Салем

Элоиза Холлинсворд имела все права зваться светской львицей. Её любили не только за длинные ноги от ушей и выразительные черты лица, но и за активное участие в жизни города. Для каждого из процветающих музеев Салема Элоиза была не менее ценной находкой, чем утерянные с времён инквизиций документы или отошедшие из-под аукционного молотка антикварные атрибуты той эпохи. Под её пышной грудью прятался вечный огонь любви к искусству и исключительно бережное отношение к истории в её первозданном виде. Она родилась в Салеме на закате девятнадцатого века. Будучи маленькой девочкой, она сильнее остальных детей полюбила городские легенды и насыщенную историю здешних мест. Поэтому, повзрослев, Элоиза без раздумий посвятила свою жизнь сохранению исторического наследия родного города. В ней отпечаталось многое от мод и привычек начала двадцатого века, поскольку тогда она, можно сказать, больше переживала свою человеческую жизнь, нежели вампирскую. Это смело можно взять за правило: первые тридцать-сорок лет после обращения особенно отличны от последующих годов в жизни любого вампира. Каждый из старших мог уверенно сказать, что юные вампиры не осознают свою истинную сущность до конца в эти годы, даже если строго убеждены в обратном. Ведь только перешагнув этот порог, только обернувшись одним повседневным утром на своё ничуть не истощённое старостью отражение спустя столько лет, можно полностью ощутить, как переключается этот механизм и как перестраивается сознание. Полностью осмыслить это и понять, что ты был бы уже страшно стар или вовсе мёртв, если бы не один фатальный случай, перевернувший всё. В жизни Элоизы такой случай произошёл неспроста. Она всегда была излишне любопытна и склонна подвергать сомнениям некоторые факты, в которые принято верить. Этому она научилась у своего папы, которого, впрочем, обсуждать было бы лишним. Так или иначе, Элоиза имела страсть к погоне за исторической правдой и всегда следовала своим убеждениям, не подозревая, что однажды они подстегнут её оказаться на пороге открытия тайны, от которой стоит держаться подальше. Её человеческой сути, так или иначе, было суждено погибнуть в молодом возрасте. Она ни много ни мало желала продлить свои годы только для того, чтобы иметь возможность видеть, каким окажется будущее, до которого не суждено дожить всем людям, родившимся и живущим с ней в одну эпоху. Вполне понятное желание, если не упомянуть, что она была действительно одержима этим до мозга костей. Получив перерождение, она также очень жалела, что не появилась на свет и не стала вампиршей раньше, ведь как же ценно было бы прожить то, о чём теперь можно было лишь читать и слушать! Подлинностью её намерений являлся хотя бы тот факт, что осознанно Элоиза ни разу за век не держала во рту человеческой крови — даже донорской. Она считала это неприемлемым и придерживалась строгой диеты — была согласна только на потребление крови животных. В её ситуации не пить никакую кровь было невозможно, но она искренне верила в свои принципы гуманности и никогда их не предавала. Впрочем, до глубоких лирических отступлений ситуация не допускала. Элоиза жила недалеко от центра, в фамильном доме, выкупленном после смерти своей прежней семьи. И Гейдж с Форестом вынуждены были нанести ей неожиданный визит, который совершенно не сулил приятного разговора. Какой бы общительной и обходительной не слыла Элоиза в человеческих или вампирских кругах общества, конкретно с этими двумя отношения у неё были натянутыми. Будучи совсем юной вампиршей, она имела неосторожность впутаться в интрижку с Гейджем, и кончилось всё достаточно печально. Интересно, что Форест в какой-то степени был зачинщиком скандала, который прогремел в своё время на всё вампирское общество. Ничего криминального там не случилось: на тот момент Элоиза вела дела с Гилбертом и Форестом, и им категорически не нравилось, что у Гейджа появился к ней интерес. Лабарры были уверены, что Гейджа волнует не Элоиза, а ступенька городской власти, к которой через неё можно было пробраться. Хотя это было не так, их союзу существовать оказалось довольно проблематично. Тем временем, Гейдж, как и всегда, был поглощён собственными проблемами и вдобавок был вынужден постоянно слышать от Ноэля, что его страсть к Элоизе приносит слишком много хлопот. Оказавшись под давлением всех сторон совета, он решил, что будет разумно порвать с ней и с головой окунуться в дела. Он правда был влюблён в неё, но, уходя, солгал об обратном, и Элоиза, разумеется, была разбита. Это недоразумение до сих пор саднило где-то под ребром блеклыми оттенками стыда. Хотя сегодня конфликт казался исчерпанным, отношения между ними не наладились, и Гейдж понимал, что бывшая возлюбленная воспримет его холодно. Она имела на это полное моральное право. Ехать им пришлось вместе на винно-красном Порше, принадлежащем Форесту, поскольку Гейдж свою машину в поместье даже не брал. Оба были не слишком довольны, но по пути успели обменяться идентично отрицательными мнениями по поводу вмешательства ведьм, оборотней и людей в расследование. — Нам нужно скинуть лишний балласт, иначе дерижабль высоко не взлетит, — метафорично выразился Форест, постукивая пальцами по рулю в ожидании зелёного света на светофоре. — В данной ситуации даже ты мне лишним балластом не кажешься, как ни странно. — Единственный выход — отыскать убийцу до завтрашнего полудня. Однако, если это не Элоиза, то зацепок у нас не так уж много. Как и шансов избежать того, чего мы так не желаем, — задумчиво ответил Гейдж, подперев подбородок кулаком. — Впрочем… Мне даже любопытно, как идёт расследование у полиции. — Розыск свидетелей, снятие отпечатков, изъятие записей с камер видеонаблюдения на улицах поблизости Салем Коммон, — предположил Форест сухо и выразительно поморщился. — Не думаю, что