Салем

С раннего утра за окном было слышно пение ветра. Солнце с ночи так и не показалось, его спрятали тяжёлые облака, из которых ближе к обеду посыпался мелкий дождь. Длинное помещение, окружённое песочными стенами, пропиталось запахом кофе и периодически сотрясалось от телефонных звонков. Практически на каждом сером столе на железных ножках горел монитор компьютера. Часы, висящие над дверью в кабинет шерифа, показывали почти двенадцать — приближалось время ланча. Дверь офиса открывалась и закрывалась, пропуская через себя озабоченных работой людей в форме. От их быстрых шагов время от времени покачивался крупный государственный флаг с пятьюдесятью белыми звёздами на синем фоне. Казалось, в крохотном тихом городке вроде этого основные обязанности полицейских — смотреть телевизор, скучать и считать минуты до окончания своего дежурства. В большом городе, где через каждые пару кварталов находится зловонный мусорный райончик с негласной пометкой «гетто», то и дело случаются грабежи, разбои, кровопролития… Пригороды отличаются своим скромным характером и спокойным укладом жизни. Но так считает только тот, кто не выбрал быть полицейским в маленьком городе. Кто-то устало считал телефонные звонки от миссис Мэйсон. Старушка миссис Мэйсон жила на Окленд-Стрит, и так уж вышло, что окна её дома выходили прямиком на аптеку. Каждый божий день эта добропорядочная женщина звонила в полицейский участок, чтобы заявить, что в аптеке подпольно торгуют каннабисом, и никому из дежурных ещё не удалось объяснить ей, что это уже пару лет как легально. Кто-то весело и непринуждённо просматривал камеры видеонаблюдения из Хоум Депо, ведь буквально пару часов назад несколько подростков украли со стенда продаж целую раковину и даже сумели успешно скрыться прежде, чем сотрудники магазина заметили пропажу. Кадры были достаточно уморительными, чтобы пересмотреть их аж несколько раз. Ради этого можно было отложить звонок в стоящую неподалёку от Хоум Депо старшую школу Салема. На этот раз свезло — дело можно было раскрыть довольно быстро, узнав, кто из учеников этой школы сегодня прогулял занятия без уважительной причины. Кто-то утомлённо перебирал бумаги о недавней драке в пабе «Roadhouse» на пятьдесят пятой Пуласки-Стрит и недоумевал, что в этой ситуации более странно: то, что в Пибоди прошлой ночью дозвонились до полиции Салема или то, что новенький сотрудник, не раздумывая, ломанулся пересекать границу города, чтобы разнять двух перепивших мужчин, не поделивших проститутку. А кто-то бесконечно пересматривал улики, которые успел собрать за половину суток, минувшую с демонстрационного убийства. В общем, каждый был занят своим делом. Шериф Аркетт нашёл черноволосую макушку офицера Роджерса возле пробковой доски. Вооружившись строительным степлером, он старательно прикреплял к ней фотографии с места преступления и периодически прихлёбывал стоящий на тумбочке кофе. — Доброе утро, Джеймс. — мягко поприветствовал шериф Аркетт и остановился возле него, сложив руки за спиной. — Доброе утро, шериф. Взгляните, — движения Джеймса выглядели кривоватыми, он был взбудоражен и занят глубокими размышлениями; Стивен подметил, что руку, указывающую на доску, схватил лёгкий тремор, и догадался, что всему виной избыток кофеина в крови. — Я всю ночь… — Ты не покидал участок с ночи? — переспросил Аркетт, получив в ответ кроткий кивок. — Я знаю, что это дело может полностью перейти к капитану Уайту, если я в ближайшее время не покажу удовлетворительных результатов, — торопливо объяснился Джеймс, почёсывая розовую щёку. — Это нонсенс, мистер Аркетт. Подражатели вампиров… — Пройдём в мой кабинет, сынок. — осадил его мистер Аркетт, мягко подтолкнув в сторону прозрачной стеклянной двери, на которую бледно-жёлтыми буквами была наклеена надпись «ШЕРИФ». Офицер Джеймс Роджерс — молодой сотрудник полиции с большими голубыми глазами и огромным прилежанием к работе. Черты его лица были сложены так, словно ему нравились рычащие в ночной тиши байки и нагло шлёпать по задницам незнакомых девчонок, бессовестно ухмыляясь, когда те оборачиваются и кричат ему вслед звонкое возмущённое «придурок». Однако, его характер совершенно не соответствовал дерзкой мимике и жирной улыбке, которая обычно получалась у него, как только он пытался выразить искреннюю радость. Джеймс был чуть невротичным, суматошным, да и в целом будто бы чувствовал себя несколько потеряно в жизни, в которой находился каждый день. К примеру, сколько бы он ни корпел над чистотой своего стола, а творился там всегда эпический погром. Сколько бы ни сортировал бумаги в алфавитном порядке, а всякий раз отдавал их в руки начальника перемешанными, и на одной из них в обязательном порядке находилась кофейная клякса. Сколько бы ни выходил из дому пораньше, а всё равно получал штрафы за опоздание. В свой первый же рабочий день он умудрился поставить на рубашку шерифа кремовое пятно, поскольку врезался в него в коридоре с пончиком в руках. Когда его отправили выписывать штрафы за неправильную парковку, карманный принтер для их печати вышел из строя, и весь рулон чековой бумаги благополучно размотался по тротуару. Однажды Джеймс выбежал из патрульной машины на крики старушки, у которой пытались своровать сумку, и карикатурно поскользнулся на банановой кожуре. Не говоря уже о том, что, когда ему удалось добраться до места преступления, старушка, оборонявшаяся от грабителя, ненароком со всей силы дала тростью ему под подбородок. Джеймс ещё неделю работал с выбитым зубом, вспоминая, как глупо упустил из виду карманника. А когда в полицейский участок наведалась дочь шерифа Аркетта, чтобы принести ему забытый дома ланч, Джеймс оказался именно тем человеком, который сшиб её с ног, невовремя открыв дверь. Таких нелепых ситуаций с ним происходило столько, что было уже поздно пересчитывать. Притом, с этими качествами он держал при себе трудолюбие, терпение и полную самоотдачу делу всей своей жизни. За выслугу и старание Джеймс мог бы давно уже получить хорошее повышение. Но присущие ему неуклюжесть и рассеянность заставляли коллег иногда задаваться вопросом о том, как этого парня вообще приняли в академию и выпустили оттуда с дипломом. Они были уверены: это случилось разве что только оттого, что он не оставлял попыток добиться своего и всем этим надоел. Да, упорства Джеймсу было не занимать, и это очень сильно его вытаскивало. Было заметно, что от природы робкий и неуверенный в себе парнишка нередко превозмогает собственные недостатки, перешагивает через свои слабости, чтобы достичь поставленной цели. Он ошибался чаще других и создавал вокруг себя нелепые ситуации, но никогда не опускал руки и постоянно напоминал себе, что каждая неудачная попытка приближает его к успеху. За это его ценили и уважали, ведь мало кто способен так терпеливо совершенствоваться и ни на секунду не сворачивать с заданного маршрута, какие бы препятствия на нём ни встретились. Шериф Аркетт был заслуженным сотрудником и занимал своё место не просто так. Когда-то он тоже был молод и неопытен, однако, в противовес Джеймсу, сразу схватывал налету и редко встречался с какими-либо осечками. По карьерной лестнице Стивен Аркетт продвигался очень хорошо, и к сегодняшнему дню заслужил безоговорочное доверие и уважение в глазах коллег и горожан. Многие равнялись на него, и Джеймс Роджерс не был исключением. За свои многочисленные заслуги он получал множество похвал: повышения, сертификаты, премии, наградные медали. Но эти наградные медали, конечно же, имели обратную сторону. По сей день Стивен не считал благословением тот факт, что именно он был выбран наследником тёмной тайны. Он долго оберегал её и всегда помнил, что настанет день, когда придёт время переложить эту ношу на чужие плечи. Как любой умудренный жизненным опытом человек, Стивен Аркетт желал передать молодому поколению драгоценный опыт, наработанный годами упорных трудов. Однако, эта часть его жизненного опыта не относилась к тому, чем он хотел бы с кем-то делиться. В конце концов, когда-то и он был тем молодым мужчиной, на кого взвалили это безрадостное бремя. Спустя столько лет, он замечательно помнил, насколько растерянно и сокрушённо себя ощущал, будучи вынужденным поверить в невероятное. Теперь, когда настал черёд обучить плаванью в тёмных водах своего приемника, шериф ещё настойчивее сражался со своими воспоминаниями. Они всплывали в самых неожиданных местах. В здании полиции, что было хорошенько отремонтировано с тех пор, на улицах возле, где вовсе мало что поменялось. Он знал, что Джеймсу будет тяжело свыкнуться. Знал, что тот будет всё отрицать и воспротивится услышанному. Более того, Стивен Аркетт не мог одолеть жгучее чувство стыда. Он понимал, что не способен противостоять сверхъестественному. Но вместе с тем жалел, что ему приходится выбирать кого-то, кто будет нести этот тяжкий крест. Когда-то и его выбрали точно также. И Стивен замечательно запомнил чувство негодования, вызванное тем, что именно на него свалилась страшная тайна. Разумеется, за всё время, что молодой офицер крепко трудился на благо безопасности Салема, шериф наблюдал за его поведением и украдкой затрагивал причинные темы, прощупывая почву. Вскользь и до того ненавязчиво, что всякий раз они перетекали в шутки, тотчас же вылетающие из памяти по окончании диалога. И за счёт таких незначительных моментов Стивен знал, что Джеймс будет настроен к этим новостям не чересчур дружелюбно. Если брать весь штат местного полицейского департамента, можно было найти не то что кого-то, с большей охотой допускающего существование чего-то мистического, потустороннего. А хотя бы кого-то, более верующего в единого Бога, чем реалист Джеймс Роджерс. Тот атеистом не славился, но и в церковь по воскресеньям не ходил, следуя мысли, что высшая сила не может иметь такого очевидного олицетворения. Речь шла и о том, что Джеймс был далеко не самым виртуозным сотрудником. Находились те, кто имел больше опыта, сноровки, логики, которые помогали в раскрытии