совета. — без лишних предисловий донёс Ноэль и без стеснения прошёл в чужую квартиру, прикрыв за собой входную дверь. — Собрание совета в субботу утром? Извращенцы. Лучше бы я не открывал. — пробормотал Гейдж неудовлетворённо, и догадавшись, что Ноэль не собирается раствориться в воздухе как наваждение, протяжно вздохнул. — Вряд ли твоя дверь прочнее меня, не так ли? — усмехнулся Ноэль, прогуливаясь по прихожей Гейджа также свободно, как по своей собственной. — В этот раз ты обязан присутствовать. Я бы не ушёл, не добравшись до тебя. Живо приводи себя в порядок, не дай Бог тебе попасться на глаза Гримальду в таком непотребном виде. А именно это и приключится, если ты будешь тратить наше драгоценное время на пустые возмущения. Поверь, его у нас не так много, как тараканов в голове господина де Годсвена. — Как хорошо, что хотя бы ты меня не осуждаешь. — саркастично протянул Гейдж и без особого энтузиазма поплёлся вглубь квартиры. — Кто тебе сказал, что я не осуждаю? — хмыкнул Ноэль беззлобно. — От господина де Годсвена меня отличает лишь то, что мне было бы жалко порвать тебя на кусочки и сжечь в камине, так как ты, всё-таки, мой кровный сын. — Какая чёртова прелесть. — буркнул Гейдж почти неразличимо. Просторная полукруглая арка отделяла прихожую от прочего пространства. При входе в глаза первым делом бросалась свободная кухня, выполненная в песочных цветах. Отделённая перегородкой, за ней следовала спальная зона с выходом на террасу и с роскошной кроватью, которая оказалась не застелена. Справа же от прихожей находилась крупная ниша под зону гостиной и раздвижная дверь в гардероб. Именно туда Гейдж и направился, чтобы захватить с собой свежие вещи. — Что за срочность такая? — недоумённо спросил он уже из закромов вместительной гардеробной. Квартира у него была современная, светлая, чистая и без лишних громоздких элементов. В интерьере преобладали белые и бежевые цвета — цвета светлого дерева, из которого была сделана вся мебель. Местами этот минимализм разбавляли сочные зелёные листья разных растений или редкие уместные детали королевской роскоши — вроде того самого старинного зеркала в прихожей. Гейдж очень ценил порядок, поэтому в его доме не нашлось места для сентиментального хлама и вычурных элементов. Для персидских ковров и пыльных гобеленов, бессмысленных статуэток, старомодных пейзажей — всего того, что грело ледяные сердца вампиров-долгожителей, скучающих по безвозвратному прошлому. Возможно, именно поэтому Гейдж Кавелье занимался именно антикварной лавкой. Туда он свозил всё ностальгическое старьё, которое было не уместить у себя дома. Он сильно любил антиквариат, вид которого возвращал его к давно прожитым денькам. Но не стремился запихнуть всё к себе в гнездо, как жадная сорока. Зато его гардероб отличался большим количеством различных цветов и материалов. Гейдж старательно следовал всем свежим тенденциям, которые прослеживались в современном обществе. Он всегда любил чувствовать себя своим среди людей нового времени, поэтому в его гардеробе можно было найти вещи, в которые предпочитали одеваться молодые люди. Люди возраста, на который Гейдж не только выглядел, но и старался себя вести. Ведь даже когда он носил бороду, навскидку не дотягивал и до тридцати. Юность иногда его утомляла, но он ничего не мог поделать с тем, что его обратили в возрасте двадцати лет. Тем не менее, для поездки в поместье ордена Клыков он должен был подобрать что-то более серьёзное, чем типичный прикид современного студента. Ввиду высокой должности, приуроченной к серьёзному статусу, Гейджу было необходимо производить определённое впечатление. Ему никак нельзя было заявиться на собрание совета в кроп-топе, кожаной куртке и драных джинсах. Чего стоила одна только вчерашняя реакция Итана Вёрнера на классический костюм, но в непривычно яркой расцветке. А ведь Итан Вёрнер был значительно моложе и ниже по статусу, чем господин Гейдж Кавелье, который поверг его в шок своим экстраординарным нарядом. Пиджаки, жилеты, рубашки и галстуки нравились Гейджу не меньше, чем последние веяния моды, прославляющие взбалмошность и креативность в стильных решениях. Тем не менее, если Гейджу что-то и не нравилось, то это была строгость, с которой в ордене Клыков относились к внешнему виду высокопоставленных чинов. Гримальд де Годсвен уже давным-давно категорически не принимал любых изменений времени, так что требовал от своих подчинённых неукоснительной старомодности. Помимо того, что с каждым годом было всё сложнее найти приличное ателье, шьющее костюмы таких старомодных фасонов, были и другие неудобства. Порой прохожие принимали Гейджа Кавелье за актёра, подражающего давно ушедшей викторианской моде, когда он появлялся в городе, не успев переодеться в нечто менее вычурное после очередного бесполезного собрания совета. Минувшую ночь Гейдж провёл в клубе. Из которого, к неприятному удивлению Ноэля, притащил какую-то девчонку. Кавелье-старший изумился шуму воды из душевой ещё тогда, когда переступил порог квартиры. Он был так недоволен, словно Гейдж не имел никакого морального права приводить девушек в свой собственный дом. Надо сказать, Ноэль был заведомо скептично настроен к каждой из них несмотря на то, что они являлись для Гейджа, прежде всего, ужином. Поскольку любая такая поздняя гостья рисковала ненароком запасть в чувствительное сердце Кавелье-младшего, а это редко проходило без последствий. Тем не менее, Ноэль ничего говорить не стал. Потому что замечательно осознавал, что увидел бы в ответ на свои возмущения неприличный жест руки. И Гейдж в своей грубости оказался бы замечательно прав, потому что давно уже был не в том возрасте, чтобы его романтические отношения зависели от мнения праотцов. Впрочем, спешить с выводами тоже было вредно. Ровно до тех пор, пока Гейдж не начинал подавать болезненные признаки, отвлечённо вздыхать и без причины сиять как начищенное столовое серебро, у Ноэля не бывало причин переживать. В данном же случае он был обеспокоен скорее тем, что встреча с таинственной незнакомкой казалась неизбежной. И это действительно оказалось так. Конечно, человеческая девушка не обладала такими же слуховыми способностями, что и древний вампир. Поэтому о наличии гостей не догадывалась. — Кто там приходил? Чего хотели? — беспечно прощебетала девушка, покинув ванную в одном только полотенце, весьма условно прикрывающем её молодое аппетитное тело. Увидев посреди комнаты странного незнакомца в строгом костюме, она неловко ойкнула и очень сильно смутилась своего практически обнажённого вида. Ситуацию усугубило и то, что глазами ей не удалось отыскать своего ночного героя, имя которого содрогало стены квартиры до самого рассвета на злость всем соседям. Ноэлю осталось только снисходительно вздохнуть и безмолвно покачать головой. Хорошенькая блондинка с тёмными глазами в точности отражала своей внешностью вкус Гейджа — почти все они как одна были похожи на его первую юношескую любовь, случившуюся ещё тогда, когда он был молодым человеком. Но Ноэль не был уверен, что ему хотелось бы это видеть. Особенно понимая, что Гейдж по-прежнему тосковал о том, что у него безжалостно украли. Об обыкновенном человеческом счастье прожить свою жизнь с «той самой» и умереть с ней в один день. — Гейдж! Где ты? — позвала она беспомощно, очень надеясь на его поддержку, а затем, от безвыходности, всё же осмелилась заговорить с Ноэлем. — Я так понимаю, мне пора? — Вы весьма догадливы, мисс. — ответил Ноэль предосудительно, когда кудрявая макушка Гейджа только успела высунуться из гардеробной. — Прости, Райли. Мне нужно срочно ехать по делам, — объяснился Гейдж и выскользнул из гардеробной с голым торсом, чтобы более не смущать Ноэля топом с говорящей надписью «Satan waitin’». — Я сожалею, что так вышло. Он подошёл к Райли, закрыв её своей крепкой спиной от придирчивых глаз Ноэля, и вместе с коротким невинным поцелуем передал ей нарядное платье, которое ночью в порыве страсти бездумно швырнул на пол. — Пересечёмся как-нибудь потом на неделе, ладно? Я обязательно тебе позвоню, как будет время. — Ты представляешь, у меня на шее откуда-то появилась огромная царапина. Вот здесь, сзади. Если бы не горячая вода в душе, я бы её даже не заметила. — обеспокоенно поделилась Райли, ткнув пальцем куда-то в область своего затылка. — Ничего себе, — натурально изумился Гейдж, отодвинув её роскошные локоны в сторону, чтобы посмотреть на следы своего собственного укуса как на неожиданную находку. Ноэль гадко захихикал, и Гейдж в ту же секунду пристрелил его взглядом, после чего, как ни в чём не бывало, снова повернулся к Райли. — Здесь след от моих зубов. Я же предупреждал, что люблю кусаться. Надеюсь, ничего страшного, что я слегка перестарался. Если хочешь, можем заклеить ранку пластырем. — Нет, не нужно. Знаешь, это даже мило, что ты оставил след на моём теле. Я просто прикрою его волосами, и это будет нашей маленькой тайной. Лучше скажи, ты точно мне позвонишь? — с сомнением уточнила Райли и посмотрела на Гейджа очень грустными глазами. Словно на глубинном уровне чувствовала, что Гейдж этого не сделает — хотя он действительно был с ней честен и собирался встретиться снова. Райли не выглядела очень одухотворённой, несмотря на его искреннее обещание. И это можно было понять. Помимо того, что у неё было очень мало гарантий повторной встречи, было неприятно, что всё от слова совсем пошло не по плану. Она явно рассчитывала, что встретит это утро в объятиях Гейджа и покинет его дом не раньше, чем он сварит ей обещанный белый кофе из Малайзии. Подрываться после нескольких часов сна и второпях собираться домой под настойчивым взглядом бледного незнакомца явно ей не улыбалось. Что уж там говорить, Гейдж и сам очень надеялся, что проведёт дообеденное время именно так, как они с Райли планировали. Будь на то его воля, он бы не торопился поскорее выставить её за дверь, потому что считал себя истинным джентльменом и просто ценил время, проведённое в приятной женской компании. Обычно он не искал связей на один раз. Если его во всём устраивало новое знакомство, он мог долго поддерживать общение, чтобы иметь постоянного донора крови. Маленький город и какая-то минимальная любовь к постоянству делали своё дело. Однако, совет ордена Клыков был мало обеспокоен их желаниями. Сейчас Гейдж даже представить себе не мог, насколько занят будет в предстоящее время. Ему вряд ли выпадет удача иметь достаточно свободных вечеров и ночей, чтобы удовлетворить потребность Райли в его внимании. Единственное, что успел сделать Гейдж прежде, чем бесноватые звонки в дверь разбудили его гостью — прикрыть засохшие пятна крови на белой простыне подушкой и натянуть на ноги штаны. Пожалуй, он вчера перебрал с горячительными напитками, потому что его преступления обыкновенно оставляли после себя гораздо меньше видимых улик. Да, от следов укуса вблизи затылка было никак не избавиться, но Гейдж, как правило, не просыпался с измазанными в крови губами. Впиваясь в шею жертвы сзади, он после страстно хватал её за горло, чтобы остановить кровотечение прежде, чем оно станет заметным. Впрочем, это было уже не важно. Райли быстро сменила махровое полотенце на коктейльное платье, в котором приехала. Затем обула симпатичные танкетки, вытащила из Гейджа пару баксов на такси, услышав, что он не подвезёт её до дома, и нехотя покинула его дом. Оставила своего бойфренда наедине с его странным нелюдимым дядей. — Послушай, а ведь удивительно. С лучших времён расценки на жриц любви нисколько не изменились. По-прежнему можно откупиться горстью мелочи. — грязно подколол Ноэль, когда их шаги уже отдавались эхом по лестничной клетке. — Можешь помолчать? У меня страшное похмелье. — хмуро кинул Гейдж, чуть опережая его, чтобы не пересекаться взглядами. — У вампиров не бывает похмелья, господин Кавелье. — невзначай напомнил Ноэль и хрипло усмехнулся. Так как Ноэль был старше и выше Гейджа по званию, ему не пристало звать его господином. Но Ноэль всегда делал это, когда хотел намекнуть Гейджу, что тот ведёт себя не к месту деловито. — Да? Стало быть, от твоих идиотских шуточек голова разболелась, — сразив его цепким недовольным взглядом, украдкой кинутым через плечо, заявил Гейдж. — Она не шлюха, будь добр. — Чудесно. Быть может, она вовсе зашла в твой дом девственницей? Иначе как ещё объяснить окровавленные простыни? — продолжил насмехаться Ноэль. — Кем бы она там ни была, я искренне надеюсь, что в этот раз обойдётся без любовных драм. — Довольно грязных шуток, Ноэль. Эти стены просто не выдерживают твоего искромётного юмора, — едко вымолвил Гейдж, раскинув руки в стороны. — Если я когда-нибудь и влюблюсь снова, то буду прятать её, пока она не помрёт от старости. После того, что ты сотворил с моей женой, я очень хорошо подумаю, прежде чем сообщать тебе такие новости. — А я продолжу настаивать на том, что её придавило роялем совершенно случайно. Я не имею к этому никакого отношения! — невинно заявил Ноэль, словно не было совершенно очевидно, кто причастен к упомянутому случаю. Услышав перед собой тяжёлый вздох, Ноэль и сам сделался в меру серьёзным. — Довольно злиться. Ты и сам прекрасно знаешь, что женщины отвлекают тебя, Гейдж. Тебе стоит думать о других вещах, а любовь слишком скоротечна, чтобы делать на неё такие большие ставки. О вечных чувствах говорить гораздо проще, когда на самом деле вас двоих не ожидает настоящее бессмертие. К тому же ей уже было за сорок, и ваш бездетный брак подростка и женщины в летах выглядел крайне нелепо. — Знаешь, что? Довольно лезть в мою постель. Лучше объясни мне, что такого стряслось, что я вынужден начинать утро субботы с этого. У меня были более приятные планы. — неаккуратно соскочив с нежелательной темы, спросил Гейдж. — Расскажу по пути, как сядем в машину. — пообещал Ноэль, торопливо поспевая за Гейджем.