это позволяет им намного опередить нас, если ты имеешь в виду именно это. Эта ситуация слишком скользкая, чтобы проверенные методы полиции действовали как следует. — Чувствую себя полным идиотом, — утомлённо вздохнул Гейдж, а ладонь его плавно разжала кулак и переползла на лоб, в то время как вторая дёрнулась, призывая Фореста захлопнуть только раскрытые губы. — Не смей даже пытаться заявить, что я идиот и есть. Разве тебя не колышет глупость этого убийства? Она устроила публичную демонстрацию, её видело столько людей, а горячих следов не осталось. — Оставляя при себе все дерзости, которыми хотелось бы поделиться, скажу, что эта ситуация мне совершенно непонятна, — Форест плавно прокрутил руль, и машина изящно вытекла за поворот на светофоре. — Я не могу сформулировать чётких мыслей, поскольку всё слишком туманно. — Возможно, нам не помешает узнать об успехах полицейского расследования, — немного помолчав, вымолвил Гейдж. — Наши господа дали весьма условную информацию, которой с ними не так уж охотно поделился шериф Аркетт на месте преступления. Но в скором времени у них должен появиться структурированный рапорт и отчёт криминалиста. Последнее нам не так уж интересно, но результаты сбора показаний могут оказаться занимательными. — Разумеется. Однако, сейчас нас ждёт мисс Элоиза Холлинсворд, и нужно выяснить наверняка виновна она или нет, — Форест чуть скинул скорость на очередном повороте, мысленно сверяясь с заданным маршрутом. — Воспользуешься своими гипнотическими фокусами, чтобы вытащить из неё правду. — Не выйдет, — спокойно отрезал Гейдж, чем Фореста немного рассердил; он тут же метнул в его сторону увесистый укоризненный взгляд. — Я повторюсь. Мои «гипнотические фокусы» распространяются только на людей, оборотней и молодых вампиров. — Вот именно. На молодых вампиров, кем и является Элоиза, — Форест цокнул языком и фирменно закатил глаза. — Не говори только, что ты совсем бесполезен. — Ты понимаешь под словосочетанием «молодые вампиры» только то, что тебе хочется, не так ли? Элоиза прожила практически сто пятьдесят лет. Её не зацепят такие уловки, — уверенно возразил Гейдж. — Наверняка, мне лучше знать о диапазоне своих способностей, да? Я не собираюсь позориться. — Раз не собираешься позориться, — с необычно капризным вызовом затянул Форест, так, будто пытался уговорить его и при этом показать, что совершенно не озабочен этим. — Тогда сделай всё красиво. Нет, неужели ты и правда ни на что не способен? Зачем мы вообще к ней едем тогда? Предлагаешь мне распечатать свои методы разведки информации? — Почему бы и нет, повстанец. — небрежно бросил Гейдж, устав слушать оскорбления и обвинения в негодности. — Потому что ты не допустишь, чтобы я пытал её как турецкого солдата, — мрачно пояснил Форест и показал средний палец пешеходу, который просил пропустить его на переходе. — Не допустишь ведь? Конечно, нет. Идиотина. Мне очень нравится, что мы едем туда без какого-либо плана. Либо твой гипноз, либо мы оба фееричненько присядем на кол. И если мне там вполне удобно будет, то твоя задница помучается. Так что думай. — Есть один способ, — сдался Гейдж, вымученно покачав головой. Похоже, перспектива сесть на кол его и правда подтолкнула на отчаянные меры. — Но тебе придётся оставить нас наедине. Возможно, надолго. — Предоставить тебя самому себе, а потом на слово поверить? Что-то я не вижу причин доверять тебе. — выскользнуло из уст Лабарра. Так, как гороховые бобы от стены отскакивают. — Считаешь, что в моих интересах солгать? — пренебрежительно хмыкнул Гейдж. — О, мойры, за что мне это?.. — тяжело вздохнул Форест. — Может, ты с ней в сговоре. Какова твоя мотивация сейчас от меня избавиться? — Да никакой. Ты можешь и посмотреть, как я буду в постель её затаскивать. Правда, как я помню, тебя не очень вдохновляет секс, в котором принимает участие женщина, — непринуждённо разъяснил Гейдж. — Увлекательный выйдет сеанс, учитывая то, что мне потребуется как минимум галлон крепкого алкоголя на неё одну и не меньше часа на попытки отвоевать прощение. — …В постель? — Форест брезгливо высунул язык и украдкой окинул Гейджа ещё более недоверчивым взглядом. — Мерзость! Какого дьявола твои мысли заняты плотскими утехами во время дел государственной важности? Не могу сказать, что не разделяю порой такой проблемы, однако, не в столь же ударной степени. — Держи при себе свои фантазии, — мрачно посоветовал Кавелье. — Это не моя прихоть, иначе не выйдет. Нужно, чтобы её разум предельно рассеялся. Она не должна заметить и намёка на моё присутствие в её голове. — Поэтому ты планируешь отвлечь её намёком на своё присутствие в другой части тела? Умно, — саркастично выплюнул Форест, но после от безысходности смягчился. — Однако, логика в этом присутствует. Ничто не опускает одарённое высшей степенью разума существо до уровня животного лучше, чем секс в доле с алкоголем. Гейдж кратко усмехнулся, отворачиваясь к окну. В теле вампира от слова совсем не усваивается обыкновенная еда, а алкоголь, никотин и прочие наркотические вещества расщепляются поразительно быстро. Поэтому все бессмертные кровопийцы — алкогольные тяжеловесы, которые, к тому же, невероятно быстро трезвеют. У него не так уж много шансов споить свою бывшую подружку. Кроме того, с моральной точки зрения это не очень красивый поступок. Особенно учитывая всё то, чем Гейдж уже успел ей насолить. Но появятся ли у них более веские улики против неё, если это действительно она? Всё ещё слабо верилось в то, что мисс Холлинсворд может быть к этому причастна, однако, долгая жизнь учит привычке подвергать сомнениям всё, что кажется очевидным. Опуская даже тот факт, что у них элементарно не было выбора — приказ есть приказ. Если бы де Годсвен велел им перевезти Денали в Нэшвилл, они бы сидели и думали, как это сделать. — Но