дел. Однако, это было не то, что помогало шерифу Аркетту определить в сотруднике своего будущего приемника. Он присматривался к человеческим качествам каждого из них и нашёл то, что ему нужно, именно в растяпе Джеймсе. Именно преданность и упорство отличали Джеймса от коллег — никого более верного делу полицейская академия не выпускала за последние двадцать лет. Прямо говоря, Аркетт тянул его как только выходило и не мог нарадоваться, когда видел, что Джеймс действительно преуспел в чём-нибудь. До помощника шерифа он не дотягивал ни по званию, ни по своим умениям оперативного сотрудника. Но всё же негласно Джеймс занимал это почётное место — многие замечали, что шериф Аркетт относится к нему особенно тепло и прикладывает много усилий к тому, чтобы натаскать его во всех местах, которые заметно западают. Быть может, это немного нечестно по отношению к сотрудникам с более внушительной выслугой и хорошим багажом разоблачённых злодеяний. Но этот мир гораздо сложнее и совсем не похож на тот, в котором всё в кристально чистой гармонии разложено по полочкам. Стивен не мог допустить и того, чтобы капитан Уайт взял расследование на себя, потому что это сильно усложнило бы момент сотрудничества с вампирами. Шериф собирался самостоятельно расследовать это дело, взяв Джеймса в помощники. Это удовлетворило бы и общественность, и личные потребности шерифа. Ему нужно было как можно скорее ввести Джеймса в курс дела и донести до него почему именно он должен заниматься расследованием. Подготовиться к такому диалогу было сложно. Весь остаток ночи, который Аркетту всё же было позволено провести в своей кровати, он не мог сомкнуть глаз. Стивен бесконечно прокручивал в своей голове длинное вступление, возможные варианты реакции на внезапное признание. Основанные, в основном, на том, что Стивен сам чувствовал, когда узнал про существование вещей, которые всю жизнь считал вымыслом. И всё складывалось не так уж радужно даже в перспективе. — Это дело необычное… — начал Стивен, поджав губы, и неловко почесал седую бороду. Аркетт явно старался собрать всю свою волю в кулак, чтобы начать нелёгкий разговор о существовании вампиров и достойно выдержать момент, когда юный офицер назовёт его сумасшедшим. Он остановился возле своего рабочего стола, на котором было немного не прибрано, и поглядел на Джеймса, что несколько насторожился повисшей в воздухе загадочностью. — Так и есть, — отозвался Джеймс наконец-то. — Всё случилось прямо на глазах у людей, а они приняли это за театральную постановку. Это преступление поистине устрашает. Сами подумайте, шериф. Нужно быть поехавшим психом, чтобы изображать из себя вампира и рвать людям глотки зубами. — Поехавшим психом или настоящим вампиром, — усмехнулся Аркетт, плавно опустившись в удобное кресло шерифа. — Присядь. Я расскажу тебе сказку. — Сказку? Насколько сильно Вы не выспались, шериф? — с подозрением спросил Джеймс, аккуратно присаживаясь на скрипящий стул. — Говорят, что почти все люди после смерти попадают в ад. Также говорят, что ад не бесконечен, — начал шериф совсем уже издалека, стараясь заготовить почву для шокирующего признания. — И так уж получилось… Что грешникам нужно куда-нибудь деваться. Конечно, души занимают гораздо меньше места, чем люди… — Вы точно… Не сочтите за грубость, шериф, Вы точно хорошо себя чувствуете? — обеспокоенно спросил Джеймс. — Не перебивай. Просто старайся вникать в то, что я говорю. — спокойно попросил Аркетт, понадеявшись, что уважение подчинённого позволит ему продолжать хотя бы до ключевого момента. — Хорошо, шериф, простите. — послушно кивнул Роджерс, заставив себя дать ему шанс полностью высказать свою мысль. «И тогда, — подумал Джеймс, — быть может, это обретёт какое-то логическое заключение». — Для нас Америка — великая, любимая страна. Но что Америка есть на самом деле? — как ни в чём бывало продолжил Стивен, заставляя философские шестерёнки в голове молодого сотрудника заскрипеть и завращаться. — Ведь до нас здесь жили совсем другие народы, отделённые от прочего общества двумя океанами. Однажды один мореплаватель, имя которого нам, впрочем, даже незачем упоминать, наткнулся на эти земли, и всё вдруг в мире перевернулось. Новый Свет, новая жизнь, новые надежды. Так думали люди, даже не подозревая, что совершили невероятную глупость — распахнули ящик Пандоры, распечатали проклятую печать… — Я не слышал эту сказку раньше… — Джеймс нахмурился, изобразив очень сложное лицо. — Совсем не похоже на Шалтай-Болтая или нечто в этом духе. Будто он действительно старался припомнить такую историю, но не мог. Конечно же, не мог. Ведь эту сказку можно услышать от родителей, только появившись на свет с кровью полуволка или с зачатком тёмной магии внутри. Обычные родители, которые растили Джеймса, не могли рассказать ему такую сказку, нет. Потому что они её не знали сами. — Разумеется. Но боюсь, что вся королевская конница и вся королевская рать… Не смогут нам помочь, — вторил Стивен своим мыслям, болезненно улыбаясь. — Где же отыскать таких сказок на широкую публику, когда они сказками не являются. — Я совершенно не понимаю, о чём Вы говорите, — сдался Джеймс, погрузившись в отчаяние. Не спавший больше суток, он уже с трудом мог сохранять здравый рассудок, и на миг ему даже почудилось, будто сейчас он видит всё это, взаправду уснув за собственным рабочим местом. — А главное: какое отношение к делу это имеет? — Прямое, Джеймс. Если бы ты меня не перебивал… — Аркетт замялся и с глубоким вдохом продолжил, постаравшись проявить снисхождению к несчастному молодому парню, которого намеревался обременить до конца его дней. — Я ведь не на ходу выдумываю. Эта история принадлежит народам, заселявшим Америку задолго до того, как её заполонили люди из Старого Света. — Вы имеете в виду индейцев? — аккуратно уточнил Джеймс, боясь ошибиться и стать ещё глупее в глазах шерифа. С научной точки зрения, его ответ не мог быть ошибочным, но было у Джеймса небеспочвенное ощущение, что шериф имеет какую-то свою правду. Правду, которая может быть не связана с доподлинно известными историческими фактами. Подсознательно Джеймс подозревал, что этот диалог найдёт своё окончание в совершенно неожиданном русле. Осознанно он отвергал подобный исход раньше, чем успевал его развить. И всё же, чутьё подсказывало, что разговор не самый типичный. Невербальные знаки, которые подавал шериф, его непривычное волнение и даже стыд, всё это можно было считать с его лица, даже не будучи чрезмерно проницательным человеком. — Не только индейцев, но и их в том числе. Индейцы, они, знаешь… Тоже хранят свои секреты, но обо всём лучше говорить по порядку, — неторопливо рассудил Аркетт, неважно махнув рукой и тягостно вздохнув. Он коснулся ладонью лба, будто его одолела мигрень. — Попробую донести иначе… Я хотел подготовить тебя. Но, очевидно, сказочник из меня не очень толковый. Поэтому отбросим лирическое отступление, предзнаменования и мифы, перейдём к сухим фактам. Тридцать лет назад я пришёл работать в полицию и был немногим юнее тебя. Я сразу метил в шерифы, так сказать, имел амбиции. И через пару лет у меня начало кое-что получаться. Тогда, будучи детективом, я впервые услышал эту историю. В отличие от тебя, сразу же дослушал её до конца. Да и, знаешь, тот, кто ею со мной поделился, был куда лучшим рассказчиком, чем я… Но в тот момент я не поверил услышанному, как не поверил бы любой нормальный человек. Не поверил и тогда, когда мне показали на них пальцем. И тогда, когда я имел возможность увидеть, что они действительные монстры, способные делать то, что не способен делать никто из нас… — Шериф… — мягко надавил Джеймс, боясь даже предположить, каким будет умозаключение, которого он не мог дождаться. «Вы начинаете меня пугать» — хотел добавить он, но отчего-то не посмел. Чёткое, тесное помещение, пропахшее бумагами и табаком, вдруг показалось Джеймсу затуманенным. Покуда в его собственной голове всё начинало смешиваться в кучу. Уставший и рассеянный, он пытался критически проанализировать происходящее раньше, чем требовалось. Сказка о проклятой земле, воспоминания из молодости, упоминания невероятных монстров — и всё это к делу о подражателях вампиров. Джеймс не мог позволить себе даже предположить, что шериф заявит, будто вампиры существуют. Он естественным образом отвергал эту абсурдную мысль, повинуясь надежде, что такое развитие разговора даже в теории невозможно. Поэтому, от отсутствия внятных и правдоподобных версий, от спутанного повествования и от дикой усталости, Джеймс начинал сильно нервничать и бессознательно искать самый ближний выход из неловкой беседы. Выход, который объяснил бы для него происходящее. — Прошло очень много дней и годов с тех пор, которые я помню так, словно всё было вчера, — спокойно продолжил говорить Стивен, будто и не слышал, что его окликнули. — Никто из тех, на кого мне показал тогда ныне покойный шериф Кэхилл, до сегодня совершенно не испортился старостью. Тогда я был молод, и они были молоды. Сейчас я оброс сединой и морщинами, а они всё также молоды. Мистер Кэхилл давно уж удобрил собой землю, попав в неё от старости. А ведь он тоже когда-то был молод, и они!.. Они тоже были молоды вместе с ним. Годков через пятнадцать, если свезёт, то чуть больше, меня не станет. Лет через пятьдесят-шестьдесят и ты, вслед за нами, окажешься на смертном одре. И тогда ты поймёшь, что твоя жизнь подошла к концу, что ты состарился. А они — нет. Они не состарились, и их жизнь продолжается также, как она шла, пока старел шериф Кэхилл, пока старел я, пока старел ты… Все мы, простые смертные люди. — …Вы хотите сказать, что вампиры существуют, и один из них убил мистера Хопкинса? — с явным недоверием спросил Джеймс, выдержав паузу, необходимую для того, чтобы скептически обдумать всё услышанное. От безысходности Джеймс нашёл в себе силы допустить эту мысль и даже озвучить её. Нет, не так — отпираться вовсе было бесполезно, поскольку теперь шериф изъяснялся весьма однозначно. Нельзя было не