✝

Люди имеют впечатляющее свойство опоганивать всё вокруг себя. Прежде человек являлся непокорным рабом природы, не зная универсальных формул её непримиримых законов. Он был вынужден подчиняться, так как не умел противостоять. За последнее столетие люди сильно окрепли в своём излюбленном ремесле — безжалостном уничтожении природы с целью заменить её своим хозяйством, во много крат облегчающим жизнь. Среди многочисленных человеческих наук, направленных на расточительное пользование природными ресурсами, вырубка лесов — несомненно, одно из популярнейших занятий. Не говоря уже о том, что дерево — очень ценный материал для многих сфер промышленности, стоит отметить, ничто не будоражит человеческий разум сильнее, чем расширение городских границ за счёт уменьшения лесных гектаров. В мире процветающей медицины и всеобъемлющей безопасности, численность человечества практически беспрепятственно увеличивается. И, разумеется, вместе с этим растут города, ведь каждому новому человеку требуется место, где он будет расти, обучаться, работать и выращивать своё потомство. Относительно недавно люди спохватились ослабевающей связи с природой и стали активно выступать за сохранение её наследия. Благодаря этому появились неприкосновенные заповедники, где флора и фауна могут чувствовать себя в безопасности, не боясь однажды услышать издали свист топоров и голодное рычание бульдозера. Оставались девственными и некоторые леса, принадлежащие к тихим пригородам, в которые не стремились слететься прогрессивные учёные и жаждущие финансового обогащения предприниматели. Салему повезло стать одним из таких пригородов. На его территории вампиры, оборотни и ведьмы прикладывали все возможные усилия к тому, чтобы никто не посмел позариться на их драгоценные лесные угодья. Для них салемские леса являлись неизменным местом силы. Ведь они прекрасно знали, что в глубине чащи, погружённой в тишину, есть нечто большее, чем примитивные ветки и листья. Леса Салема — дышащий организм. У леса один подлинный властитель, заточённый в этих землях высшими силами. Так называемое, «древнее зло» — некий дух, ближайший слуга дьявола. Древнее зло — «несуществующее существо» — вечный спутник всех очеловеченных душ, имеющих мистическое начало. Это не только владыка ведьм и вампиров, но и близкий друг оборотней, которые были созданы, чтобы хранить его покой и держать баланс в узде. Не станет леса — пропасть пропадом и всей нечисти, что из него вышла. Да, несмотря на то, что оборотни были созданы под светлым началом и обходили стороной тёмную силу, их тоже было справедливо считать нечистью. Ведь они превосходили своим существом естественное и поклонялись собственным богам, которых было не принято чествовать в людском обществе. Отношения богов — наверное, самая сложная вещь, которую себе можно вообразить. Нечто незримое, находящееся за чертой досягаемого. Наверняка можно было сказать лишь то, что их сильно побольше, чем привыкли считать люди. Ведь потомки индейцев по сей день обращаются к ним за помощью и практически никогда не остаются без ответа. Даже тем, кому удавалось частично приоткрыть завесу мировой тайны, побывать в астральном мире и испытать на себе естество настоящей магии, многое было неясно. С каждым днём загадочное появление жизни на Земле становилось всё дальше, а каждое объяснение этого феномена всё сильнее напоминало неправдоподобную легенду. К тому же, эфемерное течение времени плавно видоизменяло жизнь. А следом за ней менялись и приоритеты. В повседневной рутине на ведущие позиции выходили более приземлённые вещи, чем истоки жизни и судьбоносное предназначение. Всякий, в ком дремало дьявольское начало, не имел права от него отрекаться. Но, будучи очеловеченными сущностями с человеческим умом, они были вынуждены делить доставшиеся в наследство территории и создавать собственную политику. Люди разметили Салем на четыре района. Салем-Нэк — тихий прибрежный райончик, расположенный на полуострове. Он, как и центральный район, относился к нейтральной территории, у которой не было хозяев, кроме людей. Северный район, крохотный и невзрачный, негласно принадлежал вампирам. Ведьмы и оборотни, в свою очередь, поделили между собой просторные лесные массивы южного района. Оборотни славились своей сплочённостью. Представители волчьей стаи селились в основном по Ривер-Стрит. В конце концов, им удалось забрать в свои владения каждый клочок земли на этой улице. К тому же, оттуда можно было быстрее всего добраться до фамильного ранчо Бейкеров. Четы, что уже несколько поколений подряд воспитывала достойных вожаков для стаи. Южнее примерно на милю расположилась скромная улочка Фридом-Холлоу. Она не выглядела столь же оживлённо, что и Ривер-Стрит. Фридом-Холлоу насчитывала всего несколько домов, стоящих полукругом возле ухоженного пруда. Один из них — поместье Ковена ведьм. Оставшиеся три дома также принадлежали зажиточным ведьмам. Но, в отличие от оборотней, они не махали за забор соседкам и не настаивали на том, чтобы все члены сестринства селились у них под боком. Так или иначе, обе улицы были практически погружены в лес, что позволяло её обитателям скрываться от лишнего внимания. Поместье ордена Клыков, как и упоминалось, стояло в противоположной части города, окружённое густым залеском и берегами реки Данверс. И в ту пору, как члены стаи желали неотрывно быть подле друг друга, а ведьмы предпочитали сохранять баланс близости и личного пространства, вампиры сильнее всех ценили уединение. Острые верхушки мраморного готического особняка просачивались сквозь густые шапки деревьев. Кованый забор с заострёнными пиками и пушистые можжевельники прятали частную территорию от любых непрошенных гостей. Волевой каменный особняк в четыре этажа смотрелся, мягко говоря, нескромно. Стрельчатые аркатурные пояса, скрывающие в себе закруглённые окна, колонны с шикарными антаблементами и резными карнизами, хмурые горгульи, охраняющие покой хозяев. К особняку приникала достаточно внушительная территория. Помимо роскошного палисадника, большой восторг вызывал и сад, расположившийся на заднем дворе. Многообразие цветущих кустарников, вымощенные камнем тропинки, беседка для чаепитий и даже пруд с лебедями. За забором было обустроено поле с тренировочной площадкой. За чистотой берегов реки Данверс тоже следили. С поместья ордена Клыков начиналась загробная жизнь любого вампира. И всякий, кого с достоинством посвящали в членство ордена, имел право жить на его территории. Большинство вампиров, правда, довольно скоро покидали дом, поскольку не всякий уживался с самопровозглашённым королём ордена — первородным вампиром, возложившим первый камень к строительству особняка. Иерархия в обществе вампиров сложилась нетрудная, она строилась по принципу пирамиды. От великого прародителя, первородного вампира, владеющего поместьем и всеми действующими законами ордена, до самых молодых и никчемных, только вкусивших сладкий вкус крови. После первородного вампира по старшинству и статусу следовали двое древних, за ними — ещё двое приближённых, каждый из которых служил своему древнему. У приближённых, в свою очередь, могло насчитываться от одного до трёх служителей. Служители уже не имели такого значения для ордена, зато успешно хвастались своим завидным положением. Что, в общем-то, поощрялось. Ведь если служитель переставал гордиться своей достойной должностью, его, несомненно, стоило сменить на более благодарного и покорного. Благородный статус служительницы как раз носила госпожа Вивьен Д’Арт. Вместе с ней в рядах вампирской знати было уже девять представителей. Нюанс заключался в том, что госпожа Д’Арт не являлась вампиршей. Она была ведьмой, работающей на орден. Среди ведьм, в общем-то, не считалось очень почётным оказаться на служении у вампиров. На то было сразу несколько причин. Самая очевидная из них — согласие использовать свою магию во имя процветания ордена Клыков приравнивалось к предательству Ковена. Хотя ведьмы с вампирами были достаточно дружны, разница между сотрудничеством во благо Ковена и сотрудничеством во благо ордена была замечательно видна. Второй причиной являлось то, что ведьма, занимающая этот пост, не имела права покинуть его по собственному желанию. Любой вампир, желающий отречься от членства в ордене, считался непростительным предателем. Что уже говорить о представительнице чужой крови, которой была оказана великая честь стать частью ордена. Смерть была единственной уважительной причиной освободить место колдуньи при ордене Клыков. Хотя навскидку звучало довольно паршиво, желающие всегда имелись. Для ведьмы, которая была отречена от Ковена, примкнуть к ордену — далеко не худший вариант. Вампиры очень себя уважали, но имели чёткое понимание того, что это прежде всего орден нуждается в ведьме, а потом уже — ведьма в ордене. Взамен на свою магию и верность всякая ведьма получала не только уважаемое положение в вампирском обществе, равное положению служителя, но и материальную выгоду. Госпожа Вивьен Д’Арт никогда не состояла в общине ведьм и не имела за пазухой скандальной истории об отречении или побеге. Впрочем, о своём прошлом она никогда особенно не говорила, объясняя это тем, что находит его невероятно скучным. Верная служба ордену стала смыслом её существования. Вивьен искусно выполняла поручения любой сложности и искренне гордилась тем, что может приносить пользу кому-то столь величественному, как вампиры. Наверняка, она и сама мечтала стать вампиршей. Но прекрасно понимала, что это невозможно. Даже если бы все её заслуги в глазах вампиров имели право на подобное вознаграждение, договор Крови, заключённый между орденом, стаей и Ковеном, запрещал смешение рас. Родившись ведьмой, Вивьен уже не могла рассчитывать на перерождение в вампиршу. Поэтому Вивьен с достоинством несла службу, наслаждаясь каждым прожитым днём, отнимающим у неё время до гроба. Она нисколько не стыдилась сделанного выбора. Хранить тайны бессмертных пожирателей крови было для неё почётно. Вместе с правом считать себя частью ордена, как ведьмы, так и вампиры получали определённое доверие к своей персоне. Поскольку вступление в орден означало успешное прохождение некоторых испытаний, которые под силу выдержать не каждому. Новообращённые вампиры — так звали тех, кто ещё не получил одобрения или отказа на вступление в орден. В этом они отличались от молодых вампиров — тех, кто уже успешно прошёл период инициации, но не проходил под лунной тенью хотя бы порядка десяти лет. И если молодые вампиры имели полное право распоряжаться своей жизнью так, как им угодно, — разумеется, в рамках кодекса Клыков, — то новообращённые вампиры не считались достаточно сознательными, чтобы самостоятельно принимать даже самые крохотные решения. Им запрещалось не только жить отдельно от своих прародителей, но и даже на минутку покидать поместье, сделав всего несколько шагов от забора в сторону леса. Важно упомянуть и то, что такие строгие ограничения были обусловлены не присущими вампирам жестокостью и жаждой всеконтролирующей власти, но здравым смыслом. Юные вампиры могли казаться вполне разумными, но пока человеческое начало боролось с новообретённой вампирской сущностью, их психика была чересчур неустойчива. Оставшись без стороннего контроля, новорожденные вампиры могли потерять власть над разумом и натворить много непоправимых бед. Молодая девушка по имени Эллисон имела бы довольно типичную внешность любой миловидной красавицы, если бы не выбивающийся из стандартов заметный крючковатый нос, который, впрочем, совершенно её не портил, а делал только красивее. Вместе с ней обучение проходил Робби. Человек с такой внешностью, как у него, обычно становился квотербеком школьной команды по футболу и предметом воздыхания многих девчонок. Два новообращённых вампира в один год и, тем более, месяц, было огромной редкостью. За минувшие столетия многие, кто прослужил ордену не один десяток лет, были казнены из-за вопиющих нарушений. Конечно, не считая того, что стать избранным невероятно сложно — это одна десятая часть всего дела. Как и последующие испытания. Это отнюдь не гарантирует истинного бессмертия, ведь любое несоблюдение кодекса может быть чревато серьёзными последствиями. Поэтому юные вампиры постоянно находились в напряжении, переживая о том, действительно ли они обменяли своё человеческое естество на вечную жизнь или же обрекли себя на преждевременную гибель. Переживая тяжёлый период, Эллисон и Робби были чрезвычайно дружны. Они спасали друг друга от одиночества и обменивались поддержкой, которая была столь необходима на пути к преодолению трудностей. Эллисон выглянула в узкое высокое окно и окликнула Робби. Он начал нехотя приподниматься на одноместной кровати, и она поняла, что Робби до сих пор чувствует себя нехорошо от слишком интенсивных тренировок. Или, быть может, от жажды, которая у новообращённых постоянно была дикой даже при обильном питании. — Что там такое? — спросил Робби придавленным от недомоганий голосом. — Господин Лабарр приехал. — оповестила Эллисон, придерживая тяжёлую бордовую штору, и залезла бедром на каменный подоконник. — Ну и что? Он постоянно сюда катается. — Робби обмяк, потеряв всякий интерес. — Ну