если Элоиза не причастна, тогда нам поручат проверить остальных женщин ордена, не опираясь более на цвет их волоса. Какая славная у тебя будет работка, Гейдж; переночевать во всех постелях Салема. — гаденько хохотнул Форест. Гейдж его остроумную реплику проигнорировал. Машина притормозила возле супермаркета. Форест заглушил мотор, с утомлением откинулся на спинку водительского кресла и прикрыл глаза. — Афина, богиня великого знанья, мудрое, словно сова, создание, — тихо и чётко зашептал Форест, погружаясь в искреннюю молитву. — Ко мне ты приди, встань рядом со мной и мудрость твою ты мне приоткрой. Дай мне увидеть, что необходимо, чтобы решить то, что неразрешимо. Да будет так. Всё, можем идти. — Постоянно забываю, что ты язычник. — выдохнул Гейдж, отстёгивая ремень безопасности, использование которого в его случае выглядело также, как попытка сделать море глубже, вылив в него пинту воды из питьевого стакана. — Учитывая мою истинную сущность, вера в нечто оккультное выглядит куда логичнее, чем поклонение христианству, — сухо ответил Форест и вылез из машины. — Да ты ведь сам был язычником, какого чёрта прицепился? — Выбора мне не давали. Такие были нравы, — кинул ему Гейдж, находясь по ту сторону автомобиля. — Хочешь поумничать — вспомни, что пуританскую церковь называли языческой лишь из-за попыток отойти от устоявшихся традиций. Господь Бог был всё тем же. — Разумеется, ты родился в глубоко верующей семье, и потому вынужден был уверовать в их религию. Вот и я точно также, только в моём случае это эллинизм, а не пуританство, — в противовес ему заговорил Форест, пока обходил автомобиль, чтобы подойти к магазину. — Пока вы позарились разрушать традиции, моя семья старалась их сохранить. Когда в Греции перешли на христианство, мои дальние прародители остались верны своей вере, что и я также сделал. И я искренне надеюсь, что сейчас, где-то в Греции, мой внучатый племянник, являющийся моему давно покойному братцу внуком в шестом колене, точно также воспевает олимпийских богов. Ещё вопросы будут или делами займёмся? — Да я ведь не задавал тебе вопросов, — чертовски улыбнувшись, отметил Гейдж. — Я лишь без особого смысла сказал, что запамятовал о твоей религиозности. А ты настолько боишься своей причастности к меньшинству, что начинаешь вилять рогами раньше, чем тореадор тебе тряпку покажет. Я ему красную строку, он мне — целый абзац, что называется. Форест тихо фыркнул, смерив низкие крылечные ступени шагами. Ему была не мила мысль бездействовать на важном задании в силу того, что этим займётся Гейдж. Но в ином случае вышло бы совсем глупо: Кавелье стоило заявиться на порог дома мисс Холлинсворд одному и заверить её в том, что этот визит навеян самыми тёплыми ностальгическими чувствами, а вовсе не подозрением в совершении убийства. При другом раскладе можно было бы не мечтать усыпить её бдительность. Просто допросить её? Доверия к ней больше не было. И хотя Форест с большим удовольствием прибегнул бы к старым-добрым пыткам, Гейдж счёл, что это менее этично, чем обманом завлечь женщину в постель, чтобы выведать её тайны. Навскидку звучало достаточно абсурдно, но Форест понимал, что при воздействии гипноза шансы услышать правду — стопроцентные. А значит, любые условия для достижения цели приемлемы. Семья Элоизы проживала здесь с момента основания Салема, потому на обитом голубым сайдингом доме красовалась табличка с фамилией её предков. К сожалению, род её семьи вынужден был оборваться на ней. Не считая дальних родственников, расселившихся по другим городам и штатам. Сама Элоиза до перевоплощения наследников не оставила. Как и её младшие братья-близнецы, которые трагически скончались от неизвестной болезни в морском путешествии до Европы. Так что дом вскоре после смерти родителей Элоизы отошёл городу, а сама Элоиза, прознав об этом, незамедлительно выкупила его. Гейдж медленно оглядел ухоженный палисадник. Дом невычурный, самый классический. Он смутно припоминал его первоначальный вид — такой, какой был ещё задолго до появления Элоизы. Самобытный, скошенный, из сыреющих досок. Конечно же, с тех пор жильё привели в лучший вид и даже сделали перепланировку. Табличка с фамилией Смит помогла освежить в памяти лязг и звон железа, который доносился с ныне канувшей в лету кузнецкой мастерской каждое утро. Кажется, её предки были довольно трудолюбивыми и скромными людьми, которые никогда не отличались чем-нибудь особенным. По крайней мере, до тех пор, пока кто-то из их потомков не стал вампиром. Два этажа, два зала, просторная столовая, четыре спальных комнаты. Хозяйская спальня имеет просторный балкон, расположенный над крыльцом, на котором Гейдж и застыл, стучась в двери. Раньше, когда в моде были светские вечера и коктейльные вечеринки, этот балкон постоянно был наполнен звонким смехом и отголосками классического джаза. А затем, под утро, проводив гостей, Элоиза встречала на нём рассвет, дожидаясь почтальона с утренней газетой. Обычно Гейдж составлял ей компанию. Помогал прибрать беспорядок, потому что Элоиза не любила оставлять служанке много работы. А затем пил отменный кофе, который она варила только для него. Ведь Элоиза предпочитала импортный китайский чай, который сама привозила из путешествий. Сейчас все эти трогательные воспоминания, морочащие голову, не слишком вдохновляли. Гейдж явно был не в восторге от того, что ему предстояло сделать, но подготовился натянуть на лицо фальшивую улыбку. Ему было не впервой пережимать собственное горло, чтобы выполнить какое-нибудь подлое поручение. Он бы с большей охотой сейчас оказался за прилавком своего антикварного магазина или прогулялся бы по побережью парка Салем Уиллоус, сводив девушку из своей постели в кафе-мороженое. Но вряд ли желания Гейджа кого-то волновали. — Господин Кавелье, — дверь была открыта