понять, к чему он клонит. И хотя Джеймс продолжал теплить надежду, что он настолько глуп, дабы запутаться, это было маловероятно. — Я понимаю, что это звучит глупо в твоих ушах. И не готов тебя осуждать. Люди они такие. Людям свойственно ценить свои верования и убеждения, отказываясь заменять их на новые. — понимающе сказал шериф Аркетт, с кряхтением поднимаясь из кресла. — Боюсь, дело не в том, что я чересчур консервативен, — совсем тихо пробормотал Джеймс, неловко потирая ладони. — Просто… Вы заявляете, что нечто неестественное совершенно естественно. Если существуют вампиры, то, может, и драконы не вымысел? — Кто знает? Наверняка, китайские монахи тоже имеют секреты. Хотя я сильно сомневаюсь, что их секреты такие огромные и огнедышащие, — беззаботно усмехнулся шериф, похлопывая ладонями по карманам штанов в поисках связки ключей. — Легенды можно поделить на две больших категории: на те, которые были созданы, чтобы быть легендами и на те, которые назвали так лишь потому, что большинству не захотелось верить в их правдивость. — Вы производите впечатление умного, опытного и начитанного человека, — вдруг сказал Джеймс, не поднимая тяжёлого взгляда. — Я никогда не сомневался в том, что любое сказанное Вами слово — слово, представляющее закон. Закон… Как что-то правдивое, непоколебимое, не вызывающее никаких сомнений. Но вот… Буквально только что Вы сказали, что бессмертные кровожадные упыри, блестящие на солнце, действительно существуют. И это звучит так, будто… — …Будто старческий маразм начал жрать мой мозг раньше положенного? — с крепкой улыбкой закончил за него шериф Аркетт, когда Джеймс отчего-то прервался; видимо, решив, что позволил себе слишком грубое высказывание, которое в голове звучало менее оскорбительно, чем на языке. — Не стесняйся в выражениях, Джеймс. Я прекрасно знаю, как выгляжу со стороны, говоря такие вещи, и готов к любой твоей реакции. Но хочешь ты этого или нет, — он ловко отпёр ящик в своём столе и небрежно кинул на стол толстую папку в потрёпанной жёлтой корочке. — Всё действительно немного сложнее, чем ты привык думать. Джеймс ничего не ответил. По лицу его было сложно считать какую-нибудь эмоцию. Он сейчас сильно напоминал мальчика, который очень устал слушать несвязные рассказы своего обезумевшего дедушки. Точно, в голубых глазах читались воспоминания: вот он, маленький Джеймс в синем джинсовом комбинезончике с оторванной пуговицей. На дворе начало девяностых годов и редкое знойное солнце, которое не так часто навещает Салем. Его родители уехали на выходные, чтобы побыть наедине и отвлечься от повседневной рутины, оставив сына на своих родителей. Джеймс сидит на ковре в гостиной дедушкиного дома и жужжит, изображая рёв мотора игрушечной машинки в своих руках. Его бабушка на кухне запекает макароны с сыром и строгает зелёный салат, а дедушка, тихо читавший газету в продавленном кресле, вдруг натыкается на какую-то страшную заметку в новостях. И начинает громко, убеждённо твердить что-то о ведьмах или вампирах — о том, что они представляют опасность для человечества. Бабушка выходит из кухни с мокрым полотенцем и даёт дедушке неслабого подзатыльника, веля ему «не пугать ребёнка». А он всё твердит: «Они убили женщину! Убили женщину на сносях!». Ему это показалось совсем странным. Он уверен, что уже лет десять точно не находил в своей голове это воспоминание. И вот оно неожиданно пришло к нему, готовое уже было завалиться в самые недра сознания и никогда оттуда не высовываться. Это всё были сплетни, раздутые заголовками жёлтых газет… Но именно дедушка вдохновил Джеймса стать полицейским. Слишком часто он говорил с маленьким внуком о преступности и величестве несправедливости в опасном кровожадном мире. У Джеймса была самая обычная семья: в меру религиозная и консервативная, в меру открытая новшествам, но помнящая и бережно хранящая историю этого города. Он неоднократно был в музеях и слышал про инквизиции, там родители говорили ему — «будь терпеливым к тем, кто немного отличается от тебя, будь честным и справедливым, имей своё мнение и никогда не поддавайся натискам общественности». Знать историю всегда было почётно. История — кладезь бесценного опыта, огранённого человечеством из грязных руд. Для человека, знающего прошлое, будущее становится светлым. И это естественно. Опыт, накопленный Салемом, напоминал людям о важности образования, являющегося слиянием знания и логики. Джеймс замечательно заучил эту правдивую легенду. Когда был основан Салем, народ, осевший на этих землях, тонул в отчаянии и невежестве. Человечеству как общности было известно о мире не так много, что уж говорить о безграмотных сельчанах? Религия была спасением и лучом света, надежды. Религия была подлинным, неоспоримым знанием. Впрочем, сегодня вера в божественное также несла задачу придать человеческому существованию смысл, рассеять отчаяние и ответить на все вопросы. Однако, в ту пору вера была фанатичной, заполняла пробелы науки, и это имело свои последствия. Эта история началась с двух девочек из приличной семьи. Ни с того, ни с сего, они заболели страшной неизведанной болезнью. Доктора не могли подогнать странные симптомы под известные им диагнозы. Они, девочки, истошно кричали, разрывая горло. Калечили себя, стучась головой о стены, кусая и заламывая собственные руки, катаясь по полу с пеной у рта. Общественность оказалась напугана случаем, которому не могла найти разумное объяснение. И именно тогда, когда логический подход оказывался бессилен, на помощь приходила религия. Мифы, божественность — и противное этому. По народу пошла молва, будто в новый Иерусалим вторглись нечистые силы. Будто сам Дьявол окутал эти земли своими душащими объятиями и просочился в этот мир сквозь невинные души девушек. Так начались первые разговоры о ведьмах, которые скоро повлекли за собой необузданно жестокие убийства. Люди были напуганы, погружаясь в хаос, и искали доступные решения проблемы в попытках искоренить всё, что несёт в себе зло. Они искали посланников дьявола, наславших на родину эту беду, потому что знали, что лукавый, не имеющий плоти и крови, способен действовать лишь чужими руками. Но были ли это дела ведьм? Никаких ведьм не существует и не существовало. Спустя долгие месяцы, ставшие последними для многих, кто показался светскому суду подозрительным, это стало ясно. Девочки были лгуньями или подхватили неизвестную в ту пору ещё болезнь, каких было много. Развязка этой истории была столь прозаична, что вызывала недоумение и оставляла после себя неприятный осадок. Было казнено много дам и даже мужчин. Среди них, несомненно, были лишь невинные и честные горожане. Несчастные бедняки, повитухи и доктора, уважаемые леди Салема — все эти люди были жестоко убиты, обвинённые в колдовстве и служении дьяволу. Хотя оправдать такое количество смертей было невозможно, из этого вышла замечательная поучительная история о том, как невежество порождает трусость, а трусость — жестокость. Как любой ребёнок, Джеймс впитывал в себя всё, что в него старались вложить. Он рос, развивался, образовывался. Составлял свою личность по кусочкам на протяжении всей жизни, хватаясь за лоскутки информации, которую преподносил ему каждый новый день. Социализируясь в обществе, в котором имелись определённые постулаты. И благодаря этим постулатам, Джеймс знал, что верить в мистических тварей — это, как минимум, странно. Даже верил в Бога он по-своему: для Джеймса религия, которую он вероисповедовал, была скорее собирательным образом. Энергией чего-то светлого и дарящего надежду в тёмные времена. Энергией, которой люди присвоили лик для простоты обобщения в своём разуме. Джеймс редко бывал в церкви, не знал наизусть молитв и не вёл бесед со святым отцом. Верил ли он сейчас услышанному хотя бы немного? Нет, точно нет. Он странно поглядел на шерифа, затем плавно опустил взгляд на упавшую на стол папку, в которой спряталась целая кипа бумаг. На первый взгляд, это была самая обычная папка с документами. Но стоило только шерифу раскрыть её ближе к концу, Джеймсу на глаза попался заголовок «Вампиры», и он сразу же отвёл взгляд. — Я вижу здесь другие закладки, — отметил Джеймс наблюдательно, сложив руки на коленях. — О чём рассказано в тех разделах? О ведьмах? Оборотнях? Лохнесском чудовище? — Ты почти угадал. Обо всех них, кроме последнего, — невозмутимо ответил шериф Аркетт, отлично понимая, что Джеймс лишь насмехается. — Несси — неприятность шотландцев, не наша. Очевидно, о Несси шериф говорил не всерьёз. Хотя Джеймсу и показалось, что, уверовав в вампиров, человек обязан придерживаться и других теорий заговора вроде морских чудовищ или зелёных человечков. Это всё вызывало раздражение, а потому, весь вскипячённый, Джеймс не мог просто сидеть и молчать, когда шериф перестал говорить. — Как же так вышло, что только Вы и покойный шериф Кэхилл видели, что эти вампиры не стареют? — недоверчиво спросил Джеймс. — Это проклятый город, сынок. Проклятый город, в котором некоторые знают слишком много способов запутать чужое сознание, — без утайки произнёс Стивен. — Они вечны, а этого отрезка времени с лихвой хватает, чтобы овладеть каким-то влиянием. Кроме того… Раньше круг знающих был пошире. Но новое время диктует новые условия. — Простите меня, шериф, но это бред. И я не стану читать сборник сказок, когда должен заниматься расследованием убийства, — твёрдо выковал Джеймс, ощутив, что слова прошли сквозь невидимый ком в горле. Явно было, он понимал, что нагрубил, и начал стыдиться за это раньше, чем слова слетели с его губ. — С Вашего позволения… — Конечно, иди, — вздохнул шериф Аркетт, решив не давить, дать ему пережить эту мысль и покрепче о ней подумать. — Скоро я представлю тебе специальных агентов, которые будут заниматься расследованием вместе с тобой. — ФБР? — удивлённо спросил Роджерс у самого выхода из кабинета шерифа, и его брови характерно этому удивлению взлетели вверх. — Да, сынок, ФБР. Только не болтай об этом. — усмехнулся шериф Аркетт напоследок.