да, — согласилась Эллисон. — Эй… Там ещё одна машина подъехала. Тут Робби немного заразился интересом, медленно поднялся с кровати и, ковыляя, подошёл к окну, чтобы посмотреть в него вместе с Эллисон. Небесно-голубой Понтиак Бонневилль с белой крышей показался смутно знакомым. Но Робби не мог вспомнить, чей он, пока двери автомобиля не выпустили из салона двоих мужчин. Один из них был вполне известен новорожденным вампирам, но другого никто из них не признал. — Вампир из совета, — зачем-то прокомментировала Эллисон, нахмурившись. — Он здесь нечастый гость. А второго, кудрявого, я вообще впервые вижу… — Да ну мало ли, — Робби не особенно впечатлился, и, наверное, на то повлияло его разбитое состояние, которое заставило его поковылять обратно к постели. — Может, они решили турнир по шахматам устроить. Господин де Годсвен уже всю душу из меня высосал, зря только ляпнул, что в колледже на шахматы ходил. Если бы меня предупредили заранее, я бы, может, вообще выбрал не быть вампиром. Это же целую вечность ему проигрывать теперь… — А мне это не нравится. Что если нам подготовили какое-то внеплановое испытание? — надув губы, Эллисон запахнула шторы и грохнулась на кровать к Робби. — Ну да. Уж господин Лабарр точно сейчас пойдёт смотреть, достаточно ли хорошо мы ухаживаем за садом. — тихо усмехнулся Робби. — А вообще, тебе страшно повезло, что ты отличный напарник в шахматы. Господин де Годсвен тебя приметил, а меня даже по имени не знает. — не могла не отметить Эллисон, хотя это уже было не в тему. Надо сказать, уважаемые вампиры, припарковавшие свои машины на въезде, намеревались вовсе не соперничать в шахматы. Пока в башне на третьем этаже, в пыльной мрачной комнате со скрипучим полом и каменными стенами, ютились двое молодых безымянных бойцов, на первом этаже зажигались свечи в просторном зале для собраний. Каждому молодому вампиру, впервые прикоснувшемуся к таинству ордена Клыков, хотелось бы не только получить оберег от солнца и татуировку с черепом и клыкастым змеем, извивающимся в форме бесконечности. Но и уважение, которое даёт доступ ко всем ужасающим тайнам, обсуждаемым за закрытыми дверями. Пока что ни Эллисон, ни Робби, не имели даже толком права свободно гулять по поместью или пить кровь, когда им того захочется. В зале для совещаний всегда были плотно зашторены длинные впалые окна, почти достигающие пола. Свет от роскошной потолочной люстры выглядел несколько угнетающе и заставлял алые портьеры и красный бархат на тяжёлых стульях выглядеть ещё мрачнее. Длинный стол для переговоров с десятком сидячих мест почти никогда не занимало больше пяти персон, поэтому стулья, стоящие рядом с местами приближённых совета, были несколько отодвинуты в сторону. Безликие статуи оберегали покой помещения и бережно хранили тайны, которые здесь обсуждались. Во главе стола, на самом вытянутом к потолку стуле, в томительном ожидании, уже сидел утончённый мужчина со светлыми локонами до плеч. На этих плечах был бордовый камзол с отложным воротником и свободными манжетами, а на блеклом лице повисла присущая ему грозность. Имя этого мужчины нередко трепетало на устах. Звуча целиком, оно имело значение «мрачный бог», и носитель ему полностью соответствовал. Гримальд де Годсвен — первородный вампир, основатель ордена Клыков и глава совета древних вампиров. Он управлял этим городом, будучи безликой тенью. Отчасти можно было сказать, что Гримальд вёл затворнический образ жизни — своё поместье он покидал крайне редко, но в его стенах был громким балаганщиком и королём любого бала. Гилберт фон Лабарр и Ноэль Кавелье — древние вампиры, правая и левая рука Гримальда, каждой из которых он владел одинаково хорошо. Зачастую многие заявления от лица Гримальда выносили к народу именно они. Именно они находились ближе всего к королю детей ночи и имели приоритетное право голоса в делах внешней и внутренней политики. Пожалуй, Гилберт или Ноэль могли бы выйти отличными лидерами, но, похоже, что их обоих вполне устраивало самодурство Гримальда и роль укротителей его обезумевшего нрава. Впрочем, сумасшествие Гримальда совсем не мешало ему быть умным, хитрым и расчётливым. Он бы точно не сделал своими главными советниками тех, кто может быть для него опасен. Что касается приближённых совета первородных, они, номинально, не являлись его частью. Ни Гейдж Кавелье, ни Форест Лабарр уже не были такими исключительно важными фигурами. Хотя они пользовались уважением и также имели право голоса во многих патовых ситуациях, в цепи совета они стояли самыми последними. Их присутствие требовалось не на всяком собрании, и порой дела спокойно решались без них. Но, с другой стороны, их существование также было необходимым, поскольку многие дела второй важности ложились на их плечи. Более того, они были хороши в роли свиты, добавляли Совету вид целостности, наполненности. За счёт их присутствия верхушка власти ордена Клыков выглядела более внушительно. Сегодня был один из тех дней, когда было критически важно, чтобы за совещательным столом собрались все самые влиятельные вампиры Салема, поэтому Гримальд потребовал пригласить приближённых совета на собрание, выдернув их из насущных дел. Проблема требовала срочного решения и максимального мозгового штурма. Естественно, после неприятной встречи с шерифом, древние сразу передали дурные новости Гримальду, а тот не собирался тянуть с наступлением. Быть может, Гримальда де Годсвена знали безжалостным кровожадным убийцей, но другим его качеством слыло обострённое чувство справедливости. Порой справедливость Гримальда проявлялась в несколько искажённом виде, но можно было сказать точно — он никогда не преступит законов ордена и будет жестоко карать каждого, кто это сделает. Одним из важнейших пунктов кодекса ордена Клыков был запрет на убийство человека. Не то что бы Гримальд хоть сколько-нибудь ценил человеческие жизни. Происхождение этого пункта было связано с некоторыми обязательствами перед другими альянсами, проживающими в Салеме. Вампирам всё же приходилось идти на уступки людям и оборотням, поскольку никому не хотелось открытой войны с большим количеством неоправданных жертв. Хотя убивать людей было строго-настрого запрещено, этот пункт по-иному членами ордена трактовался как-то так: «обескровливание людей, приводящее к летальному исходу, строго запрещено и повлечёт за собой незамедлительную смертную казнь. Постскриптум: но если об этом никто не узнает, то немножко можно». Тем временем, публичные убийства и демонстрация своих сверхчеловеческих способностей никогда и ни при каких обстоятельствах не могли оставаться безнаказанными. Ведь жажда крови — проклятие всех вампиров, и потому неосторожные случаи её утоления вызывают в их обществе понимание. Но стремление продемонстрировать в народе свою истинную сущность и подвергнуть опасности весь свой род, не может найти никакого оправдания. Члены совета по очереди зашли в зал в порядке своего чина и вежливо откланялись своему королю. Гилберт и Ноэль заняли места справа и слева от Гримальда, за ними сели их приближённые. Движение в зале угомонилось, шевелилась теперь одна только текучая ко дну подсвечника свеча, стоящая посреди стола. Собрание совета можно было начинать. Но для поддержания гнетущей интриги Гримальд загадочно помолчал пару минут, притом испытующе оглядывая всех присутствующих. Будто кто-то из них преступник, и он уже прекрасно знает кто именно. Но он, конечно же, был осведомлён о том, что никто из них не является преступником. — Форест, Гейдж… — его глаза ползущим змеем оглядели их по очереди, пока скрипучий голос тихонько растекался по залу. — Полагаю, вам двоим уже сообщили причину собрания. Дождавшись смиренных кивков, Гримальд изящно подобрал со стола винный бокал, наполненный кровью, и длинным скрипом усмехнулся. Эта усмешка звучала так, будто только что Гримальду рассказали хороший анекдот, основанный на принципе тяжёлой иронии. Надо знать, беспричинный смех был его любимым делом. — Отлично. Раз уж все осведомлены об этом вопиющем недоразумении, я могу обойтись без лишних сантиментов. Он ещё немного помолчал, стараясь посеять необходимое для его личной драмы напряжение, и сделал с края бокала манерный глоток крови, от которой его светлые глаза тут же налились алым оттенком. Гримальд харизматично тряхнул шеей, будто в его бокал был налит крепкий алкоголь, и снова коротко посмеялся, ни на секунду не покидая своего пугающего образа. Порой молодые вампиры оказывались повергнуты в ужас, пообщавшись с Гримальдом хотя бы одну минуту. Присутствующие же ощущали его поведение вполне привычным. — Настаёт неприятное время, джентльмены. Тайна нашего существования находится под угрозой, ибо кто-то решил — играть по правилам скучно! Ибо кто-то возомнил, что имеет силу бросить вызов мне, моей власти и моим законам, кои я утвердил, держась благочестия и добрых помыслов сохранить в безопасности авторитет ордена, — артистично вещал Гримальд, с внимательным прищуром разглядывая, как плещется кровь в бокале, который он качал в руке как младенца в колыбели. — Здесь я собрал тех, в ком могу быть уверен, дабы… — Неужели Вы хоть кому-то доверяете, господин де Годсвен? — колко усмехнулся Гейдж, не постеснявшись перебить его речь. Чем дольше Гримальд управлял орденом, тем подозрительнее он становился. Порой его паранойя достигала действительно абсурдных масштабов. К примеру, Гримальд боялся ложиться спать, опасаясь, что кто-нибудь замышляет покушение на его голову. Господин де Годсвен был горазд видеть недобрые взгляды там, где их и в помине не было. Не стоит даже упоминать о невиновных, которые были казнены по неопределённому подозрению в предательстве. И когда Гейдж весьма жирно намекнул на это, стало заметно, Гримальду подобные шутки не по уму. — Не перебивать! — стукнув кулаком по столу, рявкнул Гримальд и тут же заговорил спокойнее прежнего. — Вам я могу верить. Могу верить, зане среди вас нет блондинки в чёрном длинном платье — а именно так свидетели убийства описали вампира, совершившего с нами эдакую подлость. На мгновение Гримальд замолчал, снова глотнул крови и хищно облизнул изляпанные в ней тонкие губы. — Ежели и полагать, что то был кто-нибудь из вас… То я всенепременно стану думать на тебя, Форест. Ибо ты очень точно подойдёшь под описание, ежели облачишься в чёрное длинное платье. В коем ты, к слову, был неоднократно уличён. Поведай мне без утайки, Форест… Угрожающе стукнув донышком бокала о лакированную поверхность стола, Гримальд вмиг утихомирил свою полушепчущую скрипучую речь, взвалился грудью на стол и заглянул Форесту точно в душу. Стало видно, следующие его слова будут громогласными и разобьются страшным эхо о стены этого зала. — Это ты — блондинка в чёрном платье, убившая мужчину посреди парка?! — Нет. Это не я, ваше темнейшество господин де Годсвен. — невозмутимо вымолвил Форест, ни на секунду не потеряв изящной осанки и гордо поднятого подбородка под стрекочущим напором первородного. Гримальд косо усмехнулся и принял исходное положение, будто и не бывало этого истерического выпада. Вскинув подбородок, де Годсвен ещё раз вскользь прошёлся придирчивым взглядом по фигуре, на которую напал, и убедившись, что ни один нерв на его лице не дрогнул, полностью отступил. Этот немой жест можно было считать похвалой. Невинно-голубые глаза Фореста какое-то время держались на лике первородного. Затем взгляд с благородной статью плавным лебедем перетёк на силуэт Гейджа, и стало заметно, что в воздухе появился слабый аромат осуждения. Форест едва заметно скривил губы и беззвучно хмыкнул, наблюдая за непринуждённым поведением Гейджа, который словно не чувствовал, что является частью чего-то достаточно важного. Манера Гейджа говорить всё, что вздумается и в тотчас же, как оно вздумается, явно не вызывала уважения у собравшихся. Форест Лабарр — приближённый Гилберта фон Лабарра. Он имел довольно нежное лицо: пухлые девичьи губы, аккуратные брови, тонкий острый нос с благородной горбинкой. На голове носил длинные пшеничные волосы, что пышными локонами струились к лопаткам. Безумно любил парфюмы с яркими цветочными ароматами, шубы из натурального меха и… Своего наставника Гилберта фон Лабарра. Его безобидный вид, эти женственные черты и неотвратимо безупречные манеры, скрывали за собой опасного хищника, который умел вскрывать глотку как конверт — столь же легко и непринуждённо. Он был очень похожим на картинку, прикреплённую в словаре возле слова «благородие». Но наряду с этим его лицо отлично бы справилось с задачей иллюстрировать такие качества как «мстительность», «подлость» и «неоправданная жестокость». Любой, в ком Форест разочаровывался, обязательно должен был пожалеть. За Фореста было кому заступиться. Помимо покровительства Гилберта фон Лабарра, прославившегося своей бескомпромиссностью в отношении нижестоящих, Форест также обладал свитой обожателей, которая всегда во всём его поддерживала. Более того, Форест, хоть и не любил этого делать, предпочитая перекладывать проблемы на чужие плечи, а себе оставлять только удовольствия, но сам умел за себя постоять. Словом, Форест любил быть капризным, но прекрасно знал, когда не стоит этого делать. Он замечательно умел нести себя на публике, что позволяло ему выглядеть достойно, когда требовалось. То, насколько по-разному взрастили их прародители, сходу бросалось в глаза. Гейдж везде и всюду чувствовал себя свободно и раскованно. Гейдж считал, что имеет полное право выражать своё мнение таким, какое оно есть — иначе к чему