с неприятным удивлением, и от Гейджа не ускользнуло то, как в зелёных глазах на миг проскользнуло явное недовольство. — Добрый день. Чем обязана Вашему визиту? У совета какие-то вопросы ко мне? — Здравствуй, Элоиза, — дабы не терять время, Гейдж легонько отвёл её плечо в сторону тыльной частью предплечья и прошёл в дом, лицом демонстрируя всё своё дьявольское обаяние. Что, пожалуй, не слишком вязалось с властными жестами его тела. — Ты полагаешь, что сделала нечто, способное вызвать у совета недоумение? Гейдж посмотрел на неё в упор, а она несколько растерялась. Но произошло это скорее только потому, что он бесцеремонно зашёл в её прихожую, не дождавшись хотя бы какого-то намёка на приглашение. Хотя вопрос и имел в себе подвох, задан он был достаточно беспристрастно, чтобы не прозвучать как обвинение. На Гейджа это было похоже, он был себе верен в каждом действии и слове. Элоиза знала: если господину Гейджу Кавелье что-нибудь нужно — он незамедлительно даст знать об этом и аккуратно покажет, что не уйдёт без желаемого. Казалось, с таким подходом к делу, Гейдж просто не может быть дипломатом — если только не совсем бездарным. Но его решимость, холодность и настойчивость всегда давали нужный результат. Однако, Элоиза была разочарована. Гейдж был равнодушен и холоден в делах, как и следовало. Но она не была его деловым партнёром. Она знала его как нежного и чуткого любовника. Пускай это было очень давно, и с тех пор она часто видела его совсем другим, им не приходилось общаться вблизи на пороге её дома. Даже на балах и других светских мероприятиях, где их сталкивала жизнь, они только прохладно здоровались. Чаще всего жестом головы, без слов. — Нет. Однако, я считаю, что у Вас должна быть веская причина, чтобы наведаться ко мне домой, мой господин. — справедливо рассудила Элоиза, поправляя домашнюю сорочку, которая очень хорошо выдала, что хозяйка дома не планировала встречать гостей. — Как иронично, что ты соблюдаешь формальности, обращаясь ко мне так, словно нас ничего не связывает. — невзначай отметил Гейдж, осматриваясь в прихожей, в которой кое-что поменялось с тех пор, как он бывал здесь в последний раз. — Нас ведь и правда ничего не связывает, господин Кавелье. — Элоиза нехотя прикрыла дверь, к своему сожалению догадавшись, что не получится выпроводить незваного гостя в эту же секунду. — Неужели? А как же прошлое? — Гейдж остановился напротив неё, невинно улыбнувшись. Так, словно у неё нет причины жаловаться на его неожиданный визит. Словно она должна быть рада ему как старому другу. — Знаете, мой господин… Очень давно я любила одного мужчину, который сильно меня обидел. Выходя за порог этого дома в последний раз, он сказал, что прошлое должно оставаться в прошлом и потому нам с ним не стоит больше видеться, — пренебрежительно сказала Элоиза, сославшись на то, что когда-то услышала от Гейджа. — Так что, полагаю, наше общее прошлое не имеет для Вас никакого значения. Это заставило его тяжело усмехнуться. Он наговорил ей много всего, чего сам от себя не ожидал. Прежде всего, Элоиза была так охвачена пламенем чувств, что не желала отпускать Гейджа, когда тот заговорил о расставании. Он пытался быть с ней искренним, но этим делал только хуже. На каждое его слово у неё находилось возражение, приправленное признанием в любви. И тогда он не видел иного способа отвязать её от себя, кроме как грандиозно нагрубить. Гейдж понимал, что с её стороны вполне справедливо припоминать это, но сейчас ему было не чересчур удобно это слышать. — Ты явно с этим не согласна, раз так замечательно запомнила его слова. Да и… Не допускаешь, что мужчины порой бывают чрезвычайно глупы рядом с красивыми женщинами и несут всякую жуткую бессмыслицу? — Гейдж состроил совершенно ангельский взгляд, открыто прикинувшись дурачком. — Например, так, как Вы делаете это прямо сейчас? — гордо усмехнулась Элоиза, отступив от него на шаг назад. — Зачем Вы пришли ко мне? — Соскучился. — беспечно заявил Гейдж и в ответ на её попытку отдалиться сделал шаг вперед. Элоиза сама не заметила, как врезалась в стену узкого коридора, тактически отходя назад. Когда это случилось, ей осталось только явно выразить своё раздражение и толкнуть изящной ладонью мужскую грудь. Легко, без особого усилия, но с надеждой на то, что Гейджу на мозг капнет хотя бы одна капля совести. Полагаться на это было крайне наивно — его совесть сладко спала в глубокой коме и не собиралась содействовать прекращению всяческих безобразий. Притом, стоило заметить, что Элоиза его не боялась. Она была рассеяна или даже подавлена его визитом, но не напугана. И даже тогда, когда Гейдж ворвался в её личное пространство, она понимала, что пострадать от него может, разве что, морально. — Гейдж… — напрягшись, она ненароком растеряла из своей речи формальность, и это вытянуло из Гейджа толику иронии, которая отобразилась самодовольным оскалом на его лице. — Не ври. Что тебе нужно? — Да, так гораздо лучше. Прошу, зови меня по имени. Оно звучит бесконечно красиво, когда срывается с твоих прекрасных уст, — нежно сказал он и перехватил её ладонь, положенную на свою грудь, мягко сжав пальцами. — Мне ничего не нужно. Только сказать, что я жалею о своём крупном упущении. За все эти годы ни одна женщина не вызвала у меня столь крепких чувств. Я не могу забыть всё, что было между нами. Красивые слова, в которых нет ничего святого. Гейдж прекрасно развил своё красноречие, а женщины во все века остаются женщинами и любят ушами. Он знает самую сильную слабость любой девушки. Кем бы она ни была, какой бы сильной и независимой ей ни пришлось стать, она хочет быть любимой и знать, что дорога кому-нибудь. Особенно если её сердце было разбито. Пожалуй, Гейдж уважал Элоизу в достаточной степени, чтобы ему было неприятно так бессовестно осыпать её пустыми