✝

Гримальд де Годсвен по происхождению являлся испанцем, но этот факт был малоизвестен. Из-за его необъяснимой любви к французской культуре, многие ошибочно полагали, что именно Франция является родиной первородного вампира Гримальда де Годсвена. Хотя Франция была ему приятна лишь по причине величества её монархии и прилегающего к ней светского двора. Это прослеживалось во многом. Помимо неочевидных повседневных мелочей, в именах, которые он дал своим совершенно нефранцузским подчинённым вроде Ноэля Кавелье. Что любопытно, Гримальд и Гилберт — вовсе имена немецкие. Но получены они были от древних создателей, лишь свои фамилии Гримальд и Гилберт, позднее, назвали обществу самостоятельно. А имя, полученное при обращении, менять было кощунственно. Поместье ордена было отстроено в готическом стиле. Его прочные каменные стены и изысканная острота изгибов, подобная острию хищных клыков, не были присущи его родной культуре или культуре Америки. Гримальд де Годсвен создал свой собственный оазис, облик которого был навеян чем-то неопределённым. Всем понемногу, что он когда-то счёл красивым. Явно не тем, что он оставил много веков назад в родных краях — к родине своей Гримальд был так греховно равнодушен, что почти забыл испанский язык. Полы, застеленные породистым мрамором и тёмным деревом, чинно смотрели в панельные потолки. Казалось, будто изнутри поместье было ещё вместительнее, чем оно смотрелось снаружи. Угрюмые крепостные стены, встречающие гостей поместья с лицевой стороны, вмещали в себя кровавые погреба и угодья ведьмы. Само здание, помимо роскошных залов, — душного зала для собраний, изящного зала для балов и строгого зала для судов, — таило в себе бесчисленное количество помещений. Многие из них вполне очевидно назначались для отдыха и восстановления сил, принадлежащие знатным членам ордена. Другие имели бытовое значение. Третьи… Словно оставались частью поместья без какой-либо цели. Либо с целью, утаённой от кого попало. Гейдж обладал достаточно просторной комнатой с крупными стрельчатыми окнами, что шли от пола и вверху увенчивались переплетениями с готичным орнаментом. Окно, у подножия которого стояла роскошная, почти что королевская кровать с особой задумкой насыпанными к изголовью подушками, было полностью застеклено непрозрачным витражом. Никакого определённого рисунка там изображено не было, только аккуратная градация приглушённых оттенков цветов радуги. Что смотрелось и необычно, подчёркивая эксцентричный нрав владельца спальни, и вместе с тем достаточно сдержанно, под стать его положению в обществе. Богатое убранство реставрировалось крайне редко, поскольку поддерживалось в практически идеальном состоянии. Вампирам, прожившим в своём обличии, по меньшей мере, полвека, было всегда приятно возвращаться в место, где всё по-старому. Ещё относительно недавно новизна добавлялась в быт достаточно плавно, но последнее столетие отметилось рекордным количеством научно-технологических прорывов. Поэтому общество и окружающие его атрибуты менялись так стремительно, что крупицы времени слишком ощутимо утекали сквозь пальцы. Иногда Гейдж приезжал в этот дом по внезапному наитию и оставался здесь на какое-то неопределённое время — может, на день или на два, на неделю, на месяц или на год. Это всегда зависело от двух вещей — от обстоятельств и от его самочувствия. Чаще всего надолго он предпочитал не задерживаться, поскольку ощущал себя не на месте в окружении хозяев дома — Гримальда и Гилберта. Основную часть своей жизни он провёл в разных точках Салема. Он покупал и продавал жильё, приобретая себе дома или квартиры, соответствующие моде сегодняшних дней. Были в ордене Клыков замечены весьма молодые вампиры, которым нравилось косить под возрастных: облачаться в старомодные камзолы и неумело перенимать аристократическую стать. Были и настоящие староверы, которые не желали кем-то казаться, а следовали обычаям, полученным в далёком прошлом. А Гейдж считал, что должен следовать течению и меняться вместе с новыми веяниями. Ведь столетиями жить по давно устаревшим порядкам, в его понимании, было смертельно скучно. Может, поначалу он был несколько скептично настроен к переменам, но ему очень скоро пришло на мысль, что вечная жизнь бессмысленна, будучи однообразной. Каждый имел право на свою собственную точку зрения — упёрто жить в новом мире по старым порядкам или распахивать душу для изменений. В каком-то смысле жадное следование за модой было такой же причудой бессмертия, как и отчаянные попытки удержать крупицы прошлого в руках. Но ему было приятно менять обстановку, позволяя себе прочувствовать ритм эпохи, которая плавно сменила предыдущую. Также приятно, как и временами позволять себе, всё-таки, возвратиться в прошлое. Пожить в тех годах, которые давно уже не вернуть. Первозданный вид помещения, сохранившийся с последнего ремонта — несомненно, огромное достоинство. Для того существовали и музеи. Ведь всякому мудрому уму было известно: будущего не существует без прошлого. И вместо того, чтобы наотрез отказываться от чего-то одного, следует сбалансировать и то, и другое. Но были в стремлении удержать старину и свои недостатки, о которых Гейдж задумался только тогда, когда распахнул шкаф после жаркой схватки с Лабарром. Никаких скелетов, но скромный букет костюмов, давно вышедших из моды. Что бы постояльцы ни оставляли в этих шкафах, слуги бережно обхаживали. Так что это старьё было хорошенько отстирано и накрахмалено. Гейдж тяжко вздохнул, вытащив из шкафа неестественно длинные бледно-жёлтые клетчатые штаны и белую рубашку. Самое нейтральное из обнаруженного. Последним делом взгляд упал на классические диско-туфли на деревянной платформе, и это заставило Гейджа улыбнуться со странной ностальгией — в восьмидесятых было славно. Его и впрямь давненько не было в собственных покоях поместья. Он даже несколько изумился, осознав, что порядка тридцати лет не открывал этот шкаф. Ведь в здешней постели он засыпал нередко, оказываясь страшно пьяным после торжественных балов. Но диско-туфли на деревянной платформе!.. Разумеется, он это не наденет. Его обувь, к большому счастью, сильно не пострадала и без лишних капризов позволила владельцу привести себя в надлежащее состояние салфеткой и обувным воском. — Вас двоих невозможно вытащить из детского возраста, — сказал Ноэль, вошедший в комнату после короткого стука. — Превратности обращения в возрасте уязвимости лобных долей. — Не стоит, Ноэль, — деликатно оборвал Гейдж, не желая выслушивать подобных заявлений. — Форест первым начал фамильярничать. — О том и речь. Перекладывать вину на другого — сугубо детское пристрастие, — всё же высказался Ноэль, плавно опустившись в кресло и сложив ладони в замок. — К слову, о фамильярах… — Не было в моей речи слов о фамильярах, — умело проигнорировав дельное замечание, сказал Гейдж, пока за зеркалом расправлял на себе давно уже не ношенную рубашку, чудом не ставшую обеденным деликатесом моли. Гейдж расстроился, поскольку от, мало того, выцветшей рубашки исходил весьма заметный затхлый душок, говорящий о неприличной старости ткани. — Научись грамотно использовать словоформы, я подожду. Времени у меня всяко больше, чем у этой рубашки, пропахшей тоской и пенсионными отчислениями… — Ты даёшь мне больно много советов, будучи младше меня почти на два века, — Ноэль по-доброму прищурился, с живым интересом наблюдая за тем, как растёт недовольство Гейджа по мере его пребывания в вонючей рубашке. — Я поручу слуге, чтобы принёс тебе свежую одежду. Хотя, возможно, и не стоит. Может, это бы заставило тебя задуматься о том, что валяться в земле при новообращённых и отрывать союзникам руки — неэтично. В любом случае, сейчас тебе это простительно, поскольку твоя голова в ближайшее время будет занята другими, более важными делами. А со словоформами у меня всё в порядке. Мне ведь нужно как-то сообщить, что делом заинтересовались ведьмы. — Так скоро? — Гейдж обернулся на него через плечо и аккуратно выгнул брови. — Ты не выходил за порог, Ноэль. — Век технологий, — напомнил Кавелье-старший, нарисовав на лице ухмылку. — Тебе ли об этом не помнить? Ведь именно ты настоял на том, чтобы я обучился использовать сотовый. — Давай без нежных предисловий. Иначе я начну припоминать все твои сомнительные оправдания, которые слышу, когда спрашиваю, почему ты снова колотишься в мою дверь вместо того, чтобы оставить сообщение, — цокнув языком, Гейдж развернулся к собеседнику всем корпусом, сложил руки на груди и продемонстрировал тяжёлый хмурый взгляд. — Я сделаю вид, что обрадован тем, что ведьмы отреагировали так скоро. Чем это чревато? — Боюсь, что пока вы мерились своими… Способностями, — Ноэль противно улыбнулся и двусмысленно кашлянул в кулак. — И ведьмы, и оборотни изъявили острое желание принять участие в поиске вампирши. Каждая сторона пришлёт своего представителя для расследования. Смертные также желают подключиться и настаивают на том, чтобы стать ведущей стороной операции. Аргументируют они это тем, что убили их человека, а значит, им и вести дело. — Вздор. — сухо прокомментировал Гейдж и отвернулся обратно к зеркалу, стараясь примерить пиджак для усложнения своего не слишком внушительного образа. Пиджак совершенно не пошёл, и это вызвало лёгкое