ему пригож его титул, если необходимо постоянно терпеть и отмалчиваться? Он не стеснялся наживать себе проблем и решать их самостоятельно, готовый ответить за любое своё слово. Форест считал, что хитрость гораздо более благородна, чем прямота, и гораздо реже позволял себе вольность идти против блага вышестоящих. Только опыт показывал, что это не всегда позволяло избежать неприятностей. — Конечно, Форест, это не ты. А кто это, чёрт подери?! — первое предложение Гримальд практически пропел колыбельной, а вот второе выкрикнул с крайним возмущением и приправил новым ударом кулака по столу. — Что за загадочная никому неизвестная сволочь?! Почему у нас в городе без моего ведома материализуются какие-то новые вампиры, которых никто знает?! — Господин де Годсвен, — мягко окликнул Ноэль, не желая попадать под горячую руку. — Быть может, это незаконно обращённая вампирша, но нельзя отторгать версию, по которой кто-то из вполне знакомых нам женщин пытается водить нас за нос. В наше время перекрасить волосы — не проблема, а парики и вовсе существуют уже много веков. — Почему вы не рассматриваете Элоизу Холлинсворд? Она белокурая. — вмешался Гилберт, с внимательным прищуром поглядев на Ноэля. — Элоиза Холлинсворд предпочитает кровь животных. — между прочим напомнил Ноэль, тем и объяснив, почему считает, что единственная блондинка, состоящая в ордене, находится вне подозрения. — Между тем, я считаю, что такая диета — безумная глупость, которая никогда не доводит до добра. — сказал ему Гилберт в противовес. — Поддерживаю, — высказался Гейдж, заметно сморщив лоб от одной только мысли о том, чтобы заменить сочную человеческую кровь на пресную, безвкусную кровь животных. Был момент, когда он пытался, и ему не понравилось. В знак поддержки Гилберту Гейдж вытянул руку вперёд и почти беззвучно хлопнул ладонью по столу — так было принято делать, выражая согласие с прозвучавшим мнением. — Но также сильно сомневаюсь, что мисс Холлинсворд неожиданно слетела с катушек и решила устроить такое представление всем на радость. Если бы это было убийство без улик и свидетелей, я бы куда охотнее поверил в её причастность. Однако… Опытная, неглупая вампирша, которая столь сильно заботится о своей репутации, ни за что не станет рисковать своей головой. — Солидарен, — охотно поддержал Ноэль и тоже хлопнул рукой по столу. — Вампирам в возрасте не присуще сеять хаос и так неаккуратно обращаться с тайной. Особенно тем, которые стараются быть вхожими в людское общество. Ведь каждый прекрасно может оценить перспективы неизбежного наказания со стороны ордена и помешательства со стороны людей. Напротив, на подобное вполне способны новообращённые… Кровь животных ослабляет, но не сводит с ума. А вот неодолимая жажда и низкий уровень осознанности у новорожденных вампиров могут толкать на разные неосознанные поступки… Так что, пожалуй, откажусь от своих слов о париках… — Вздор! — ясно выразился Гилберт. — Откуда у нас могут взяться новообращённые вампиры, о которых никому ничего не известно? Подозреваете мятеж, господа? Я держусь мысли, что в нашем порядочном обществе это исключено. — Что остаётся думать? Обвинять мисс Элоизу или Фореста, поскольку среди наших лишь они обладатели светлого волоса? — исчерпывающе спросил Ноэль. — Мне тоже не по нраву мысль, что кто-то решил пойти на подлое предательство. Куда легче клеймить кого-нибудь сумасшедшим. Однако, мы должны руководствоваться здравым смыслом, а не нашими сокровенными помыслами. — Поддерживаю. — в унисон донеслось из уст Гейджа и Фореста, и руки их практически синхронно стукнулись о стол. — Это хуже. Это гораздо хуже, чем если бы то была Элоиза Холлинсворд, — покачав головой, Гримальд нехорошо улыбнулся. — Стог сена, в котором спрятана иголка, растёт и паразитирует, чувствуете? Становится монстром! Впрочем, это не моя забота. Ваша. Ваша, Гейдж и Форест. Я поручаю вам двоим найти эту полоумную идиотку и вырвать ей зубы, будет это Элоиза Бакстер или кто-нибудь другой. И если это не Элоиза Холлинсворд, но кто-то, кого нагло обратили без моего согласия, то притащить сюда вместе с тварью, которая посмела мне дерзить и обращать кого не попадя. — Нам двоим? — недоумённо спросил Форест и прикоснулся к Гейджу своими ясными голубыми глазами, полными неприязни. — Господин де Годсвен, я обойдусь без такой компании. Гейдж будет мне только мешать. — Тебе будет мешать только мишура в голове и страх сломать ноготь, дорогой, — Гейдж поймал этот сизый взгляд своим кофейным и остро прищурился, нарочно заползая прямо к нему в голову. — Пожалуй, это я бы лучше справился без тебя. Паршиво идти в разведку с тем, от кого за милю несёт лаком для волос. Разумеется, Гейдж знал, что у него не выйдет взять Фореста своим гипнозом — тот моментально заметил попытку расхитить своё сознание и тихо зашипел. Но для того, чтобы позлить соперника, фокус был идеален. — Как остроумно попытаться влезть мне в душу. Хоть бы до смерти не испугался того, что можешь там найти. И Вы хотите, чтобы я с ним работал? Какие от него плюсы? Он даже на хамство слабоват! — брезгливо хмыкнул Форест, отыскав в поведении неприятеля прочное подтверждение своим словам. — Молчать. Оба, — звенящим ужасом спокойствием выковал Гримальд и посмотрел на каждого так, что с них обоих едва пепел не посыпался. — Вы двое хоть немного развиваетесь? Должен признать, поначалу за этим было забавно наблюдать. Но к сегодня мне уже порядочно наскучило ваше вечное соперничество. Вы сейчас одинаково убоги, ведёте себя как малолетние упырята, которым кинули одну пинту крови на двоих. И так, по-вашему, должны выглядеть сильнейшие? Вы позорите весь клан. — Очень жаль, что Вас это гневит, господин де Годсвен. Но мы куда эффективнее работаем отдельно друг от друга. — высказался Гейдж, согласившись с Форестом хотя бы в том, что им никак не удастся слепить удачный союз. — Меня это не гневит, о, мой замечательный Гейдж, — приторно посмеялся Гримальд, карикатурно качая головой, после чего резко сделался восковым и изнова заточил свой взгляд как остроконечную саблю. — Меня это не-вол-ну-ет. Вы будете мне послушны и создадите прелестный дуэт. Я, конечно, даю вам обоим право отказаться и возразить. Но сделаете вы это на плахе, за десять секунд до того, как я самолично сверну ваши тоненькие шейки на глазах у всего ордена. Надеюсь, мои условия пригодны для усвоения? — Да, господин де Годсвен. — первым сдался Форест, очень постаравшись не прозвучать паскудно. — Гейдж? Ты дольше всех думаешь? — навязчиво переспросил Гримальд, мягко намекая на то, что ему пора проглотить свои претензии. — Я Вас услышал. — сквозь зубы отчеканил Гейдж, притом, в отличие от Фореста, не став прятать своего недовольства. — Что насчёт договора Крови? Мы его нарушили. — стараясь прикрыть тему, Ноэль задал волнующий его вопрос. — Всё строго конфиденциально! — заявил Гримальд, вскочив со стула так, что тот чуть по полу не распластался, едва удержавшись на ножках. — С ума сошли?! Ведьмы считают дни до момента, когда сумеют похитить наше господство, а уж проклятые оборотни и подавно каждой своей шерстинкой нас презирают! Представьте только, что с ними сделается, если им станет известно, что мы немножечко оплошали. Их хватит сатирический экстаз и переполох самолюбия! — Господин де Годсвен, Вы ведь понимаете, что они, так или иначе, узнают? — аккуратно спросил Гейдж. — Полиция в поте лица отбивается от прессы и запугивает свидетелей политикой конфиденциальности. Быть может, для людей удастся обставить инцидент таким, каким нам удобно его обставить. Но с членами договора так не выйдет. Мы должны первыми оповестить их об этом, если не хотим конфликта. — Сумасшедший бред! — возразил Гримальд, застыв воспалёнными от гнева глазами на Гейдже, что, по его мнению, сказал совершенную глупость. — Ты бредишь, Гейдж! Хворь схватил? На завтрак хлебнул гриппозной крови? Или тебя древогубцем накормили? Может, ты ночами ещё и носишься с волками по лесу под романтичным светом луны? С ведьмами танцуешь голый у костра?! Бред! Бред! Бред!!! — Вовсе нет, господин де Годсвен. С ведьмами я, может, голый и танцую… Но не об этом. Мои слова — не бред, — уверенно настоял Кавелье-младший, не стесняясь быть оскорблённым за свою точку зрения. — Так мы покажем, что не имеем никакого отношения к преступлению и не меньше остальных возмущены произошедшим. Если же мы будем пытаться скрыть это, и у нас не получится, — а у нас не получится, — то станем в их глазах соучастниками и вызовем только больше презрительных взглядов. — Мне очень неприятно это говорить, но я согласен с Гейджем, — вклинился Форест и без хлопка выложил тонкую ладонь вперёд. — Мы достаточно влиятельны, чтобы прямодушно заявить союзу Проклятой Крови об этом недоразумении, не стесняясь их реакции. — Поддерживаю, — лаконично высказался Ноэль, наградив стол очередным хлопком. — Молчание будет эквивалентно трусости. — Я тоже придерживаюсь этого мнения, уважаемый господин де Годсвен. — соединив ладони вместе, сказал Гилберт. — Да чтоб вас всех святой водой напоили… — при виде голосующих рук Гримальд тягостно вздохнул и плавно опустился на свой стул. Медленно допил содержимое бокала, которое пополоскал во рту несколько секунд и только после проглотил, небрежно утерев губы костяшками пальцев. — Ноэль, донеси эти чудесные новости до вожака стаи и… Кто теперь там у ведьм вместо верховной жрицы? Неважно. Оповести Ковен. Пожалуй, не стоило заканчивать собрание раньше, чем по устам пройдётся менее важная, но всё же волнующая новость. Изабелл Гарди отошла в мир иной, оставив место властительницы Ковена тёмных чар пустующим. Орден никогда не испытывал такой проблемы. Вампиры бессмертны, а их монархия — абсолютна, потому лидер живых трупов никогда прежде не сменялся. Однако, и ведьмы, и оборотни вынуждены были организовать власть иным образом, потому что все они, отличаясь от людей долгожительством, всё-таки были смертны. И в Ковене, и в стае прослеживалась похожая система. Волки и ведьмы могли соперничать друг с другом за статус предводителя или предводительницы коммуны, но, как это и бывает, всё сложилось иначе. Сегодня верховенство в обоих альянсах негласно передавалось по наследству от родителя к отпрыску. Уже несколько поколений подряд семьям, занявшим титул, удавалось сохранять безупречный генетический код, позволяющий детям продолжать дело старших. В случае с оборотнями это даже никогда не казалось удивительным. У них всегда рождаются здоровые, крепкие волчата, которые перенимают все лучшие качества родителей. Если не удался один наследник, значит хорошеньким выйдет второй, третий или четвёртый. Но когда вопрос затрагивал ведьм, такая монополия становилась непостижимой уму загадкой. Для них здоровое материнство нередко оказывалось несбыточной мечтой: многие ведьмы очень тяжело переживают беременность и роды, другие вовсе бесплодны. Если беременность случилась и даже дошла до пика — это ещё не праздник, потому что из чрева ведьмы нередко появляется мёртвый младенец, изуродованный страшными патологиями. К тому же беременность без патологий и лёгкие роды зачастую становились предвестниками появления мальчика, а любой мальчик автоматически оказывался вне наследия, поскольку их дьявол предпочитал сильно обделять или не одаривать своей магией вовсе. Такова участь ведьминского проклятия: выносить и родить здоровую девочку — это настоящее благословение, именно они чаще всего выходят из утробы матери мёртвыми или погибают в первые месяцы жизни. Роду Гарди же удавалось справляться с этим не меньше нескольких веков. У каждой новой Гарди рано или поздно рождалась девочка, способная вырасти здоровой и обуздать свою дьявольскую природу. Что касается усопшей жрицы Изабелл, её семейная жизнь поначалу вызывала у других ведьм сильную зависть. Её первенцем стал практически здоровый мальчик, который появился на свет всего за пару часов, а через пару десятков лет Изабелл удалось успешно выносить девочку — с первой попытки, без выкидышей и мертворождения! И ведьмы не сомневались, что с её приходом в этот мир у Ковена появилась новая наследница. Ведь даже её сын вырос искусным травником, который многое знал о теоретической магии и часто принимал участие в простейших обрядах. Однако, повзрослев, молодая ведьма отреклась от своего естества и не пожелала продолжать дело матери. Ковен, шабаши, магические практики и травяные зелья — всё это было настолько ей неинтересно, что она приобрела билет в один конец до Бостона и уехала строить свою обычную человеческую жизнь. Зная, что сила матери и долголетие покинут её вместе с тем, как сама она покинет место ведьминской силы, то есть родной зачарованный Салем. Теперь, после скоропостижной кончины Изабелл, место верховной жрицы пустовало — она не чувствовала приближения своей смерти, и потому не спешила называть имени той ведьмы, которую хотела бы видеть на своём месте после ухода. У властительницы ведьм, как правило, было две приспешницы — правая рука жрицы и левая рука жрицы. Теперь они могли сражаться за освободившийся титул, но, надо сказать, в Ковене имелись и другие ведьмы, могущество которых позволяло иметь виды на такую желанную должность. Всё это, в совокупности, привело к тому, что в Ковене понемногу назревал разлад. Сейчас у них не только не было предводительницы, но то и дело вспыхивали различные междоусобицы, которые совершенно точно не влияли на Ковен положительным образом. Ходила молва, что даже её сын пытался пробоваться на место главаря, но, ожидаемо, был высмеян и теперь