признаниями. Он не любил водить женщин за нос, считая это уделом слабых мужчин — с его кодексом чести то, что он делал сейчас по приказу ордена, не вязалось. И всё же, Гейдж не отступал. С другой стороны, она заслужила извинений. И Гейдж должен был принести их с чистым сердцем. Жаль только, что не мог оставить за порогом холодный расчёт, который привёл его к ней. Гейдж даже на миг подумал, что, будь Элоиза чуть менее порядочна, он бы сходу поставил на стол бутылку джина и прямо предложил бы ей заняться сексом по старой памяти — ведь это не так уж и плохо, просто снять напряжение в компании кого-то, кто уже хорошо знает, что именно нужно делать и в какой последовательности. Но Элоиза бы такое предложение не приняла. К тому же несмотря на то, что секс оставался приятным развлечением, для вампиров он не был физиологической потребностью. Словом, Гейджу не оставалось ничего иного. — Неужели. Ты слишком нагло лжёшь мне, — Элоиза вырвала его руку из своей и довольно ощутимо отпихнула. — Уходи. Также, как ты сделал это тогда, когда сказал совершенно обратное тому, что я слышу сейчас. — Это всё превратности вечной жизни. Я полагал, что ты теперь достаточно опытна, чтобы понять меня, — Гейдж аккуратно надавил на её «благоразумность», рассчитывая, что Элоиза подсознательно захочет соответствовать словам о своей опытности. — Очень сложно испытывать человеческие чувства, не будучи человеком. Тогда мне показалось, что будет разумно поставить точку в наших отношениях. Но у меня было больше века, чтобы точно понять, что это ошибка. — Ты сам себя слышишь? Я ни за что не поверю, что тебе понадобилось столько времени, чтобы понять это. — вновь возразила Элоиза, не желая поддаваться провокациям. — О, нет. Большая часть этого времени ушла на то, чтобы побороть свою гордость. И вот я здесь. — умело выкрутился Гейдж. — Ладно… Сейчас это звучит более правдоподобно, — притом Холлинсворд усмехнулась с должной долей сарказма: она согласилась лишь с тем, что Гейдж слишком высокомерен, чтобы признавать свои ошибки. — Даже интересно, сколько лет теперь нужно на то, чтобы ты сподобился извиниться. — Я готов сделать это прямо сейчас, — смело заявил Гейдж, решив воспользоваться козырем, который неожиданно оказался среди всех его карт. — Прости меня. Я действительно сожалею. Будь мне что-нибудь нужно, я бы послал к тебе кого-то другого, но не пришёл бы лично и не стал бы рассказывать сказки о том, как мне хочется помириться с тобой, Элоиза. Я не предлагаю тебе сойтись снова. Но… Может, я достоин хотя бы быть прощённым? Я хочу забыть старые обиды и наладить отношения. Обмениваться новостями при встрече и танцевать вместе на балах. Ещё немного тонких манипуляций, и она сдалась, пригласив его пройти. Впрочем, Гейдж пока что говорил то, что действительно думал: всякий раз, встречаясь с Элоизой, он жалел о том, что так испортил небо между ними. Оказавшись в доме, Гейдж сразу же поставил на скатерть обеденного стола бутылку джина. На каждом светском мероприятии, где был предусмотрен алкоголь, Элоиза пила шампанское и только шампанское. Но он знал, что она ненавидит его и делает это лишь потому, что хочет соответствовать образу светской леди. Изящный узкий бокал на тонкой ножке, а внутри изысканное золотистое игристое с мелкими пузырьками. Сладковатый фруктовый вкус, который контрастно отдаётся в горле лёгкой горечью и неожиданно быстро, но мягко нагревает голову. Этот напиток подошел бы ей по характеру. Но каждый раз, когда это было возможно, она отдавала предпочтение джину или скотчу. Напитку с опасно высоким градусом. Напитку, вмиг одурманивающему разум без всяких предисловий. Напитку, вкус которого нещадно обжигал горло, заставляя смахивать с глаз хрустальные слезинки. Квинтэссенции порока и беспамятства. Напитку, характер которого поразительно напоминал характер Гейджа. Довериться кровожадному служителю дьявола — отчаянный шаг, на который может пойти лишь глупая влюблённая женщина. Неужели она и правда до сих пор не остыла? Или же сладкие речи Гейджа ввели её в некий транс, в котором она подумала, будто у неё есть ещё какие-то чувства? Это даже огорчило Гейджа. Где-то в глубине своей души он надеялся, что у него ничего не выйдет. Вампиры не способны чувствовать по-настоящему, лишь бесконтрольно имитировать человеческие чувства, изображая из себя подобных людям. Но на самом деле они уже не люди. Они не умеют думать и чувствовать. Это только способность быть похожим. Вампиров даже сложно назвать биологическим видом, поскольку они — восставшие мертвецы, поддерживающие людской облик за счёт поглощения чужой жизненной энергии. И может ли подобное существо по-настоящему любить? Скорее всего, нет. Вот только все ли вампиры понимают, что являются дьявольским механизмом, созданным оскорбить самого Бога? Далеко не все. И по боле, все как один подсознательно считают, что по-прежнему остаются людьми. А потому уверены, что не могут избавиться от человеческих слабостей. Ведь имитация людского разума в них настолько хороша, что порой самого обладателя может завести в хитрую ловушку. Гейдж полагал, что ему будет сложно. Однако, оказалось, что всё неодолимое расстояние между ними — пару часов ностальгической болтовни в доле с чистым джином, жгущим глотку как бензин. Препятствия, которые ему обойти не составило труда. Такова была цена, чтобы уложить её спиной на шёлковые простыни и снять с неё белую сорочку. Тело как фарфор, как одна из тех очаровательных кукол, которых Гейдж на днях выставил на полки антикварной лавки. Была своя правда в словах Кавелье; спустя сто двадцать восемь тысяч календарных дней, прожитых на свете, он всё также восхищался женщинами и попадал в плен их дьявольски эстетичных изгибов. И в тот момент он начинал слепо верить, что если кого-то здесь и околдовали чарами любви — то только его самого. Она была слишком красива, и будто бы даже немного согревала собой холодную ядовитую кровь, что качала обросшее льдом сердце проклятого мертвеца. Её лицо, ровное и тонкое, с большими глазами и мягкими бархатными губами, было словно вылито из воска и покрыто глянцем. А тело в тени мягкого света прикроватного светильника смотрелось лишь рельефнее, как скульптура, созданная творцом эпохи Возрождения. И всё это без жажды крови, которая обыкновенно заставляла его так сильно желать женщину. Но он должен был помнить зачем пришёл. — Выпей моей крови. — властно прошептал Гейдж. Это было не предложение, это был приказ. И он подтолкнул затылок Элоизы ладонью, пихнув её лицо в изгиб своей шеи. Боль оказалась чертовски приятной и сорвала с губ Гейджа сладкий стон. Два клыка в его коже. Элоиза жадно сосала его кровь, громко сглатывая, с небрежностью разливая чёрно-алые пятна по простыням. Эйфорический треск прошёлся по его телу вместе с тем, как он терпел жгучую, поступательную боль, которая чем-то была похожа на морские волны. Когда Элоиза втягивала в себя очередной глоток, резким уколом становилось больнее, а затем это ощущение стихало и повторялось вновь. «Достаточно.» — столкнувшись с буйным головокружением, подумал Гейдж. Он грубым толчком ладони упёрся в пышную грудную клетку Элоизы и прижал её спиной к постели, ударившись о женские бёдра своими до упора, что сопроводилось шумным стоном со стороны Элоизы. По её белой коже рассеялся тёмный кровавый ручей, она была неаккуратна. С пухлой нижней губы он потёк по подбородку, и очертив его, спустился на шею, откуда попал на простыни. Гейджу это показалось жутко красивым. Его руки крепко сжали тонкую талию, а зубы прикусили кончик языка. Боль начала стихать по мере того, как быстро регенерировала рана, с которой по шее спустилась ещё одна струйка крови. И голова закружилась вновь, в глазах на миг потемнело. Время только близилось к вечеру, а Гейдж уже дважды стал донором наркотического пьянства. И Форест, и Элоиза пили его кровь жадно, точно самое сладкое угощение в своей жизни. Это обессмыслило его сытную трапезу. В любом другом случае, Гейдж мог бы чувствовать себя сытым ещё около недели. Обмен кровью в ряду вампиров был не таким уж редким явлением. Но и ежедневной рутиной это назвать язык не поворачивался. Сейчас Гейдж действительно мог задуматься о том, стоило ли ему несколькими часами ранее отрывать Форесту руку, а затем опаивать его своей драгоценной кровью. Испив его крови, Элоиза уже через минуту окончательно потеряла рассудок. Гейджу было любопытно подумать о том, насколько сильна степень её экстаза сейчас, но думать нужно было о другом. Элоиза хорошо пьяна, раздета и пленена его красивыми губами, с которых сорвалось столько поэтичных речей. Она оказалась в его руках, вся, целиком, будто в паутине, а он опасным пауком пронизывал каждый дюйм её покрытого туманом сознания, когда вцепился в её глаза своими. — Смотри на меня. — бархатно прошептал Гейдж, отрываясь от её губ, и рука его поползла от оголённой талии к бедру, к которому он прижался своим. И каждый толчок в её тело выбивал из неё что-то важное, хотя он не делал это быстро. Она посмотрела. Гейдж не встретил ни одного препятствия на пути к погружению в её душу. Он почувствовал, как проникает в её голову и услышал, что там абсолютно пусто. Элоиза не думала ни о чём, а только отдавалась ощущениям, которые сносили её как океанический шторм сносит хлипкий бунгало с соломенной крышей. Их сознания соединились. Гейдж ощутил себя окружённым, точно физически проник к ней в голову, хотя вокруг него по-прежнему были нежные стены спальни его любовницы. Он дал себе несколько мгновений, чтобы насладиться этим моментом — не смог сдержаться. Прекрасно зная о своём долге, он всё же больше находился под воздействием химии, происходящей между ними. Было так приятно оказаться в ней снова, испытать чувство соединения дорогого прошлого и настоящего. — Ты так прекрасна, — он придерживал её за горло, опасаясь, что она может дёрнуться, но позволил себе слабость пройтись кончиками пальцев по белой щеке. — Скажи мне, дорогая, ты пила недавно человеческую кровь? — Нет. — ответила Элоиза пустым бессознательным тоном. — Ты всё также придерживаешься своей диеты? — спросил Гейдж чуть иначе, чтобы наверняка убедиться в точности ответа. — Да. — Вчерашней ночью в Салем Коммон вампирша убила мужчину. Ты имеешь к этому отношение? — Нет. Её мягкий голос затвердел под натиском гипноза и будто обезличился. Вместе с тяжёлым от возбуждения дыханием её признание звучало ещё более странно. Гейдж понимал, что у него ещё есть время до того, как она придёт в себя. Он стал осторожно копаться в её ближайших воспоминаниях, чтобы найти подтверждение её словам. С чувством такта, обходя личные мысли и чувства, будто просто хотел взять что-то с полки в гостях. Всё это время они не разрывали зрительный контакт, хотя он был уже гораздо глубже, чем напротив её лица. Не было никаких сомнений в том, что Элоиза не лжёт. Вчера она провела вечер за чтением пьесы «Дом, где разбиваются сердца». Гейдж увидел тени от мягкой лампы на страницах, фарфоровый чайник с ароматной струйкой дыма — всё, как оно отложилось в голове Элоизы. — Забудь этот разговор, mon chéri, и прости меня. Мне очень жаль, что всё сложилось именно так. — холодно отколол Гейдж, а затем врезался в её губы с поцелуем. На них, на губах, застыл привкус его собственной крови, к которому Гейдж отнёсся в необходимой степени равнодушно. Она никак не могла ему навредить, будучи частью его организма. Да и кровь — последнее, что волновало Гейджа, когда он осознал, что выполнил своё задание и может с чистой совестью отдаться удовольствию. Несомненно, ему с ней было хорошо. Ему было бы неприятно порассуждать о том, что он воспользовался