разочарование. После таких-то новостей. Да и, может, выглядело неплохо. Но с жёлтыми штанами кроя восьмидесятых годов прошлого века вряд ли можно было здесь и сейчас сочинить достаточно респектабельный наряд для сотрудничества с ведьмами, оборотнями и людьми одновременно. Если такой наряд вообще мог существовать. — Вздор или нет, а вашего с Форестом визита ожидают в полицейском участке. — смиренно доложил Ноэль. — Ты позволил им? — бросив намерение облагородить свой внешний вид, Гейдж молниеносно возник перед Ноэлем и навис над ним грозовой тучей. Вцепился пальцами в подлокотники так, что Ноэль ощутил, как кресло под давлением наклоняется назад. — Я не уверен, что мы способны возразить, — мягко вымолвил Ноэль и плавно опустил ладонь на грудь Кавелье-младшего, чтобы показать Гейджу, что его недовольство давит слишком сильно. — Эта вампирша не из наших. Вероятно, её саму недавно обратили. Так что полицейское расследование уместно, чтобы выследить недобросовестных преступников. — Это немыслимо, Ноэль, — твёрдо высказался Гейдж и нехотя дистанцировался. В нём взыграло переживание, выразившее себя через злость. — Я вполне могу себе представить сотрудничество с ведьмами. Я готов смириться с душком псины возле себя, так как оборотни не виноваты, что кажутся мне очень вонючими. Но скажи мне, Ноэль, ты серьёзно не смог поспорить с людьми? Это же опасно, чёрт возьми. Несколько людей в форме против голодного вампира, которому чужды законы и принципы! Они что, смертники? Ибо им, людям, проще сразу выпить яду и лечь в гроб, если они решили, что способны одолеть свирепого вампира. Так хотя бы меньше мучений на их долю выпадет. В наше время они даже молитвой защититься ведь не смогут, Господь с каждым днём всё дальше от людей. — Ты знаешь, каковы они, люди, — с хрипотцой отсмеялся Ноэль, опустив руку на подлокотник, а другой поддев подбородок и уставившись на Гейджа странно весёлыми глазами. — Быть может, Томми, ты начинаешь забывать, что тоже когда-то был человеком? — Я более не Томми, — особенно холодно поправил Гейдж, и тёплый тембр голоса его оттенился этой абсолютной хмуростью. — Разве тебе самому неясно, насколько это глупая и опасная затея? Самое идиотское, что могут сделать люди, желая не допустить большего количества жертв — взять на себя это дело. Вместо того, чтобы бросить все силы на решение проблемы, мы вынуждены будем озаботиться сохранностью жизней полицейских. Когда-то я был человеком, это так. Но на этого человека напали вампиры, и они убили его, а он не смог даже попытаться противостоять этому. Теперь я сам вампир, и я способен противостоять другому вампиру, они — нет. А Томми — лишь коротенький абзац в длинной истории Салема, и абзац этот остался далеко позади, в самом начале книги. Так что брось эти сентиментальные напоминания. — Метафорично, Гейдж. А я прошу тебя зреть в саму суть, — осторожно отколол Ноэль, потешаясь чужой серьёзностью. — Сколько бы страниц мы не перелистнули, из памяти не сотрётся косой очерк минувших дней. Люди глупо, отчаянно бесстрашны и особенно рвутся взять под свой контроль всё, в схватке с чем имеют совершенно проигрышное положение. Быть может, теперь ты другое существо. Не так важны сантименты, господин Кавелье. Однако, давай теперь вспомним, каков был несчастный Томас Скелтон, несправедливо забытый на первых страницах истории Салема. И почему тебе так важно вспомнить, что Томасом Скелтаном был ты.

September, 1692

Мрачное утро бесшумно взошло по горизонту, заволочённому туманом. От края земли он прорезался сквозь лесные дебри и стелился по водной глади холодного массачусетского залива. В объятьях молочной дымки тонули мачты пришвартованного к берегу торгового корабля, с которого опрометью выпрыгнул чёрный кот, преследующий жирную крысу. В этот ранний час город был разбужен тревожным кличем колокола, что донёсся с главной площади. — Жители Салема! Не смыкайте очи, не затыкайте уши! Ибо всякого, кто отрекается от своего морального долга, покарает Господь за самолюбие и равнодушие! Выходите, отцы и сыны! Выходите, матери и дочери! Сотворите со мною правосудие над ведьмой! Докажите, что верны своему Господу Богу! Вокруг эшафота собирался обеспокоенный народ. На помосте перед толпой возвышался тонкий мужчина с седой бородой. И облачённый в тёмные рясы, в пучине тумана он выглядел столь тщедушно, будто являл собой самого жнеца смерти. Под его мнимой косой склонилась заплаканная молодая девушка с большими сапфировыми глазами. Над ней рогатыми тенями стояло двое крепких мужчин. Они прочно держали её с обеих сторон, и казалось, будто их медвежьи лапы способны сломать хрупкие девичьи плечи в любую секунду. — …В эти тяжёлые времена мы вынуждены слишком часто разочаровываться в наших близких! И прямо сейчас среди невинных горожан, собравшихся здесь засвидетельствовать суд над ведьмой, прячутся верные слуги дьявола! Взволнованные словами инквизитора, люди стали оглядываться друг на друга и встревоженно шептаться. Теперь они все подозревали в ближнем предателя и готовы были ополчиться против соседей, лишь бы сберечь себя и свою семью. Преподобный Скелтон собрал глазами урожаи своих речей, неприязненно поджал сухие морщинистые губы и снова завёл громогласный монолог. Толпа умолкла, поддавшись течению его слов. Он был худ и бледен, но в его жилистых руках по-прежнему была сосредоточена властная сила над человеческими умами. — Взгляните на ведьму, чью казнь пришли узреть! Все мы знали Энн Хилер! Наши дочери и сыновья резвились с нею, будучи детьми. По субботам мы стояли с ней в одной очереди на рынке, покупая хлеб, а по воскресеньям здоровались с ней возле церкви, собираясь на службу!.. Горожане млели от испуга. Ещё недавно об Энн говорили, как об одной из самых первых красавиц Салема, а сегодня люди покидали свои дома, чтобы увидеть, как она будет убита во имя справедливости. Теперь матери, которые раньше настоятельно советовали молодым сыновьям присмотреться к кроткой красавице, были убеждены, что красота Энн Хилер — дьявольский дар, а не божий. Кто ещё из давних знакомых предаст свой народ, пополнив полк лукавого? Молва, полная осуждения, шёпотом поползла по рядам. В этих рядах затерялось трое взрослых мужчин, что явно были неместными. Статные, наряженные и равнодушные к тёмному жребию Салема, они сильно отличались от остальных. Стоя подле друг друга, они безразлично следили за судом, и лица их оставались отчуждёнными, пока преподобный Скелтон продолжал заражать головы зрителей своими строгими убеждениями. — …Салем стал цитаделью греховных деяний! Святое пристанище, которое наши отцы основали в надежде на новую жизнь! Что сказал бы Конант, стань ему известно, каким теперь сделался Салем? — громогласно продолжил инквизитор, свысока оглядывая своих замерших в исступлении слушателей. — Я наставлю на путь истинный каждого грешника, а всякого, кому неугодно будет подчиниться, предам адскому пламени! Не ведающие чести, не ищущие искупления, вы, все до едина, сгорите раньше, чем пустите по миру наш народ! Ведьмы… Они так верны своему тёмному владыке, что не способны покаяться в собственных деяниях. И что же мне остаётся? Снести их головы на плаху! Охота будет продолжаться до тех пор, пока не станет повешена последняя ведьма, помяните моё слово! Господь благословит меня на эту кровь, и лучше уж я повешу десять невиновных, чем сохраню жизнь одной ведьме! Скелтон активно жестикулировал, пышные рукава ряс вздымались в воздухе, делая его похожим на ворона. Он с ненавистью сжал челюсти, когда его глаза коснулись осуждённой. Скелтон всё это время говорил о ней, но, казалось, только сейчас заметил её саму. — Энн Хилер, я даю тебе последний шанс покаяться перед всеми нами. Сознайся в своих деяниях. Сознайся в ворожбе и проклятиях, что наслала на благочестивых жителей Салема. И тогда, быть может, не я, но Господь смилуется над тобой… — Я не ведьма! Прошу вас… Подавленные слезами, её слова улетели в пустоту. Преподобный Скелтон сделал вид, будто Энн Хилер решила промолчать. Он снова обратился к толпе. — Всякая ведьма будет лгать вам… Всякая ведьма скажет, будто её оклеветали. Покуда мертвы для ведьмы добродетель и чистота слова! Они несут раздор и хаос, они учиняют путаницы и подменяют истины. Не верьте им! Мы с судьёй Хаторном заклинаем вас: не верьте ведьме, не впускайте ведьму в свой дом! Преподобный Скелтон взмахнул рукой, и солдаты грубо подтолкнули Энн Хилер вперёд. Он перехватил тонкую девичью шею морщинистой ладонью и накинул на неё распущенную петлю. Речь Ричарда Скелтона была победоносной, и к нынешнему моменту уже никто не сомневался в том, что Энн Хилер достойна предаться адскому пламени. Пускай некоторые напряжённо молчали, другие в это время неистово скандировали, требуя для ведьмы скорейшего повешения. И в этом истошном кличе народа затухали всякие мольбы осуждённой Энн Хилер помиловать её. Церемония казни неотвратимо близилась к кульминационному моменту. — Нет! — оглушительно воскликнул чей-то голос вместе с тем, как хлипкие ступени помоста затряслись от торопливых шагов. — Этому не бывать! Тогда, когда преподобный Скелтон уже затягивал петлю, готовый в любую секунду вздёрнуть Энн Хилер, а толпа затаённо наблюдала за процессией, всё вдруг переменилось. Стук тяжёлых кожаных