находился в ссоре с ведьмами. Разумеется, ни вампирам, ни оборотням тоже не становилось от этого приятно. Изабелл вела свою политику долгие годы. Она делала это, совещаясь с приспешницами, но теперь было загадкой, чья рука следующей прикоснётся к дипломатии между альянсами. Особенно это волновало в нынешних обстоятельствах, когда кто-то неизвестный из огорода вампиров выкинул камушек на общую дорогу. Впрочем, посовещавшись, совет пришёл к выводу, что до тех пор, пока ведьмы не определятся с кандидатурой на место верховной жрицы, никакой угрозы они не представляют и представлять не могут — разве что только для себя самих. Гримальду показалось, что это несколько забавно — знать, с какой лёгкостью в крепкое сестринство ведьм, стоящее друг за друга горой, пробрался раздор. Во всяком случае, в данной ситуации это было им на руку. Ведь, как только новости о случившемся коснутся Ковена, станет очень замечательно видно, что ведьмам совсем не до этого. Не говоря уже о том, что ведьмы вовсе были больше их союзницами, чем врагами. Пока оборотни упивались своим чистым светлым началом, стоящим на культе предков, вампиры и ведьмы плясали под одной кровавой луной. Последние тоже нередко грешили человеческими жертвами при совершении сложных обрядов, поэтому не слишком сожалели об убийствах, совершённых вампирами. Пожалуй, всё началось с договора Проклятой Крови. От него зародился союз вампиров и ведьм, от него появился и запрет на человеческие убийства. Первоначально он был заключён между вампирами и ведьмами. Это произошло в разгар инквизиций, в 1692-м году. Тогда в условиях договора и речи ни шло о сохранности человеческих жизней. Вампиры могли помочь ведьмам затушить казённые костры и повлиять на категорические настроения пуританской церкви. Поскольку в то время голос женщины имел очень маленький вес, а среди вампиров имелись только мужчины, их положение в обществе было заметно выше. Тем временем, ведьмы имели силу, чтобы избавить вампиров от их мучительного недуга — боязни солнечного света, с чем сами они побороться никак не могли. Оба условия были соблюдены: у вампиров появились оберегающие их от солнца артефакты в виде ювелирных колец, — почему-то в вампирском обществе зародилась негласная традиция использовать именно кольца, — а ведьмы заручились их поддержкой в усмирении садистских пуританских настроений. Оборотни присоединились к союзу гораздо позднее, и вместе с их появлением на землях Салема договор пополнился несколькими неприятными пунктами, создающими табу на убийство людей. Спорить с самозванцами оказалось не так уж просто. Исторически, эти земли принадлежали и им тоже. К тому же оборотни явились с враждебным настроением и сходу дали понять, что, в случае неповиновения, будут готовы к войне. Периодически в Салеме без вести пропадают люди, и это, определённо, вина вампиров и ведьм. Однако, кто не пойман — тот не вор, и если оборотням не удалось доказать причастность одной из сторон к пропаже человека, то праздник продолжается. Если же им это удалось, то провинившийся выбывает из игры. Таковы правила, которые были добровольно приняты каждой из сторон. Но именно за мелочностью последствий, такие происшествия никогда не вызывали открытой конфронтации. Что трагедия для одного человека — пустой звон для всего общества. Однако, сейчас дела обстояли несколько иначе. Преступление, совершённое на глазах у целой толпы, было вопиющим нарушением даже для носителей острых клыков. Проблема была в том, что это событие могло стать началом войны между людьми и нечистью. Хотелось ли вампирам открыто воевать с людьми? Разумеется, нет. Предсказать исход такого столкновения было несложно. Да и не улыбается вампирам истреблять собственную добычу. А ведь как только эта добыча одержит над ними победу посредством своего численного и оружейного превосходства, будет недолго и до осознания, что охотившиеся за ведьмами пуритане не были безумными, как считалось последние пару веков. Никому такие перспективы не казались приятными, пускай сегодня вероятность войны и казалась несколько утрированной. Первым делом после собрания Форест должен был проверить своих подопечных, а именно Эллисон и Робби. Теперь присутствовало чувство, будто за молодыми вампирами стоит следить с особенным пристрастием, пока они не отбились от рук и не убили кого-нибудь посреди городского парка. Форест сам это замечательно понимал и не собирался уклоняться от своих обязанностей, но прежде, чем он успел покинуть зал совещаний, его слух уловил бойкий голос Гримальда: — И я повелеваю, чтобы приближённые совета сегодня вместе проведали зубастых младенцев. Форест на миг замер, пытаясь разобрать, не послышалось ли его безупречному слуху, что де Годсвен желает испортить ему тренировку с молодыми вампирами присутствием Гейджа. — «Нет уж». — Господин де Годсвен, уж с этим я в состоянии справиться сам. — твёрдо ответил Форест, задевая изящными пальцами позолоченную ручку тяжёлой двери. — Я хочу, чтобы Гейдж принял участие в воспитании юных отпрысков, — строго наказал Гримальд и сложил руки в замок, оставляя их на тёмной поверхности стола. Глазами он столь отчётливо сверлил спину Фореста, что тот непременно ощутил на себе тяжесть чужого взгляда. — К тому же, ваши разительно отличные друг от друга мировоззрения в дуэте чудесно повлияют на их обучение. — О чём Вы говорите? — врезался и Гилберт в этот неясный ему разговор. — Вы ведь не хотите намекнуть на то, что Форест недостаточно хороший наставник? — Нет, Гилберт, что ты. Однако, — он вскинул вверх указательный палец и поднёс его прямиком к лицу Гилберта, отчего тому очень захотелось отодвинуться, а пришлось терпеть. — Однако, тебе стоит признать, что Форест и Гейдж есть созидание и разрушение, а значит, их союз представляет хрупкий баланс всего того, чему можно обучить молодых вампиров. Вампиризм — нелёгкое ремесло. — Вы несёте отборную ересь, господин де Годсвен, — прямолинейно высказался Гейдж, сложив руки на груди. — Кто из нас, по-Вашему, созидание, а кто — разрушение? До сих пор баланс сохранялся в том, что Форест занимался наставничеством молодых вампиров, а я получал их в своё подчинение на тёмных именинах. Я никогда прежде… — Тёмные именины! — шумно повторил Гримальд и бойко стукнул рукой по столу, не позволив подчинённому договорить. — Совсем скоро. Если эти двое завалят испытание, то головы с плеч покатятся! Сейчас нам это ни к чему, не так ли? Иначе наши ряды совсем поредеют. «Такого унижения я не потерплю» — помыслил Форест, когда ощущение задетых чувств одолело его культ терпимости к вышестоящим. Не выдержав, он развернулся корпусом к своему властителю и сердито поставил руки в боки. — И когда это головы моих подопечных с плеч катились? — вскинув бровь, уточнил Форест. — Ваша любовь к зрелищам подстёгивает Вас столкнуть нас лбами, но позвольте возразить… — Не позволю! — и здесь отсёк Гримальд, сорвавшись на крик. — Не позволю, Форест, перечить мне! Где твои изящные манеры, чёрт возьми? С чего это ты решил, что имеешь право со мной пререкаться? Форест обозлённо зашипел, виновато повесив голову. Его одолела страшная злость, ведь Гейджу с рук сходили даже откровенные грубости, а ему нельзя было и вежливо возразить, не получив за это выговор. — Господин де Годсвен, — прорычал Форест слабослышно. — За какое зло Вы срываете на мне свой гнев? Я ведь Вам и дурного слова не сказал. Быть может, Вам послышалось, что это я, а не Гейдж, обозвал Вас сумасшедшим меньше минуты тому назад? — Форест, не вынуждай меня в тебе разочаровываться, — спокойно отчеканил Гримальд, постукивая пальцами по столу, после чего взгляд его плавно сместился на Кавелье-младшего. — И ты, Гейдж, побереги свой острый язык. Ведь мой серебряный клинок острее и вреден не только плешивым волкам. Да и разве тебе так чуждо тренировать молодых вампиров? Я прекрасно помню, как ты помогал Форесту освоить искусство поединка. — Я ему не помогал, господин де Годсвен. Мы дрались, потому что презираем друг друга. — аккуратно поправил Гейдж. — Мне не слышится никакой разницы! Идите прочь. — Гримальд свободно махнул рукой, отгоняя от себя подчинённых как назойливых мух. Тяжёлая дверь зала для совещаний со скрипом запахнулась, забрав с собой кусочек света, лежавший в коридоре. Гейдж и Форест следовали по нему в гробовой тишине, не желая вести бесед друг с другом. Собрание выдалось сумбурным. По итогам можно было сказать, что они имеют весьма слабое положение в расследовании этого дела, поскольку им неизвестно практически ничего. Ко всему прочему, теперь им предстояло неприятное сотрудничество, от которого никак не вышло отказаться. — Чего ради нам навещать Элоизу Холлинсворд? — первым заговорил Форест, коснувшись рукой холодных перил. — У нас пока нет никаких доказательств её виновности. — Быть может, после визита к ней мы обретём доказательства её невиновности, а это уже позволит нам отбросить одну из версий. — рассудительно сказал Гейдж. — Если только у неё найдётся подходящее алиби, — оспорил Форест, очень ленясь тратить время на лишние движения. — Однако… Как бы там ни было, для перестраховки можно отрубить ей голову. — Действительно? — косо усмехнулся Гейдж, вычитав во взгляде Фореста, что он не шутит. — Ты так безжалостен к ней не оттого, что она женщина, надеюсь? — Оттого, что она сама никогда мне не нравилась. Несчастная приживалка с гуманистической манией. Позор всему роду. — поправил Форест, постаравшись порезать Гейджа своим хмурым взглядом, который совершенно точно должен был ему объяснить, что шутка вышла неудачная. — Но ведь ты её обратил. — поспешил напомнить Кавелье, изумившись столь негативному резюме. — Я этого не хотел. Это было необходимо. Гилберт того желал, она была ему удобна, когда нужно было укрепить влияние в городе того времени. — расчётливо выковал Форест, не забыв картинно закатить глаза. — Замечательно, — хрипло хохотнул Гейдж, дав знать, что ощущает дурную иронию. — Обращаете кого попало. Раздаёте бессмертие и силу задаром. А затем жалуетесь, что невозможно держать этот полк ситуативных превращений под контролем. Не обижайся, Форест. Но если я сейчас сочту, что твои подопечные недостойны примкнуть к ордену, то проводить тёмные именины не понадобится, поскольку я на месте поставлю жирную точку в их судьбах. — То есть вампиршу, которая за сто с лишним лет не привнесла никакой пользы в наше общество, казнить по подозрению в предательстве — это жестоко. А уничтожить новообращённых за то, что они не дотягивают до уровня опытных вампиров — очень даже адекватное решение? — по-своему растолковал Лабарр, после чего мерзко улыбнулся. — Не из-за того ли это, что Элоиза Холлинсворд всё ещё тебе небезразлична? — Тебе кажется, будто она когда-то была мне небезразлична? — с усмешкой уточнил Гейдж. — Это был всего лишь бурный роман, в который меня затянула красота её изящных черт. Не нужно этой литературной романтики и любовных баллад. — Как же я не упомнил, ведь всё закончилось таким помпезным скандалом, — Форест иронически цокнул языком и вдруг затормозил у подножия лестницы: было видно, что он хочет закончить колкий диалог, прежде чем выйти к своим воспитанникам. — Такие инвестиции называют рискованными. Ставка не сыграла как надо, но не твоя ли это была вина? Это была с нашей полки куколка, а тебе вздумалось с нею поиграть. Профессионализм на уровне пятилетнего школьника. Знаешь, лучше быть безразличным к женщинам, чем наоборот. Когда ты увлечён какой-нибудь дамой, я выгляжу гораздо собраннее на твоём фоне, потому что не отвлекаюсь на подобные мелочи. Каков вампир, если влюблённое сердце греет его кровь? — Не пытаешься ли ты нагло и беспочвенно заявить, что я не выполняю своих обязанностей? — Гейдж остановился против него и вопросительно вскинул аккуратные брови. — Ты не любишь женщин оттого, что сам не женщина. А то, что я сохранил при себе человеческие чувства, не делает меня слабым звеном. Я собственными усилиями завоевал своё положение, в отличие от тебя. Уж точно не тебе, глазастая марионетка Гилберта фон Лабарра, корить кого-то за проявление нежных чувств. Ваш союз омерзителен во всех его проявлениях. — Я не марионетка! Не смей так со мной разговаривать, жалкое создание. — обозлившись, Форест едва не зарычал и не осквернил своё нежное лицо страшной гримасой голодного хищника; он оказался настолько задет, что готов был выпустить клыки и растерзать Гейджа ими прямо посреди зала. — Простите, Ваше Величество! — саркастично выплюнул Гейдж, и глаза их сошлись в невербальной схватке. — Я забыл, что разговариваю с учредителем первого мужского клуба в Салеме — это такая страшная честь! Я, верно, должен опуститься на колени и преклонить перед тобой голову? — Высокомерная тварь! Я имел в виду совсем другое. Мои дела с Гилбертом тебя не касаются, посему захлопни пасть и прекрати глумиться. Мне уже всё это надоело, ты не лучше меня, — бездыханно процедил Лабарр. — Ты утверждаешь, что это единственное, что я сделал? Я возглавляю охоты на проклятых и изгнанников Луны, я создаю и воспитываю новых вампиров, увеличивая наше влияние в союзе Проклятой Крови! Благодаря мне орден Клыков цветёт и пахнет! — Закрой пасть. Чего бы ты там ни добился, ты всё равно останешься подстилкой, которая выражает мнение, удобное вышестоящему, — грубо оборвал Гейдж. — «Цветёт и пахнет» — да уж, я вижу. Ты настолько талантливо воспитываешь вампиров, что я чувствую себя гувернанткой в доме сексуально озабоченного барона, когда они оказываются под моим руководством. Итан Вёрнер вчера мне со