ею. Это низко — одурманить женщину ради того, чтобы получить от неё что-нибудь. Втереться к ней в доверие, преследуя корыстную цель. Но Гейдж сделал то, что должен был, не посмев ослушаться указаний. Он знал, что цель оправдывает средства. Чувства — дело десятое, непозволительно подчиняться им, будучи вампиром. И тем не менее, Гейдж, перешагивая через собственные моральные ценности, сердцем чувствовал совершенно другое. Он лишь мог постараться убедить себя, что эта гадкая ситуация привела их к примирению. До самого конца он с чувством прижимал Элоизу к себе, страстно и резко погружаясь в неё. Наслаждаясь всяким её вздохом, всяким трепетанием её закипающего от удовольствия тела. Она всё также находилась в помешательстве, растворяясь в смеси бездушного ледяного джина и горячей, пьянящей крови вампира. Как только Гейдж закончил, ему пришлось сразу же выскочить из кровати. Он хотел бы этого не делать, но в пылу совершенно не подумал о том, как объяснит Элоизе кровавые разводы на её же постельном белье. Поэтому то, что после секса она продолжала пребывать в собственной несуществующей реальности, хотя и заставляло Гейджа испытывать стыд, а всё же и наделяло его облегчением. У него было время, чтобы вытащить из-под нагого тела Элоизы окровавленную простынь и заменить её на чистую. Старую он пихнул домработнице и приказом велел «застирать сейчас же!», чтобы Элоиза ненароком не обнаружила эту кровь позже в бельевой корзине. Самой Элоизе, пришедшей в сознание, свежее бельё Гейдж объяснил вполне очевидно — следами своей страсти, после которых непременно нужно было сменить постель. Она оказалась приятно удивлена тем, что Гейдж решил озаботиться этим так скоро. Право, в прошлом Элоиза не замечала за ним такой педантичности, чтобы несколько пятен от семени превратились в неизгладимую трагедию. Впрочем, подозрительным она это тоже не сочла. ❣ Окно в деревянной раме было распахнуто, по тесной комнатке растёкся запах благовоний. За потёртым деревянным трюмо, у замыленного от старости зеркала, сидела круглолицая девушка двадцати лет. Её бронзовые щёки были пышны и густо осыпаны крупными веснушками, глаза темны как ореховое дерево. Как шёлковые волосы, которые она заплетала в косы, пока за окном просыпалось утро. Она придирчиво смотрела на своё отражение. Тонкие пальцы взяли с края столика изящный стебелёк жёлтой примулы и осторожно вплели его в косу. Примула была выбрана к украшению неслучайно — это символ чистоты, юности и свежести. А у кельтов она вовсе считалась чудодейственным цветком феи, способным вылечить от всех болезней. На дворе стояло лето, и эти первоцветы почти отцвели, поэтому юной ведьме очень захотелось собрать небольшой букет ранним утром. Он стоял на прикроватной тумбочке, радуя глаз, а несколько лишних цветков отлично впутались в её шоколадные локоны. В хлипкую старую дверь постучались, и мелодичный голос девушки протянул безразличное «войдите». — Доброе утро, Морана. Заканчивай с утренним туалетом и спускайся в холл. — через отражение Морана увидела блеклое морщинистое лицо Бретты Соулик — своей любимой воспитательницы. И по совместительству, левой руки почившей жрицы Изабелл. — Какое-то собрание? — поморщившись, уточнила Морана, и бросила короткий взгляд на настенные часы. — Для завтрака ещё рано. — Нет, дорогая. Тебя желает видеть один молодой человек из стаи. — загадочно произнесла Бретта, мягко улыбнувшись тонкими губами. — Из стаи? — удивлённо переспросила Морана и резко развернулась, выронив из распустившейся косы пару бутонов примулы. — С чего бы? Я никогда не водила дружбу ни с кем из стаи. Кажется, я покидаю дом Ковена столь редко, что вовсе ни разу в жизни не была знакома с каким-нибудь волком. — Это уже неважно, Рани. К нам пришёл шаман, и ему нужна сильная ведьма. Мы с Гвинервой решили представить ему тебя. Всё остальное ты узнаешь, когда спустишься, а потому поторопись. — с расстановкой проговорила Бретта, и не дожидаясь никакого ответа, закрыла за собой дверь. Бретта Соулик была той, без кого невозможно представить поместье ведьминского Ковена. Она не стеснялась запугивать незнакомцев или членов других альянсов своим холодным взглядом, но каждая молодая ведьма знала её как добродушную старушку с тёплой улыбкой и светлыми глазами. Бретта — прекрасная домохозяйка и замечательная няня, которая всегда умела сгладить углы нелёгкой жизни юных ведьм. Пусть мисс Соулик была далеко не такой безобидной, какой казалась на первый взгляд, а утренний запах панкейков с кухни всегда означал, что она, как обычно, встала с постели раньше всех и уже хлопотала по дому. Морана Сибли не была исключением из тех, кто подмечал доброту Бретты на контрасте со строгостью других старших ведьм. Такой — безжалостной и вечно недовольной — знали Изабелл Гарди, такой была и её вторая приспешница, от голоса которой, порой, сотрясались стены. Да и будет верно сказать, что Морана мало где отличалась от других молодых ведьм, которые ходили в подмастерье у более опытных наставниц. Каждая юная колдунья имела обязательство впитать в себя понемногу от всех, у кого обучалась. Но, разумеется, какая-нибудь из них оказывалась ей ближе остальных. Для Мораны такой наставницей стала Бретта. Она была ей как мать, которой Морана никогда не имела как сама Бретта никогда не имела дочери. Многие колдуньи росли, не зная своих отцов и матерей. Иметь полную семью было почётной редкостью, и многие девочки ещё с колыбели оказывались сиротками. Конечно, любая молодая девушка надеялась найти себе избранника среди сыновей Ковена. Но Ковен был не столь велик, чтобы каждой ведьме полагалось по жениху без риска опасного кровосмешения. Так что некоторым, скорее даже большинству, выпадала участь выбирать в мужья юношей из человеческих семей. Такие союзы нельзя было назвать крепкими, ведь