сапог раздался как бой набата, заставляя всех замереть и замолчать. Бесстрашно вбежав на эшафот в самый разгар проведения казни, горожанам явил себя тот, о ком прежде только таинственно шептались. Кареглазый вихрастый юноша в потёртых коричневых брюках и холщовой рубашке замер у самого края сцены, грудь его натужно вздымалась, словно он бежал по лесу не меньше мили, чтобы успеть сорвать казнь. Так и было: сегодня в пять утра повозка с Томасом Скелтоном была отправлена из Салема. Ричард предусмотрительно попросил о нём в бостонском университете. Он спланировал всё так, что следующие несколько лет Томас должен был обучаться вдали от гонений ведьм и своей проклятой невесты. Однако, похоже, что извозчик не только проболтался Томасу о намеченной казни, но и не смог удержать его от побега. Ричард был неприятно шокирован. — Томас… Какого… — ошарашенно прошептал преподобный Ричард Скелтон, крепче сжав в кулаке верёвку, которую только собирался потянуть. — Бог тебе судья, Томас, если ступишь ещё хоть шаг против моей воли! Тебя не должно здесь быть! Вместе с пальцами сжались и его тонкие губы, полные неудовольствия. Теперь доныне прочно стоявший на ногах Ричард Скелтон выглядел подорванным. Выглядел так, словно сбылось наихудшее из того, чего он надеялся избежать. Впрочем, объяснений к его реакции не требовалось. Все горожане замечательно знали, что юноша по имени Томас — сын преподобного Скелтона. И жених Энн Хилер. Пожалуй, именно поэтому его имя таяло в ропоте неугомонной толпы ещё до того, как он изволил появиться. Всем было интересно, что окажется сильнее в его сердце — отцовская воля или любовь к будущей жене. — Я не позволю тебе сделать это! — строптиво ответил Томас. — Бог здесь не при чём, отец! Он дал ей жизнь, и он её отнимет! Не ты, не Хаторн, не ваш паршивый суд! — Как ты смеешь… — прошептал преподобный Скелтон, заострив взгляд на сыне. — Господь творит правосудие моими руками! Под эшафотом послышались изумлённые вздохи. Томас Скелтон всегда был гордостью своего отца. Покорный, усердный, честный и ответственный, он никогда не лгал, не перечил старшим и не подвергал сомнениям законы, по которым жила община. Томас зубрил священные писания, с головой погружался в молитвы и послушно принимал наказания. Своего единственного сына преподобный Скелтон воспитывал кнутом без пряника, и Томас никогда не знал другой жизни, кроме погони за милостью отца и Всевышнего. Никто не ожидал, что Томас посмеет не только выбежать на плаху посреди суда, но ещё и прилюдно возразить своему отцу. Но Томас был настроен решительно. — Правосудие? Очнитесь! — смело воскликнул Томас, крепко сжав руки в кулаки. — Хрупкая, точно первая примула после сошедшего с почвы снега, она стоит на глазах у всего города в исподнем. Униженная, сломленная, вся в слезах. Её, нежную, маленькую, загнанную в угол лань, держат под руки двое огромных солдатов, вырезавших племена индейцев на северо-востоке. Так, будто она способна навредить хоть кому-нибудь! Вам должно быть стыдно! Люди снова зашептались. Казалось, Томасу удалось пошатнуть их крепкие убеждения, когда они снова взглянули на хрупкую Энн Хилер, чьи тонкие руки, заломленные за спину, продолжали удерживать солдаты. Преподобный Скелтон закипал от злости, пока Томас делал медленные, но уверенные шаги по эшафоту. — Томми, помоги мне! Я не виновата! Я не хочу умирать! — беспомощно взмолилась Энн, завладев мимолётной надеждой на спасение. — Пожалуйста, Томми, сделай что-нибудь! В раннем детстве они, как и полагает, не замечали друг друга, интересуясь разными вещами. Когда в город пришла чума, забравшая из жизней Томаса и Энн важных людей, они сдружились и стали поддерживать друг друга. Томми начал засматриваться на Энн, кажется, примерно в возрасте тринадцати лет. Тогда преподобный Скелтон был особенно внимателен к тому, чтобы никакие девчонки не отвлекали Томаса от учёбы и от Господа. Потому что знал, как легко юноши окунаются в распутство. Но позднее, когда Томасу стало двадцать и наступило время заводить семью, Ричард Скелтон не увидел ничего плохого в том, что его сын изъявил желание жениться на Энн. Энн была видной девушкой из приличной семьи, отец её был знатным лекарем, а мать — завидной домохозяйкой, у которой не выросла бы бестолковая, ленивая дочь. Энн с детства была обучена ведению быта и рукоделию, целомудренности, чести и верности Богу. Словом, она была идеальной невестой для Томаса — так считал Ричард Скелтон, пока охота на ведьм не сорвала со лжецов маски. Конечно же, он не мог допустить, чтобы его сын женился на ведьме. Это означало бы поражение, и более того, преподобный Скелтон знал — сопротивление, оказанное Томасом — ничто иное, как действие ведьминских чар. Его принципы пошатнулись, сознание встало вверх тормашками, и он готов был идти против всех, лишь бы ублажить волю ведьмы, одержавшей над ним верх. Этого нельзя было так оставлять. Именно поэтому Ричард попытался срочно отправить Томаса в Бостон за учёной степенью — хотя тот уже был вполне неплохо образован. Он надеялся выслать письмо о гибели Энн тогда, когда Томас уже не смог бы наделать глупостей. Но все планы обернулись крахом. Томас снова поддался её жалобному зову, он ринулся к Энн и попытался выхватить верёвку из отцовских рук, чтобы её ослабить. Преподобный Скелтон грубо отпихнул его в сторону, и Томас, пошатнувшись, едва сумел устоять на ногах. Пока он искал точку опоры, преподобный заслонил Энн Хилер своей спиной, чтобы не позволить Томми подобраться к ней также, как и Энн — к нему. — Что ты творишь, глупец? — едко выплюнул преподобный Скелтон и снова с силой пихнул Томаса в плечо, пытаясь показать свой авторитет. — Она околдовала тебя, а ты и рад разгромить всё на своём пути, лишь бы угодить ей! Она ведьма, Томас, ей верить нельзя! — Она не ведьма! — настойчиво повторил Томас, не слыша никаких слов вокруг себя. Ему заложило уши, а разум воспринимал одну лишь мысль — он должен был помочь Энн ценой своей жизни. — Ведьм не существует! Букет трав в её комнате ещё ни о чём не говорит, увлечение лечебным делом не должно караться смертью! — Лечебным делом… Неужели? Тогда… Как тебе это?! — переполняясь гневом от чувства унижения собственным сыном, преподобный отступил от Энн и резко задрал полы её юбки. Толпа вскрикнула, Томас — затрясся от ярости, а преподобный невозмутимо ткнул пальцем в тёмное пятно на белоснежной коже бедра Энн Хилер. — Как ты смеешь опорочить её?! — Томас тут же вырвал из хватки отца ткани юбки, желая прикрыть оголившиеся ноги своей возлюбленной. — Опорочить? Она, как и любая ведьма, возлежала с самим дьяволом, а значит, не сохранила себя до вашей свадьбы. Мисс Энн Хилер и есть порок воплоти! — вскрикнул преподобный Скелтон, уже не зная, как вразумить своего озверевшего сына. — Ей не носить не только фамилии Скелтон, но и собственной головы! — Замолчи! — грубо велел Томас, чем окончательно ошарашил отца. — Твои слова пусты как стеклянная банка! Почему россыпь веснушек на моём лице — поцелуи солнца, дарованные Господом, а её родимое пятно — сатанинская метка? Вы принимаете за правду лишь то, что вам удобно! — Довольно! Судья Хаторн вынес приговор, а я привожу его в исполнение. Своим дерзким поведением ты уже ничего не порешаешь, так что сейчас же уходи прочь и перестань меня позорить! — на взводе выдал Скелтон-старший, вцепившись в плечи Томаса в попытках вытолкать его с помоста. — Я не уйду без Энн! — бросил Томас ему в лицо, отчаянно сопротивляясь давлению. — Пускай так, я готов передать её в твои руки, Томас. Но только после того, как она провисит в петле три дня, и дьяволы утащат её душу в ад. Вашему союзу не бывать, — непреклонно процедил преподобный, нахмурив седые брови. — Ты должен быть моей опорой. Ежели не можешь этого, тогда убирайся прочь и не будь хотя бы препятствием! — Ты глуп и умрёшь в одиночестве, — повышая ставки в колкости оскорблений, прошептал ему Томас. Он уже совсем не думал о том, что говорит отцу. Им будто взаправду овладела потусторонняя сила, с которой он не хотел и не мог бороться. — Я не буду опорой тому, кто рушит мою жизнь, моё счастье! Тебе было плевать, когда я говорил, что люблю её. — Исчезни, Томас. Ты не сын мне больше, коли предал меня и всё, чему учил тебя Бог, — уничтоженный его ранящими словами, преподобный схватил Томми за волосы, прочно сжал их и столкнул его лоб со своим. — Неблагодарный ты щенок, и девка твоя — шлюха Люцифера. Я убью её, хочешь ты того или нет. Но если ты пойдёшь за ней — гореть тебе в аду, ведь она идёт по тропе ночи. Против люда всего, против святости. Будет слишком поздно, когда ты поймёшь, что нет ничего светлого и чистого в вашей любви! От услышанного Томасу заложило уши, застелило глаза. С каждым новым словом они ранили друг друга всё фатальнее, оставляя невидимые шрамы на сердцах. Теперь они были не семьёй, соперниками. И ссора их вывела обоих на тропу войны, где впору было вооружаться. Его отец был жесток и бескомпромиссен, его воля гнула дубы и горы. Томми Скелтон никогда бы так не поступил. Но в его руке вдруг блеснуло лезвие охотничьего ножа, которым он, не раздумывая, полоснул схватившую его руку. Кровь окропила его бледную рубашку и полилась на деревянные доски. Преподобный Скелтон зашипел, отпрянул от сына и широко