страху чуть половину лавки не разгромил, услышав, что у меня в коробке куклы мёртвой ведьмы. Не говоря уже о том, что кто-то, похоже, осмелился нарушить клятву кодексу и из-под полы обратить парочку бесчестных придурков, которым не стыдно жрать людей среди бела дня. — Раз в год и мушкет превращается в палку. Зато единственная вампирша, которую ты обратил и воспитал себе в служители, сейчас якшается с оборотнями как грязная служанка. Из твоей постели прыгнула в будку к вонючей псине, как тебе вот такой карьерный рост? Ты неудачник, Кавелье. Не тебе меня поучать и не тебе меня затыкать!.. — начал было Форест, и Гейдж, разумеется, заткнул его. — Ты считаешь правильным разжигать яростные споры, пока по Салему ходит озверевшая вампирша, решившая, что ей всё можно? — Будто бы ты не подкидываешь дров в разжигание этих споров. — хмыкнул Форест, в очередной раз мысленно посетовав на то, что Гейдж абсолютно безнадёжен. — Я предлагаю тебе разобраться как полагает джентльмену. Прости Господи, конечно, что я осмелился так назвать тебя, нежное женоподобное создание. — азартно сказал Кавелье, кивнув в сторону двери, выходящей в сад. — Снова вызываешь меня на дуэль? Прямо как тогда? — усмехнулся Форест, готовый согласиться. — Разумеется, нет, — хитро улыбнулся Гейдж. — Никаких перестрелок. В них нет необходимости. У нас есть шанс разрешить наши разногласия и показать твоим детишкам, что такое настоящий вампирский поединок. — Согласен, но руку пожимать не буду. — принципиально произнёс Форест, толкая дверь. — Дамы вперёд. — галантно произнёс Гейдж, подав рукой, в ответ на что Лабарр пренебрежительно фыркнул. — Уж тебе ли с твоей смазливой мордой отправлять в мой адрес такие шуточки? — в свою очередь, зацепил его Форест. — Речь не о внешности, дорогой. Иди уже, пока волосы не прищемило. — скользко хмыкнул Гейдж, подталкивая его в плечо. Темнота, которой был поглощён холл первого этажа, сменилась серым фильтром пасмурной улицы. Сад был уложен песочным камнем, по краям которого цвели алые кусты барбариса. В центре журчал изящный фонтан, миновав который, они вышли на окружённую цветочными кустарниками дорожку. Она вела сперва к небольшой застеклённой беседке, затем немного поднималась на уровень двух ступеней, от которых шёл каменный бордюр, оплетающий клумбы. Чуть дальше за зоной досуга и эстетического наслаждения, в тесной близости с берегом Данверс, было расчищено приличное пространство, часть которого оказалась занята непонятными на первый взгляд конструкциями — это были своеобразные тренажёры ловкости, сноровки и прочих необходимых вампиру качеств. Надо сказать, что на Эллисон и Робби они наткнулись ещё на первой инстанции — оба старательно подрезали розовые кусты возле беседки и оба, увидев своего наставника в компании того самого незнакомого им вампира, выровнялись будто пришитые. — Господин Лабарр… — начала было Эллисон, в ответ на что Форест лишь поднял руку в воздух, и девушка сразу же замолчала. — Представьтесь по очереди. Перед вами приближённый совета первородных вампиров Гейдж Арлен Кавелье. — холодно выковал он, едва не скривившись от того, как нужда соблюсти формальность смешалась с личной неприязнью к Гейджу. Будучи талантливым лицедеем, Форест отменно справился с тем, чтобы не выглядеть предвзятым. Его прохладный тон был скорее привычным для юных вампиров, и они чётко услышали именно то, что должны были услышать. Даже если на самом деле ему очень хотелось сказать «вот этот писаный дурачок здесь специально, чтобы вы в него плюнули». Эллисон и Робби почти синхронно сложили руки за спины, чинно склонили головы и поочерёдно назвали свои полные имена. Гейдж одобрительно кивнул, позволив им расслабиться. Все правила этикета были замечательно соблюдены. Обыкновенно уважаемых вампиров нижестоящим представлял именно тот, кто знакомит обе стороны. Вампиры, занимающие более низкое звено в иерархии, должны выказать своё уважение определённым поклоном, поднять взгляд и чётко представиться полным именем. Только после того, как будет позволено, они могут отставить формальности. Также принято обращаться к вышестоящему «господин» и называть его по фамилии — если только он сам не разрешит звать себя по имени. Это прослеживалось и внутри совета: к Гримальду все без исключения обращались в высшей степени уважительной формы, окликать его по имени получалось лишь за глаза. Однако, и Гейдж, и Форест, называли своих наставников по имени и свободно общались с ними на «ты». Что подчёркивало крепкие и доверительные отношения, которые древние вампиры имели со своими приближёнными. Вся эта система была уже очень хорошо знакома Эллисон и Робби; Гейдж подметил, что Форест успешно обучил их надлежащему этикету. Услышав титул Гейджа, они уже замечательно понимали, кто перед ними стоит и как себя следует вести. А это, несомненно, крайне важно. Как для удачного проведения тёмных именин, так и для вхождения в вампирское общество в целом. К примеру, Гейдж зачастую позволял своим подчинённым опустить формальности. Но вместе с тем для него было важно знать, что молодой вампир достаточно воспитан, чтобы заслужить расположение. Тёмные именины — вне всяких сомнений, важнейшее событие в жизни любого новообращённого. Ведь именно там члены ордена Клыков, преимущественно совет, определяют будущую судьбу молодого вампира. Одним из важнейших уставов кодекса Клыков является необходимость получить одобрение Гримальда де Годсвена на рождение каждого нового вампира. Это невыносимо нервная процедура для обоих представителей просящей стороны — и для того, кто мечтает обрести бессмертие, и для того, кто готов этим заняться. Гримальд всегда в высшей степени непредсказуем. К каждому потенциальному подданному он заведомо предвзят. Его вопросы и задания, звучащие на собеседовании, всегда уникальны, поэтому подготовить будущего вампира к встрече с королём ордена Клыков практически невозможно — никакой универсальной схемы, чтобы понравиться Гримальду де Годсвену, не существует. Только лет пятьдесят назад он перестал бескомпромиссно отказывать в прошении тем, кому было меньше тридцати. Да и то — скрипя клыками. Форест очень долго доказывал на примере себя (и Гейджа), что достоинство не определяется зрелым возрастом. Должно быть, те люди, которые стойко выносят первую аудиенцию с Гримальдом и выходят из дверей его обители с предвкушением новой жизни, строго убеждены, что хуже пережитого уже ничего быть не может. Но каждый из них очень глубоко заблуждается. Не считая того, что процесс инициации человека в вампира сопровождается неописуемыми муками, даже тогда, когда боль заканчивается, а первородная жажда прекращает туманить разум, рано расслабляться и хвалить себя за проделанную работу. Действительно, среди людей сказки про вампиров обычно менее детализованы. Поэтому каждый человек, которому открылась тайна их существования, имеет право мыслить предрассудками. Но им, так или иначе, суждено вскоре разбиться о суровую реальность. Недостаточно быть человеком, который понравится Гримальду. Необходимо стать ещё и вампиром, который понравится Гримальду. А для этого будет мало всего лишь вытерпеть тяготы обращения. Это правда: жизнь вампира хороша. Надо всего-то пить кровь, поставка которой безупречно налажена, наслаждаться своей вечной молодостью и красотой, не забывать упиваться тому, что ты гораздо лучше всех остальных. Но всё это, — опустим горесть романтизации и её различия с явью, — приходит лишь вслед за одолением первых рубежей загробной жизни, которая, по иронии, оказывается смертельно опасной для новоиспечённых обладателей бессмертия. Многие новообращённые оказываются с самого начала запуганы загадочными «тёмными именинами». В вампирском календаре это название интерпретируется как праздник, но таковым он является лишь для тех, кто уже состоит в ордене. Тёмные именины — зрелищный бал в честь новообращённого вампира. Устраивается он для того, чтобы принять юного вампира в орден. На это торжество оказываются приглашены все члены ордена Клыков. Не обходится и без сливок общества ведьм и оборотней — согласно договору Крови, представители власти соседних альянсов должны засвидетельствовать, что ряды вампиров пополняют достойнейшие. Всё начинается с ряда испытаний: деловой этикет, владение правом, контроль жажды и сверхсил — всё должно быть вышколено до совершенства. До кучи новичков пытают танцами и знанием традиций календарных праздников. Если ему удаётся как следует похвастаться всеми полученными знаниями, то новообращённого награждают новым именем, татуировкой ордена и солнцезащитным артефактом. Если же испытания провалены, то праздник нового рождения превращается в дату смерти. Поэтому каждый, кто решился сыграть в эту рискованную игру, проводит время обучения в смеси предвкушения и страха за свою голову. — Мы опрыскали кусты от жуков и сорняки вырвали. — отчитался Робби, подав одетой в перчатку рукой в сторону аккуратного ансамбля алых и белых роз. Они с Эллисон застыли в нетерпимом ожидании, надеясь получить одобрение. И как раз тогда, когда Форест собирался что-нибудь им ответить, Гейдж неоднозначно взмахнул бровями. — Позволь уточнить, — обратился Гейдж к Форесту, когда его глаза коснулись ухоженного садика. — Садоводство — это неотъемлемая часть их обучения на пути к становлению вампирами? У нас здесь что, клуб любителей гладиолусов? — Любой вампир должен трудиться на благо ордена, — убеждённо заявил Форест и беспристрастно пожал плечами. — Это их посильный вклад в процветание нашего общества. — Ты уверен, что это в действительности хоть как-то связано с процветанием нашего общества? По крайней мере, теперь мне ясно, почему нам постоянно требуется пополнение, — бесстыдно подколол Гейдж. — Потому что прежним новобранцам надоедает полоть гортензии, и они набираются смелости послать тебя к чёрту, верно? — Закрой рот, — бросил ему Форест, смерив недоброжелательным взглядом Эллисон и Робби, которым реплика Гейджа показалась достаточно забавной, чтобы пропустить по робкой усмешке. — Они не только сорняки вырывают. — Конечно же. Полагаю, ещё метут полы и сортируют нижнее бельё господина де Годсвена от самого холодного оттенка красного к самому тёплому. И трусы в «горошек» отдельно от прочих, — дерзко подколол Гейдж. — Славные были времена. Я замечательно помню первое же, что я сделал практически сразу после того, как одолел первородную жажду. Я отправился обходить соседей, чтобы пригласить их на богослужение, посвящённое разоблачению «ведьмовства». А парой часов позднее я провёл это самое богослужение. Я на протяжении нескольких часов доказывал проклятым пуританам, что ведьм не существует. И невозмутимо отвечал на их идиотские возражения, которых возникало предостаточно. Я делал это, даже от кафедры чувствуя, как пульсирует кровь в венах каждого, кто составил толпу в тесном зале церкви. — Действительно? А я взял в руки оружие и отправился на поле боя, потому что, пока меня обращали в вампира, в моей стране продолжалась война, — незначительно бросил Форест, будто нет в его словах никакой дикости. — Сейчас другое время и другие люди. Я воспитываю их так, как считаю нужным. И заметь, ещё ни разу моих учеников не казнили на именинах. Так что умолкни. — Я ведь не говорил, что они обязательно должны пойти и возглавить протестантское движение или отправиться резать турецких солдат, — с укором сказал Гейдж, не впечатлившись словами Фореста. — Я вёл к тому, что они наверняка не столь уж беспомощны и могут больше, чем кажется. И не сломаются, подобно стеблям роз, если мы проведём для них нормальную тренировку. — Хорошо, — Форест делано закатил глаза и нарочито очень шумно вздохнул. — Я думаю, господин Кавелье будет рад услышать всё, что вам известно о теории охоты. Новообращённых вампиров, в большей степени, старались держать на донорской диете. Тем не менее, научить молодого вампира самостоятельно находить себе пищу было немаловажно. Во-первых, таким образом предотвращались многие неудачные случаи охоты, поскольку во время обучения новообращённые понимали и чувствовали контроль над собственной жаждой. Во-вторых, вампиры слишком уважали себя для того, чтобы создавать отпрысков, выращенных на культуре потребления донорской крови. Каждый вампир является хищником — этот геном истребить невозможно, поскольку в нём заключена вся суть этих монстров. Вопреки рамкам, продиктованным современным обществом, опытные наставники не собирались втирать в головы воспитанникам, что пить кровь из людей — стыдно. Эллисон и Робби сидели в пыльном зале и слушали длительные лекции о том, что хорошо, а что, всё-таки, плохо. И многие их представления о новом мире рушились о реальность. Сегодняшние вампиры умудрялись балансировать на самом краю морали и этики. Основной посыл всех уроков господина Лабарра — «угождая другим, не забывай угождать самому себе». И на этом принципе строился весь кодекс ордена Клыков. Там, где вампиров принижали, они, непременно, находили лазейки для удовлетворения своих нужд. Господин Лабарр мог часто повторяться и исключительно ответственно подходил к тому, чтобы его ученики безупречно усвоили весь пройденный материал. Это было страшно похоже на настоящую школу. Только школу, пропагандирующую совсем иные ценности. Оказавшись перед незнакомцем, Эллисон и Робби синхронно почувствовали, что он производит на них неоднозначное впечатление. Гейдж Кавелье обаятельно улыбался и искромётно шутил, но через призму его лёгкого стана прослеживался надёжный стержень. Который предсказывал возможную строгость и даже жестокость. Таким, вне всяких сомнений, должен был быть эталон вампирского общества. Его величие имело огромную силу, но скромно таилось внутри, не создавая лишнего шума. Поэтому, право, когда господин Лабарр велел им пересказывать материал идеально выученных уроков, они немного растерялись и даже с полминуты помолчали, прежде чем начать. — Для молодого вампира слишком опасно нападать на незнакомцев в переулках, поэтому сперва необходимо втереться к жертве в доверие, — первым заговорил Робби. — Прежде, чем приступить, также нужно убедиться, что поблизости нет и не может быть свидетелей. — Нельзя торопиться и действовать необдуманно, позволять инстинктам подавить разум, — следом подключилась Эллисон. — Инстинктам может быть позволено лишь определить, где именно находится кровь. Тогда, когда мы уже достаточно близко к жертве, и она не подозревает, что на неё собираются напасть. В противном случае, если действовать слишком резко, можно покалечить человека. И тогда на его теле останутся повреждения, которые он обязательно заметит. — Да, несмотря на то, что сознание человека мутнеет при выбросе гормонов в кровь через рифлёные клыки… — заговорил Робби зазубренной терминологией. — …Если делать это недостаточно аккуратно, то жертва окажет сопротивление раньше, чем парализующие гормоны окажутся в её крови. — И лучше всего кусать именно в вену. Поскольку кровотечение из артерии остановить будет сложно, и это может привести к большой кровопотере. Соответственно, к смерти, — вдруг вспомнила Эллисон и мысленно сильно обрадовалась, что всё же не упустила такую важную деталь. — Самые удобные места для укуса — шея и руки, преимущественно предплечья, в том числе плечи ближе к сгибу локтя. — Хорошо. — благоговейно кивнул Гейдж, чем показал, что его удовлетворяют эти результаты. Эллисон и Робби переглянулись между собой и почти ритмично вытолкнули своё беспокойство на длинных выдохах. Эту небольшую проверку они приняли как состязание с самой судьбой. — Ты сомневался? — самодовольно хмыкнул Форест. — Нет. Однако, они кое-что забыли. — ответил Гейдж Лабарру. — Забыли. — кивнул Форест и невзначай сомкнул ладони в замок, подарив подопечным внушительную подсказку, на которую они совершенно не обратили внимания. — Тыльная сторона ладони, — не дождавшись ответа, огласил Гейдж и продемонстрировал внешнюю часть своей левой руки, аккуратно скользнув пальцем по выступающим венам. — Хорошо видно, правда? Сложно ошибиться. К тому же, Робби может свободно пользоваться нехитрой уловкой: леди вряд ли откажет в просьбе поцеловать ей руку даже несмотря на то, что такой жест уже частично считается пережитком прошлого. — Рукопожатия, робкие прикосновения — тоже отличный предлог, — продолжил Форест так слаженно, будто они читали друг за другом страницу одной книги. — Если решаете укусить за ладонь или запястье, то убедитесь в том, что вторая рука жертвы не находится в слепой зоне — это может сильно помешать. — Ещё кое-что. Я всегда кусаю со спины, — решил дополнить Гейдж, вспомнив сегодняшний инцидент с горячим душем. — Зачастую это избавляет меня от необходимости объяснять жертве происхождение раны на теле. Так что, возможно, и вам эта нехитрая тактика придётся по вкусу. — Со спины? — уточнила Эллисон с сомнением. — Мне кажется, собеседник куда реже охотно повернётся ко мне спиной. — Разве? За минувшие несколько веков это никогда не вызывало у меня неодолимых сложностей, — хрипло хмыкнул Гейдж, скользнув по беспокойному лицу Эллисон дерзким взглядом. — Ты молодая вампирша, дорогая, но и без того была весьма привлекательной девушкой. Любой мужчина начнёт таять, когда ты решишь приобнять его сзади. Уважаемый господин Лабарр предпочитает мирно потягивать донорскую кровь из коктейльного бокала. Мы практически не испытываем нужды в этом ресурсе. Однако, если вы решите выбрать для себя традиционный путь охотников, вы очень скоро прочувствуете, как мал наш Салем. Поэтому, всем любителям свежей горячей крови я настоятельно рекомендую бережно относиться к своим людям, вкус которых вам по душе. Вы имеете представление о том, к чему я веду? — Разумеется, господин Кавелье. Вы объясняете доходчиво, — уважительно отозвался Робби. Но его дёрнувшимися губами заговорило невнятное беспокойство, заметив которое, Гейдж Кавелье уронил на подопечного пронзительный взгляд, заставивший того говорить. — Но, пока Вы советуете завязывать партнёрские отношения с жертвами, у меня назревает новый вопрос… Будет ли это также доступно в перспективе? Девушки очень замечательно ведутся на мою внешность, но стоит мне открыть рот, как их и след простывает… Я совершенно ничего не смыслю в женщинах. А если уж мне потребуется держать её, чтобы сосать её кровь… Я очень скоро иссохну от голода, господин Кавелье. — Ваш жаркий взгляд сводит с ума, мой господин. У меня нет никаких сомнений, что Вы способны влюбить в себя кого угодно одной улыбкой и заставить человека отдаться вам во власть, — не постеснялась польстить Эллисон. — Но и я не столь же хороша в искусстве соблазнения. Точно, как и Робби. — Этим летом вы только окончили колледж, — прямолинейно высказался Гейдж, бросив теневой взгляд на Фореста, поставившего руки в боки. — В любом случае, вы оба предельно юны, и ваша сексуальная неопытность не является поводом для стыда. Как и, впрочем, некоторая заторможенность логического мышления. Совсем скоро вы научитесь понимать, что нужно людям, и сможете легко управлять ими. Однако, уже сейчас вы наверняка должны знать — вампиризм преумножает все ваши лучшие качества. Отныне вы — аппетитная приманка для людей, в чьих венах бурлит ваша пища. Природа всё сделала за вас. Крепко запомните это и напрочь забудьте об отказах. Стоит лишь немного приловчиться использовать свои таланты, и перед вами не устоит даже глубоко принципиальный, семейный человек, которого прежде не могла соблазнить ни одна умелая куртизанка. — Что бы вы ни решили для себя, но, если вы пьёте кровь из видных мест, подготовьте хорошее оправдание. Можете порезать клыком кожу от одного отверстия до другого, чтобы рана выглядела как царапина от лезвия или когтей домашнего животного, — посоветовал Форест, тем самым вернув вектор диалога к тому, с чего Гейдж начинал, когда рекомендовал впиваться в жертв со спины. — Здесь есть достаточный простор для вашей фантазии и изобретательности. — Развивайте своё обаяние и помните, что процесс обольщения делает вкус крови гораздо слаще, — также гармонично завершил Гейдж. — Не говоря уже о том, что, если у вас есть доверие и симпатия человека, оказанное им сопротивление будет гораздо меньше. — Спасибо за ценные наставления, господин Кавелье, — не смея отпускать вынужденную вежливость, Робби чуть склонил голову, глядя на своего господина снизу-вверх. — Правда, прежде я полагал, что абсолютно не важно, в каких я отношениях с человеком. Ведь, едва я попытаюсь выпить его крови, он начнёт сопротивляться. Одно моё неверное движение будет стоить головы, и это вселяет живой страх. — Сопротивление естественно, таков инстинкт самосохранения, присущий всему живому. Но правда есть и в том, что вы вскоре овладеете знаниями, которые помогут купировать самые страшные ситуации из воображения, — терпеливо пояснял Форест, чем Гейджа сильно и в приятной степени изумил: ему было непривычно видеть капризного эгоистичного Фореста фон Лабарра в роли строгого и педантичного наставника. — Ваши будущие приёмы пищи будут сильно отличаться от обряда первой крови. Сейчас вы готовы поглотить столько крови, сколько встретите на своём пути, но ваше чувство голода плавно притупляется по мере того, как новая ваша природа учится ладить с прежней. — Вторая неделя в новом обличии, верно? — уточнил Гейдж и дождался утвердительных кивков. — Только пришли в себя. Питаетесь донорской кровью и пока что не выбирались на охоту. Чудесно. В слюне вампира содержится немало полезных ферментов. Различать и задействовать их нетрудно, но это отнюдь не первое, чем стоит озаботиться. Позже вы научитесь управлять своим ядом и впрыскивать его в кровь при укусе. Это позволит вам парализовать жертв или даже доставлять им удовольствие — тогда они не только перестанут оказывать сопротивление, но и попросят вас продолжить. Однако, до тех пор нужно быть крайне осторожными. — Когда мы уже впервые выйдем на охоту? — Эллисон посчитала, что этот вопрос придётся к слову. — Когда я буду уверен, что вы в состоянии управлять собой и грамотно подчистить следы. — ответил ей Форест, решив не давать конкретных надежд. В среднем, тёмные именины проходили через месяц-два после обращения. Этого времени зачастую оказывалось достаточно, чтобы юный вампир немного освоился в новом мире, ознакомившись с рядом его важнейших правил. Но, в разных обстоятельствах, этот период мог увеличиваться. Сейчас Форест исходил из логических побуждений, сформированных многими внешними факторами. Ввиду последних новостей выводить юных вампиров на охоту было нецелесообразно. Более того, он нехотя допускал возможность того, что поимка преступницы не уложится в ближайшие несколько дней, и тогда организацию бала точно придётся отложить. — Осваивать когнитивные способности всегда сложнее, чем физические. Поэтому я предлагаю начать с более лёгких техник и переходить к сложным уже тогда, когда вы будете чувствовать себя более уверенно. — покровительски распорядился Гейдж, вполне отчётливо намекая на то, что настало время переходить к силовым нагрузкам. Он не принимал участия в воспитании новых членов ордена. Обыкновенно, Гейджу доводилось знакомиться с ними только на именном балу. Как и другие опытные вампиры, Гейдж оценивал именинников с точки зрения того, насколько осознанно они действовали и говорили, как обращались с этикетом, как в целом смотрелись в непривычном для них обществе. Ранее ему не приходилось проверять знания у юнцов, находящихся в процессе обучения. Однако, после недолгой беседы с молодыми дарованиями Гейдж был приятно вдохновлён. Перед ним оказались неопытные робкие подростки, и всё же несущие себя достойно. От непривычки они были заметно напряжены. И, несмотря на откровенные вопросы, явно старались следить за своей речью. Тем не менее, со стороны Гейджа Кавелье было заметно, что в них проглядывается замечательный потенциал. По крайней мере, такое впечатление сложилось от беседы с ними. Гейдж недолюбливал Фореста, но притом не сомневался, что его ученики отлично преуспевают во всём, в чём должны. Ему хотелось также поскорее проверить, на что эти двое способны в действии. Пока они неспешно одолевали элегантную каменистую тропу, петляющую между благоухающих кустов, Гейдж задал ещё несколько вопросов. Борьба разума — такое ему, как и всем, кто когда-то был превращён в вампира, было замечательно известно. И всё же, сегодня силовые тренировки в своей шероховатости ничуть не уступали теоретическим занятиям. У новорожденных вампиров голод был пропорционален всплескам силы. В первые недели новой жизни они все, как один, были переполнены энергией. Точно малые дети, которым необходимо перевернуть всё вокруг себя, чтобы правильно развиваться. Поэтому им полагались практически бесперебойные тренировки и задания. Хотя Гейдж насмехательски поиздевался над тем, что Форест заставлял их копаться в садовой земле и кормить птиц, он догадывался, почему это необходимо. Изнурительный бег, партнёрские спарринги, дуэли на ножах, пересечение тягучего болота, лаз по кирпичной стене с минимальным выступом — всё это не могло занимать энергичных отпрысков вечно. Когда у наставника не было времени над ними измываться, они тоже не сидели без дела. Как только роскошный сад и лазурный пруд с изящными птицами оказались позади, они покинули территорию поместья через кованые ворота, обрамлённые подстриженным тисовым кустарником. Здесь, окружённое могущественными кедровыми и падубовыми стволами, было расчищено внушительное поле, покрытое песком. Футах в тридцати от его края виднелся оголённый берег журчащей реки, откуда доносилось стрекотание кузнечиков. Гейдж позволил Форесту опередить себя, когда тот выманил из закромов голубого пиджака ржавые ключи, отпирающие скрипучие ворота. Как только спина Фореста отдалилась в направлении поля, Гейдж знал, что нападёт первым и не сделает каких-либо предупреждений. Он жестом велел Робби запахнуть ворота, и, крадучись, набрал значительную скорость. Конечно, при всей своей сноровке, а на скорости, да ещё в противовес не менее острому слуху другого взрослого вампира, Гейдж имел очень мало шансов не хрустеть листьями и ветками. Поэтому, когда Гейдж оказался прямо у Фореста за спиной и собирался напасть, Лабарр со всей готовностью развернулся и толкнул соперника в грудную клетку раньше, чем тот успел атаковать. Гейдж Кавелье отшатнулся и неуклюже взмахнул руками, в срочном порядке пытаясь нащупать точку опоры. Ему бы это всенепременно удалось, ежели бы Форест Лабарр не воспользовался его секундным помутнением и не завалил бы его на землю посредством совершенно подлейшей подножки. В тот же миг, когда это произошло, ученики в недоумении застыли. Они не подозревали о личных договорённостях своих господ, и потому могли лишь бестолково гадать, каким таким образом всё свелось к зачинающейся потасовке. Падая кашемировым пиджаком от кутюр в грубую почву, засыпанную кедровыми иголками, Гейдж мог бы и подумать о том, что такой ход был абсолютно бесчестен, но так присущ Форесту. Впрочем, нападая со спины, Кавелье и сам не далеко ушёл к соблюдению джентльменских кодексов. Поэтому, когда