распахнул глаза, будучи не в силах поверить, что Томми, его Томми только что сделал это. Он едва сумел затолкать обратно в горло проклятья, которыми хотел осыпать Томаса. Схватившись за раненую руку, преподобный Скелтон жевал морщинистые губы и впервые не знал, что может и должен сказать. Казалось, Томми хотел поделиться с ним болью, которую испытывал сам. Но скоро стало ясно, что это предательство, похоже, было запланировано изначально — только вот Томас до сих пор не знал, хватит ли ему смелости. Томаса поглотило странное чувство. Резкий прилив адреналина, который сам он не мог описать словами. Неровно дыша, изнемогая от переполнившей нутро ярости, Томас прошёлся по залитому кровью настилу и смело посмотрел в лицо напуганной толпе. Даже солдаты замерли, растерявшись. — Охота на ведьм. Вы все сошли с ума, готовые перегрызть друг другу глотки! Эти доски… — безоговорочно завладев вниманием публики, Томас показательно топнул ботинком по скрипучему деревянному настилу и сделал бойкий выпад вперёд. — Впитали несметное количество невинной крови! И только сейчас по эшафоту течёт кровь истинного убийцы, пролитая мной! Того, чья рука причастна ко всем неоправданным смертям, отобравшим у нас по меньшей мере уже пятерых человек, никто из которых не являлся ведьмой! Томас вознёс над собой окровавленный нож, с которого капала кровь его отца. Люди замерли в исступлении, и Томас, ловко развернувшись, разрезал петлю, что сдерживала его возлюбленную. Пожалуй, его выход был триумфальным от начала до конца. Но не имел ни единого шанса на победу. — Этот парень сумасшедший… — покачав головой и пригладив густую вороную бороду, прошептал один из городских мужчин. — Не имея при себе ничего страшнее ножа, лезет прерывать судебный процесс и толкать горячие речи на плахе… — Это крайне занятно… — усмехнулся его компаньон, что стоял посредине. Наблюдая за тем, как солдаты под громогласный голос преподобного подавляют мятеж, мужчина поправил белоснежные перчатки на своих ладонях и сделал шаг назад в попытке вырулить из центра толпы. — Идёмте, господа. Вид крови пастора меня… Чересчур приятно волнует. Местные охотно расступались перед богатыми аристократами, освобождая их из людского кольца, сомкнувшегося возле места казни. Сами они, как зомбированные, продолжали смотреть за уродливым спектаклем, который показывал эшафот. Право, там никогда не бывало ничего красивого и приятного. Но местный люд был далёк от изысканных театров с роскошными партерами, вином и светским обсуждением литературных сюжетов. Пуритане жили просто и скромно. Их дома были лишены богатого убранства, шкафы не ломились от шёлковых платьев, а столы — от деликатесных блюд, которые под конец вечера скармливали псам. Так и головы их были заняты грубым трудом и насилием, а не искусством и науками. Они считали, что ограждают себя от греха, отказываясь от расточительного образа жизни. Впрочем, жестокие казни оставались диковинным представлением и в высшем обществе. Но выглядело это достаточно контрастно. — Вынужден признать, господа, я в восторге от ярого пуританского нрава. Столпились, точно безмозглые болванчики, поглядеть, как одного из них убьют! Глупые ведомые пешки. Такими очень хорошо управлять, но очень страшно. Ведь, безумные, все вместе они могли бы сотворить множество ужасных вещей… — впечатлённо вещал мужчина в белых перчатках, шагая прочь от эшафота. — Вы гляньте! Салем пуст, все толпятся подле виселицы! Как вам это нравится? — Признаться, от этих земель другого духа я и не ждал… — ответил его компаньон, поправляя изумрудный жилет на белой рубашке. — Нонсенс, — затянул первый с неестественно длинной улыбкой. Он вышел вперёд, к лесу, расправил руки, точно орлиные крылья и танцевальным пируэтом развернулся к своим спутникам. — Какова ирония, господа! Сын преподобного порезал его как перепела, пока тот казнил ведьму! Разве это не чудесно? — Мне неясно Ваше воодушевление, господин де Годсвен. — кашлянул второй, пока третий, густобровый и одетый в бордовое пальто, продолжал молча следовать за ними. — Ноэль, разуй глаза! Томас Скелтон — наследник преподобного. Будущий проповедник салемской паствы. Он должен жечь ведьм рука об руку со своим папашей, но он полон неверия и жажды мести! Молодая, горячая кровь — жутко сладкая на вкус, должно быть, — и охотничий нож — всё, что есть при нём. Он думает, будто идёт против всех, а потому ему не хватает смелости всадить нож прямо в сердце своему обидчику. И какова же удача, — де Годсвен продолжал идти спиной к лесу, улыбаясь своим слушателям всё шире. — В этой жалкой деревушке появились те, кто способен помочь ему. Ведь мы… Мы тоже против казней, точно как и эта бедная, одинокая душа! Нам непременно стоит объединить усилия. Ох, как же замечательно мы возвратились в Салем спустя столько десятилетий! Здесь всегда жарко и по-родному попахивает жареной ведьмой! — Глупо, — наконец заговорил третий из них, который носил имя Гилберт фон Лабарр. — Глупо прельщать это юное недоразумение честью стать одним из нас. Наши цели не едины, господин де Годсвен. Им управляет отроческий дух бунтарства, блуд, который очень скоро погасят закон и церковь. В то время как мы возвратились в Салем, дабы снискать власти и подчинения, мой господин. — А я вынужден признать, эта мысль дельная. И я знаю, как ей стоит развиваться, — вдруг передумал Ноэль и вслед за своим господином воодушевился. Не став, правда, пускаться с ним под руку в странный вальс. — Разве нам важно, что движет юным мистером Скелтоном, ежели его действия нам на руку? Мы у местных не в почёте. Нужно действовать через одного из них. Что убедит народ в правдивости произнесённых слов, как не уста пастора? Ричард Скелтон стар и не поступится своих верований, однако… Его наследник может быть нам полезен, если мы поможем ему отодвинуть отца от церковной кафедры. Нам необходимо действовать незамедлительно, ведь ведьмы уже выполнили свою часть договора, — припомнив об этом, Ноэль машинально потёр свой зачарованный перстень с крупным изумрудом. — А мы не хотим снова с ними конфликтовать. — Верно. Верно, Ноэль! — активно закивал Гримальд, несказанно обрадовавшись тому, что его мысль достигла цели. — Такое золото нельзя пустить на чайный сервиз, из него непременно стоит ковать прелестный перстень! А как перстень станет мал… Избавимся от него, Гилберт. — Однако, господа, — вновь возразил Гилберт. — Вынужден напомнить, как минутами ранее скверно этот юноша обошёлся с собственным отцом на глазах у всего народа. Будет ли он покорен нам, если одарить его вампирской силой? Не рискуем ли мы лишь сильнее усугубить ситуацию? Ведь с дырявой тарелки не отобедаешь и разу. — Разумеется, он будет нам покорен, — Гримальд с хитрым прищуром уставился на Гилберта и улыбнулся ещё шире, хотя, казалось, что это уже вовсе невозможно. — Точно Принцесса, гончая Ноэля, с которой он когда-то прибыл на эти земли. Помните ли гончую Ноэля? Чудеснейшая была псина! Жаль сдохла быстро, — Гримальд вдруг резко перестал улыбаться, поочерёдно посмотрел на своих спутников, пометив, как Ноэль печально поджал губы, вспомнив о собаке, которая когда-то у него была. — Мальчишка будет не хуже служить нам, ежели именно ты, Гилберт, испробуешь его крови. Занятый трогательными воспоминаниями о гончей с королевского двора, Ноэль даже не расслышал в словах Гримальда того, что фон Лабарра страшно сбило с толку. Гримальд же, точно поставив сопернику шах и мат в шахматах, улыбался и выжидал следующего хода, который сделает Гилберт. — Что Вы имеете в виду, мой темнейший господин? — стушевавшись, Гилберт всё же удержал на лице должную стать. Гримальд притормозил точно в тот момент, когда в футе от его спины оказалось лесное дерево, и притворно расхохотался, схватившись руками за живот. — Ты смешон как королевский шут! — прыснул он шумно, сбив с толку Ноэля и страшно испугав Гилберта. Казалось, тот безрадостно вспоминал гончую по кличке Принцесса — Гилберт терпеть не мог собак, и он же тайком расправился с питомицей Ноэля. Но, на самом деле, озадачен он был по совершенно иной причине. — Алонсо Кабрера! Мой земляк, верный друг, отважный пикинёр. Твоя жена принесла в подоле от соседа. Помнишь? Выносила сына от простого пекаря, пока ты воевал! Будь ты проклят, ежели полагаешь, будто можешь хранить от меня какие-нибудь тайны! Я знаю о тебе всё, и вот… Вот почему именно я веду наше славное судно, а ты лишь покорно стоишь за моей спиной! Ты всегда был и будешь моим подчинённым, потому что я… Я, Гилберт, всегда опережаю тебя на шаг. Гилберт уязвлённо поджал губы и повинно повесил голову. Ноэль в недоумении посмотрел сперва на Гримальда, затем на фон Лабарра. Сейчас они говорили о чём-то, что было ему неведомо. — Томми!.. Не покидай меня, Томми! — бросаясь в слёзы и вместе с тем теряя веру в своё спасение, кричала Энн. — Прости… Прости меня, милая! Я люблю тебя! И всегда буду любить! — отчаянно пытаясь вырваться из хватки солдатов, отвечал ей Томас. Двое служителей закона схватили Томаса Скелтона и по приказу судьи бросили его за решётку под эшафотом. Его смелая попытка помешать повешению Энн Хилер не удалась. Приговор привели в исполнение, а Томасу оставалось только смотреть на испражнившийся труп невесты через холодные прутья уличной тюрьмы.