его позвоночник ударился о землю, он лишь грязно выругался, без каких-либо конкретных обвинений или проклятий. Форесту это понравилось. Не став терять выигранного времени впустую, он перекинул ногу через талию Гейджа, придавив его, тем самым, бёдрами к земле, и заломил его руки за голову. Кавелье тихо зашипел от досады и тут же стал брыкаться, точно рыба на изогнутом крючке. — Вот в таком положении ты даже ничего. — упиваясь сладостью мгновенной победы, протянул Форест. Его одолевала гордость. По крайней мере, до тех пор, пока Гейдж не дал понять, что прежде старался вполсилы. Стоило ожидать того, что опытный вампир не станет распыляться на первые секунды драки всеми своими удивительными умениями. Стоило не любить себя слишком сильно лишь оттого, что удалось сбить Гейджа Кавелье с толку и с ног. Потому как в следующую секунду верхом оказался именно он. Они походили на шкодных мальчишек, не поделивших рваный футбольный мяч из папиного гаража. И всё же, ни Эллисон, ни Робби не смели вмешиваться. До них понемногу стало доходить, что драка эта, должно быть, показательная. Они не знали, что именно должны почерпнуть для себя — наблюдать за быстро сменяющейся картинкой как за учебным пособием было нелегко. Тем не менее, ловкость движений могла захватить дух. Как только Форест принял отражение своей атаки, Гейдж решил повысить ставки. Толчки, подножки, лёгкие заломы рук — всё это несерьёзно. Он рывком поднялся с земли и притом умудрился удерживать Фореста за горло. Достаточно крепко, чтобы тот захрипел и беспомощно вцепился в его запястья в попытках вырваться. Теперь Гейдж не выглядел слабым. Но, право, и Форест не намеревался сдавать позиций даже тогда, когда угодил в хитрую ловушку цепких пальцев. — Жёстче! — выстонал Форест высоко и через силу вытащил из себя гордую улыбку, надеясь скверно опошлить ситуацию и тем самым ослабить пыл Гейджа. Но тот не купился. На веснушчатых щеках Гейджа вылезла лёгкая усмешка, ситуация вышла забавной — не более, к подобным пошлым провокациям он был замечательно готов. — Как скажешь, детка. — Гейдж гадко подмигнул сопернику, и его спина впечаталась в ствол падуба, с которого тотчас же ретировались лесные птицы и аккуратные округлые листочки. Позади, с той стороны ствола, даже грохнулась хрупкая ветка, а сам падуб издал такой тяжёлый хрип, будто этот удар пришёлся в печень живого человека. Форест тоже хрипнул, крепко зажмурил глаза и сжал запястья Гейджа до покраснения. Шум сопроводился удивлёнными вздохами Эллисон и Робби. Элли даже закрыла лицо руками, не выдержав чересчур ярких впечатлений. Робби же изумлённо разинул рот, и, напротив, не смог оторвать взгляда от схватки, набирающей обороты. Они могли лишь догадываться, какая величественная сила была приложена к этому удару. — Это всё? Всё, на что ты способен? — гордо поддел его Лабарр, глядя из-под полуопущенных век. Гейдж удивлённо вскинул брови. Форест становился белее, чем было, и задыхался оттого, что рука Гейджа безжалостно перекрывала его дыхательные пути. Вся власть над его жизнью сейчас находилась в руках Кавелье. Отлично понимая это и изнемогая от боли, Форест всё же нашёл в себе храбрость блефовать. Им обоим было ясно, что это лишь разминка. Их взаимная неприязнь дала толчок к тому, чтобы применять больше силы. И Гейдж ожидал, что Форест сделает освобождающий его рывок. Хитрый, подлый и впечатляющий. Пока по голове гуляла мысль о том, чтобы ожесточить поединок, рука ослабла — не то случайно, не то нарочно. Форест одёрнул её от себя одним махом, крепко вцепившись пальцами в запястье, и пируэтом, достойным танцевального бала, закрутил Гейджа вокруг себя, чтобы взять его в захват и оказаться за его спиной. Толчок. Они оба полетели на землю. Форест нещадно вдавил лицо Кавелье остервенелой ладонью в почву, желая отмщения. Навалившись на него всем весом своего тела, он загнал Гейджа в совершенно безвыходное положение. Прочно прибитый к земле и вынужденный едва ли не глотать мелкие ветки с отсохшими листьями, с руками, заломленными за спину, Гейдж оказался поверженным. Ученики увидели ещё одну статическую позицию, из которой оппоненту будет практически невозможно выкрутиться. — Признаёшь своё поражение? — чётко спросил Форест прямо в ухо, когда оттянул его голову назад, потащив за пышные кудри. Его тон звучал торжественно, а притом очень жаждуще. Гейдж зашипел зверем, когда его потянули за волосы, заставив практически неестественно выгнуть спину. Он чувствовал себя униженным — действительно, эта драка не выглядела эпической. Никто из них не кружил, взметая пыль, не бросался кулаками, поражая слабые места. И в этом выражались их сопернические отношения; они старались не поранить, но опустить друг друга, точно ни в ком из них не было и капли мужского достоинства и чести. — Так и быть. — подвешенный на цепи боли, согласился Гейдж. И тогда Лабарр, неописуемо довольный своей победой, развернул его к себе лицом и уложил на спину, а сам осел на землю неподалёку. В его глазах можно было увидеть восторг, сродный с детским, и Гейджа это позабавило. Теперь его уже не держали — таковы правила; когда поражение признано побеждённым, дальше мучить беднягу смысла нет. — Повторишь это ещё раз? Глядя мне прямо в глаза. — всё ещё прельщённый выигрышем, ухмыльнулся Форест и жутко обаятельно склонил голову вбок. — Молодец, — Гейдж вымученно улыбнулся, разминая затёкшие плечи. Хвалить Лабарра было не за что, но любого младенца порадует красочный леденец на длинной палке. — Можешь даже выпить моей крови. — Какое щедрое предложение. Откажусь, — шикнул Форест сквозь омерзительную улыбочку. — Мне незачем это делать. — Уверен? А как же заживление ран? — наводящим тоном уточнил Гейдж, когда Форест с лёгким раздражением поморщился. Так, как делал всегда, когда считал, что окружающие бредят — то есть практически непрерывно. — Ты себе льстишь, Кавелье. Я не ранен, твоя лёгкая асфиксия не в счёт, меня такое даже немного заводит. — горделиво прыснул Форест и так расслабился, что не успел среагировать на рывок, заставивший его сотрясти лесную чащу животным воплем. Пронзительный крик Фореста распугал птиц, заставил подопечных скорчиться и заткнуть уши, точно как в случае, если бы в них летела граната. И наверняка добрался до обитателей поместья, которые отвлеклись от своих дел и исступлённо замерли, пытаясь определить местоположение нечеловеческого воя. Сейчас где-то возле голубого Понтиака даже Ноэль замолчал с телефоном у уха, пока Бретта Соулик из Ковена озабоченно спрашивала, кого отправили на тот свет на сей раз. Вот, что произошло: Гейдж юрко нырнул пальцами под рукав чужого пиджака, воспользовавшись тем, что Форест совершенно самозабвенно хвалился своей пронзительной победой. Он ухватился за оголённое предплечье и дёрнул, что было силы, совершенно её не жалея. Треск рвущихся мышц и мяса, противный звук, с которым выламывались кости — всё это заглушил ужасающий вопль Фореста Лабарра. Наблюдатели этой сцены не сразу осознали произошедшее, ровно как и потерпевший. Гейдж выглядел очень холодно, будто покрытая замёрзшим снегом вершина Денали, когда начал вытягивать плечо Фореста из бледного рукава пиджака, запачканного крошками древесной коры и земли. Игра уже не выглядела ребяческой. Эллисон едва не вырвало, когда её глаза невольно врезались в отделённую от тела руку, окончившуюся окровавленным куском мяса с неровными шматками кожи и торчащей костью. Его ключица тоже оказалась повреждена и неестественно торчала под кожей. На ткань пиджака в области плеча сразу выплыла кровавая клякса, а Форест продолжал истошно кричать от боли и повалился лопатками на землю. Для того, чью руку вырвали из плеча, он ещё выглядел достаточно сдержанно. — Ублюдок! Отдай мне мою руку, сейчас же! — завопил он не своим от недомоганий голосом. — Мальчишки резвятся… — разобрав этот вопль, ответил Ноэль Бретте с той стороны сада. — Раз на этом свете его ещё слышно, значит, на том его ещё не видели. Гейдж наклонился к Форесту и добродушно скинул с травмированного плеча пиджак, обнажив бледный подтянутый торс Фореста. Робби замер, неотрывно смотря на сломанную кость, обросшую жилистым мясом. Эллисон отвернулась, жалея, что ей нечего выпустить из желудка через рот, потому что психосоматические привычки человека её ещё не оставили, в отличие от подавляющего большинства естественных биологических процессов. Одной ладонью Кавелье ровно примерил обмякшую как тряпка вырванную руку к плечу, а другой ловко вправил ему ключицу. Форест снова завопил. Гейдж подтолкнул затылок Фореста вперёд, чтобы тот ткнулся лицом в его шею. Всё ещё изнывающий от боли и внутреннего гнева, Лабарр с огромным энтузиазмом вцепился острыми клыками в чужие вены и стал жадно глотать его кровь. Гейдж открыто откинул голову назад и чуть наклонил её вбок, позволяя Форесту свободно делать это. Сам терпеливо стиснул зубы, сквозь которые пробралось тихое болезненное шипение. — Полегче, твою мать. Тебе нужно пару капель, а не пару галлонов. — Гейдж очень скоро грубо отпихнул его от себя, показав, что более не намеревается быть щедрым. Таким образом, его вчерашний плотный ужин мог стать совершенно бесполезен, потому что потерянную кровь хорошо было бы восстанавливать. А чем больше Форест пил, тем более Гейджа одолевали слабость и головокружение. Он шатко поднялся на ноги, приложив два пальца к ране, что начала на глазах затягиваться, но продолжала гадко саднить. Его помутившийся, безразличный взгляд скользнул на лежащего на земле Фореста, чья рука успешно вернулась на своё место. Глаза Лабарра выражали лёгкую степень ужаса, а нижняя половина нежного юношеского лица стала вся перемазана в буро-чёрной жидкости. Он явно не ожидал, что его мнимая победа обернётся такой безжалостной уловкой. Может, вампиры и имеют поистине нечеловеческую регенерацию, но физическая боль от травм и увечий ничуть не слабее человеческой. Он приходил в себя за считанные минуты, а в моменте испытывал такую же дикую боль, какую испытал бы и обычный человек, лишившийся руки. Ещё несколько секунд разъединённые кусочки кожи сплетались друг с другом, и вскоре всё выглядело так, словно этой сцены не было. Не считая кровавых лужиц на земле и пиджаке, который теперь следовало разве что выбросить. Впрочем, костюм Гейджа тоже был испачкан и где-то даже изорван — Форест точно сделал это из зависти, потому что хотел бы себе такой же. — Ты… — едко начал Лабарр, бессильно приподнявшись на локте и разминая саднящее плечо, чтобы прийти в норму. Но тут его будто сама земля к себе притянула, почувствовав родную мёртвую душу. Он ничком завалился обратно наземь и крепко зажмурился, так и не договорив. Дыхание у него было очень тяжёлое. Эллисон и Робби неловко обступили своего наставника, со страхом поглядывая на Гейджа. — Что с ним? — спросил Робби. — Он умирает?! — испуганно выронила Эллисон. — Господин Лабарр, Вам плохо?! — Мне очень хорошо, — неровно отозвался Форест, не размыкая век. — Сатанинская шлюха… Будь ты проклят хуже, чем есть сейчас. Гейдж косо усмехнулся, обходя лежащего на земле Фореста, точно охотник подбитую добычу. Пока на лицах новообращённых расцветали страх и непонимание, он был предельно спокоен. — Вам должно быть известно: кровь вампира способна не только обратить или вылечить. Она опьяняет. Ненадолго, но безотказно. Я добродушно поделился своей кровью с господином Лабарром, поскольку рассчитывал, что он будет благоразумен и воспользуется ею, чтобы заживить раны, — разъяснял Гейдж, сдвинув голову вбок так, словно вид Фореста вызывал у него умиление. Что, скорее, было сделано с ироничным подтекстом. — Говорил же тебе, сволочь: не жадничай, много не пей. Хотел досуха меня высосать, теперь лежи и не жалуйся, что перевозбудился. — Вы нас так напугали, — косым тоном начала Эллисон. — Я слышала, что регенерация справляется отлично практически с любыми несовместимыми с жизнью повреждениями, но это… — Было, как минимум, неожиданно и очень жестоко. — за неё закончил Робби, догадавшись, что девушка потерялась во всех известных ей словах. — Стоит отвыкать быть впечатлительными, — обрадовавшись, что урок усвоен за счёт своей достаточно острой зрелищности, Гейдж по-доброму улыбнулся и поднял на молодых ребят свои каштановые глаза. — Уверяю вас, на своём веку вы ещё не единожды увидите неоправданную жестокость, не имеющую никаких под собой оснований. Кровотечения, увечья, боль, страх, смерть — всё это, к сожалению, более естественно, чем хочется думать. Вам повезло не уродиться во времена войн, когда от взрывов гранат части тел разлетались в разные стороны, будто разлетаются птицы с вязовых ветвей при резком шуме. Если вам оторвут конечности, то постарайтесь вернуть их на место как можно быстрее, не то место травмы регенерирует отдельно, и вы получите эффект ампутации. Кровь этому способствует, особенно кровь других вампиров. Но не перестарайтесь, иначе будете как дядя Форест. Наставнически оглядев новобранцев, Гейдж возвратил взгляд на Фореста, который нехотя поднялся и скинул на землю окровавленный пиджак. Гейдж всё ещё неосознанно держал два пальца на старом месте укуса, хотя тот уже давно исчез вместе с тянущей болью. — Один-один, не так ли? — безмятежно улыбнулся Гейдж. — Живи и бойся. Моя месть будет неожиданной, — мрачно предупредил Форест. — А пока что нам нужно довести тренировку до конца и наведаться к мисс Холлинсворд. — Жду с нетерпением, — сказал Кавелье с подозрительно позитивной окраской и взглянул на старенькие наручные часы. — День будет долгим.