Nowadays

При столкновении с неприятными воспоминаниями Гейдж поморщился и потёр виски, словно его настигла лёгкая мигрень. Что странно, он до сих пор помнил лицо Энн Хилер как наяву, хотя с тех пор минуло несколько веков. Пускай она уже давно была ему безразлична вопреки последнему обещанию любить её до конца своих дней. Но одно только упоминание тех событий заставляло Гейджа чувствовать себя так неуютно, будто ему не напомнили о пережитом прошлом, а предсказали тёмное будущее, которое ещё только предстояло пережить. Возле уютного кресла с фиолетовой обивкой, в котором расположился Ноэль, стоял серебряный сервировочный столик на крупных колёсиках. На этом столике Гейдж оставил бутылку красного вина и полупустой бокал, который поместился в его руку с особенным изяществом. После откровений Ноэля комната погрузилась в молчание, и Гейджу требовалось несколько глотков спиртного, чтобы переварить эту жёсткую, пережаренную духовную пищу. Коллекционирование вина было одним из увлечений Гейджа. Он уже не смог бы назвать момент, когда начал медленно превращаться из любителя выпить в тонкого ценителя изысканных спиртных напитков. Но сегодня это было и не важно. Сейчас Гейдж пил не для того, чтобы раскрыть на языке изящные вкусовые сочетания. Скорее для того, чтобы успокоить свои нервы, поправить виляющие мысли. В рассказе Ноэля Гейдж впервые увидел те события со стороны. Узнал что-то, чего прежде не знал. Ноэль рассказал Гейджу, как тот был замечен ими — как они покинули казнь, чтобы сочинить коварный план по его похищению. Причина их визита не была секретна — в то время по всей восточной Америке прошлись слухи о вспышке ведьмовства, случившейся в Салеме. В Бостоне велели прекратить эти казни; Гримальд де Годсвен и его свита имели сильное положение, их дипломатической поездке в Салем препятствовать не стали. Уже на месте они безошибочно выявили ведьм и обратились к ним с предложением сделки. Гейдж уже давно знал, что вампирам потребовалось его положение среди горожан. Он всё это пережил. Тем не менее, до сих пор Гейджу не доводилось слышать истории о том, как вампиры обсуждали план его похищения. И кое-что в словах Ноэля его сильно заинтересовало. Теперь Гейджа обуздали сомнения. Он подошёл к окну, развернувшись к Ноэлю спиной, и задумчиво покачал в руке бокал, который придерживал за ножку тремя пальцами. Ноэль прекрасно понимал, что именно заставило Гейджа глубоко погрузиться в размышления. Далеко не всем вампирам выпадала удача стать обладателями особых сил. До сих пор было неясно, почему некоторые из детей ночи получали этот подарок дьявола, а некоторые оказывались им обделены. Ноэль, к примеру, вытащил пустой лотерейный билетик. Как и Гримальд де Годсвен — хотя и поговаривали, будто его бесчеловечность достигает таких высот, что без помощи лукавого не обошлось. Считалось, что и Гилберт дополнил их антисвятую троицу отсутствием исключительного дара. — Позволь уточнить, — начал Гейдж, продолжая смотреть в окно. Пока Ноэль, он знал, пилил хитрым взглядом его спину. Понимая, что именно услышит дальше. — Ты имел неосторожность упомянуть… Что Гилберту было поручено превратить меня в вампира. Поскольку… Кажется, у него было некое преимущество?.. Я не уверен, что правильно уловил суть. Но, полагаю, ты сказал, у Гилберта есть тайная способность подчинять себе… Он что, владеет гипнозом, как я? — Во-первых, я не имел никакой неосторожности. Я заговорил об этом нарочно, — сообщил Ноэль с таинственным выражением лица. — Ты смышлёный, Гейдж. Догадался даже скорее, чем я в тот миг. Только это не гипноз, но нечто более… Сильное и жуткое. Это страшный секрет, Гейдж. Если Гримальду или Гилберту станет известно, что кто-то осведомлён об этом, то случится кровавый бал. — Страшный секрет? Я догадался, Ноэль, — отозвался Гейдж саркастично, вслед за чем плавно повернулся к Ноэлю. — Хотя бы в связи с тем, что слышу об этом впервые за три столетия. Учитывая ещё и то, как Гилберт чудовищно слаб перед своей любовью к хвастовству. Но раз ты уже проговорился, я желаю знать больше. Гейдж сделал несколько шагов к нему навстречу, взыскательно посмотрел сверху-вниз. Так, будто ему не нравилось, что Ноэль расслаблен и чувствует себя прекрасно. Так себя Гейдж вёл, когда не получал чего-нибудь, что ему очень нужно, сию же секунду. — Скажи мне вот что, Гейдж. Ты задумывался когда-нибудь, кем околдованы слуги? И видел ли, что они на самом деле безвольны, — риторически вопросил Ноэль, подав рукой до соседнего кресла, чтобы Гейдж не стоял над ним как туча. — Гилберт скрывает свой тёмный дар, поскольку он заключается в частичном или полном преломлении воли вампира, обращённого им. Ему было бы неудобно, стань это знание общественным достоянием. Гейдж тяжело промолчал. Он, ошарашенный, опустился в кресло и глотком осушил весь бокал, наплевав на то, что это явно дурной тон. Конечно же, Гейдж задумывался об этих несчастных слугах, которые наполняли поместье. Гримальд игрался с ними от скуки, мучая их по своему настроению. Если Гейдж задумывался вслух, почему же слуги всё это терпят, то никогда не получал вразумительного ответа, удовлетворяющего интерес. Зато считывал вполне понятные знаки, сигнализирующие ему, что лишних вопросов задавать не стоит. Гейдж знал: всегда есть и будет что-нибудь, что ему об ордене Клыков неизвестно. Он не мог этому сопротивляться. И давно не видел причин это делать. — Я давно хотел бы рассказать тебе, да всё не находил удобного случая. Впрочем, если быть честным, этот случай тоже не чересчур удобен. — раскрывшись, Ноэль стал говорить тише, чем шумела листва деревьев за окном. — Тогда зачем рассказал? — уточнил Гейдж невнятно и стукнул дном винной бутылки о сервировочный столик. Он всё ещё находился в некой прострации от последней новости, озвученной Ноэлем, и потому даже не замечал, как опустошал вновь наполненный бокал. — Чтобы ты оставил Фореста в покое. Нет доказательств, но есть основания полагать, что Гилберт использовал на нём свои способности, — открыто пояснил Ноэль, не став подбирать аккуратных слов. При Гейдже ему было незачем осторожничать, фильтровать свою речь от громких заявлений, которые могли быть далеки от правды. — Я всегда умел хранить секреты, будучи детективом при королевском дворе. Но с тех пор многое безвозвратно изменилось. Я не глупец, Гейдж. И я знаю, кому стоит, а кому не стоит доверять. Гилберт фон Лабарр нам не союзник. Будь его воля, моя голова уже целый век бы украшала бы его коллекцию чучел в охотничьей комнате. И твоя висела бы подле. Ты ведь наверняка заметил, что обратил тебя всё-таки я, а не он. — Этот вопрос был следующим на очереди, — ответил ему Гейдж, задумчиво уставившись в темноту красного вина. — Спасибо, что избавил от необходимости озвучивать его, но теперь я жду разъяснений. — Я понимаю, ты сбит с толку. Тогда я впервые услышал о существовании такого дара и боялся того, что могу увидеть, — честно выложил Ноэль. — Мне стало жаль тебя. Ты отчаянно сражался за любовь, пусть она и была обречена. Думаю, я не хотел, чтобы тебя лишили последнего, что ты имеешь — самого себя. — …Как трогательно, чёрт подери, — прорычал Гейдж злобно, отчего-то не расчувствовавшись после этих сентиментальных слов. — Сколько всего мне пришлось простить тебе, Ноэль. Ты именно это и сделал — лишил меня самого себя. Ты убил меня, подписав моей кровью контракт с дьяволом. Ты разрушил столько моих отношений. А теперь вот так говоришь… — Я понимаю твоё недовольство. Ты напряжён и утомлён после всего, что происходило с самого утра и до сейчас. Но, позволь, тебе замечательно известно, что всё сложилось наилучшим образом, — ровно возразил Ноэль, не поддаваясь на провокативные высказывания Гейджа. — Не я завещал твою душу дьяволу, не я решительно против твоего счастья. Я лишь исполнитель чужой воли. По боле того, я настоятельно рекомендовал Гримальду разобраться мирным путём. Но едва мы ступили на землю Салема, как стало ясно, что без жертв не обойтись. Твой отец был непримирим, а уважаемые горожане — вместе с ним. Если бы не я отобрал твою человеческую жизнь, это сделал бы Гилберт. Он бы тебя жалеть не стал. А я сделал всё возможное, чтобы уберечь тебя, даже тогда… — …Когда мы ещё были чужими, — за него закончил Гейдж и тяжело выдохнул. — Да и я, признаться, тоже знатно твоей крови попил. В прямом и переносном смысле. Я всё понимаю. Но воспоминания о тех днях по-прежнему причиняют мне боль. Словно я не перестаю верить, что всё могло быть иначе. Конечно, тогда бы я не встретил многих потрясающих людей, не увидел бы стольких стран, стольких научных и технологических открытий… Дьявол, да ведь когда я родился слова «технологии» ещё не существовало. Я действительно всё понимаю, но ты ведь знаешь… — Знаю, Гейдж. Отец твой был прав, и под солнцем тяжело без Господа. Иногда лезут мысли, что цена всему, что у тебя есть, была слишком высока. — заговорил Ноэль словами, которые многократно уже от него слышал. — …Как думаешь, он в аду или в раю? Не думаю, что я когда-нибудь увижу его снова и смогу извиниться. — спросил Гейдж тоскливо, окончательно свалившись в тяжёлые мысли. — Этого я не знаю, Гейдж. Я так полагаю, что уже ни в одном из этих мест. Но куда бы ни занесло его душу после смерти, наверняка, до него дошло твоё покаяние, — постарался поддержать Ноэль, и рука его тяжёлая легла Гейджу на плечо. — Когда я общался с ним в последний раз, он тоже о многом сожалел. Он не держал на тебя зла. И ты не уничтожай себя этим. — Ага… Может, твоя скрытая сверхспособность — утешать меня? — отшутился Гейдж печально. — Это, скорее, моя сверхзадача. Будь это способностью, я бы хорошо справлялся. — в той же манере отозвался Ноэль. На этом их душевный диалог плавно подошёл к завершению. Как только выйдет свободная минутка, Гейдж обязательно как следует обдумает всё это с разных сторон, но в ближайшее время у него и так будет достаточно мыслей, которыми придётся отобедать, и мысли эти, стоит полагать, будут тяжёлыми.