колдунья практически никогда не могла раскрыть своему возлюбленному самую страшную тайну и положиться на него. Так или иначе, важность отцовской роли в культуре ведьм ставилась под сомнение. Разумеется, ведьмам было знакомо чувство влюблённости. Но более взрослые и опытные колдуньи всё-таки оценивали мужчину как донора семени или как забавного питомца — не как равного партнёра. Девочкам в Ковене с детства твердили, что мужчина не должен превосходить по значимости суть ведьмовства. Мама, напротив, имела ключевое значение для девочки, родившейся под перевёрнутым крестом. Мама была хранительницей рода, магической и духовной наставницей, главной путеводной звездой. И всё-таки, мамы тоже довольно часто оставляли дочерей. Морана была одной из тех «счастливиц», кто осиротел в первые минуты жизни. Не сказать, что из-за этого Морана чувствовала себя лишённой чего-то важного. Она не знала другой жизни. Не знала других стен, которые впору звать родным домом, не знала других родителей, кроме вырастивших её ведьм. Но ещё будучи малышкой, Морана узнала то, что не давало ей покоя по сей день. Большое количество крови часто привлекало на роды демона, который являлся, чтобы забрать одну из душ, и ставил роженицу перед тяжёлым выбором. Она должна была сама решить, чью душу демон заберёт с собой. Если повитуха сообщала, что младенец погиб, это означало, что ведьма отписала душу ребёнка к праздничному столу властителя ада. Но если в родах погибала мать, это означало, что в протянутую демоном когтистую лапу она вложила свою ладонь. И всякий раз, размышляя о матери, Морана думала о том, что та выбрала её, а не себя, как делали многие ведьмы. Она пошла следом за слугой ада, расставшись с жизнью, чтобы сегодня Морана собирала полевые цветы и заплетала косы перед зеркалом. Хотя её мама рожала очень молодой; ей тогда не было даже тридцати, и она сама не успела пожить. В общем-то, поэтому ведьмы предпочитали рожать наследниц как можно позже. Чтобы не так жалко было проститься с белым светом, в случае чего. Визит Бретты оставил Морану в глубоких размышлениях. Она знала, что имеет очень хороший потенциал и стремительно развивает свой тёмный дар, порой справляясь лучше сверстниц. Однако, у неё и в мыслях не было считать себя настолько обученной и талантливой, чтобы зачем-нибудь пригодиться шаману из общины оборотней. «Гвинерва и Бретта посовещались и решили, что я подхожу? Правда?» — никак не могла взять в толк Морана, пока спускалась по скрипучей винтовой лестнице. Дом Ковена был обустроен достаточно старомодно. Крупного ремонта здесь не было уже очень много лет. С детских пор Мораны совсем ничего не поменялось. Не считая спален, принадлежащих подрастающим ведьмам, аппетиты которых по мере взросления вполне ожидаемо растут и претерпевают метаморфозы. В доме соблюдался порядок, в интерьере держалась атмосфера покоя, стабильности, целостности. Стены были одеты в светлые деревянные панели или тёплые обои с мелкими рисунками. Мебель была сделана из природных материалов, имела плавные изгибы и держалась на гнутых ножках с растительным орнаментом. Мотивы роскошных дворцовых стилей остыли и одомашнились, сделались в этом доме мягкими и спокойными. Небольшие серванты с реликвийными сервизами и выцветшими книгами, громоздкие напольные часы с кукушкой, умиротворяющие картины, подушки с ручной вышивкой, музыкальные шкатулки, статуэтки, чёрно-белые фото, живые цветы и прочие сентиментальные мелочи заполонили дом. Спустившись в холл, Морана увидела необычную картину. Гвинерва и Бретта сидели в своих креслах, в их руках оказались изящные фарфоровые кружки, под которыми они держали блюдца. Конкретно в этом не было ничего необычного, но одна значительная деталь могла сильно изменить привычный пейзаж. И этой деталью стал крупный ростом, но тонкий вширь молодой мужчина, чьи пшеничные волосы, прикрытые шляпой канотье, спускались по плечам, облачённым в хлопковую рубашку. Вместе с кожаными браслетами и многочисленными амулетами она создавала такое ощущение, будто мужчина погружён в культуру хиппи. Но Морана, услышав о том, что он является шаманом, понимала истинное назначение этого облика. И волосы у него были то ли влажные, то ли чересчур лохматые, но смотрелись крайне небрежно. Куда больше Морану привлекло его лицо — горбатый нос с едва ли хоть немного углублённой перегородкой, впалые щёки, необычно контрастирующие с выпирающей их верхней частью и острыми скулами. Взгляд у него был тёмный и заметный издалека. Внешность казалась достаточно притягательной, но Морана издали учуяла его сильный энергетический фон и на миг почувствовала себя нехорошо от этой неописуемой квинтэссенции. Возле этого парня, тем не менее, с огромным удовольствием крутилась Уна — совсем ещё юная ведьмочка, которой в начале сентября станет только восемь лет. Было видно, что Гвинерва не слишком довольна — наверняка, она уже не один раз попыталась отогнать малышку от мистического гостя, но Уна была слишком шебутной и непослушной, чтобы это действительно случилось. Сам шаман, похоже, не испытывал дискомфорта от присутствия шумной девочки, что не должно было удивлять. В менталитет оборотней на глубинном уровне была заложена беспрекословная любовь к потомству. Дети — благословение и наследие рода, которое в стае уважалось не менее старших. И, верно, единственной причиной, по которой Уне ещё не пригрозили веником из еловых прутьев, было именно присутствие шамана. Будь иначе, Гвинерва Берк не побоялась бы отлупить непокорную девочку веником. С Бреттой их различала не только видимая разница в возрасте, которая позволяла отметить, что Гвинерва заметно моложе. Бретта Соулик была приспешницей жрицы ещё тогда, когда Гвинерва распускалась как утренний цветок, однако, мисс Берк была гораздо жёстче и беспощаднее. Она с ранних лет училась и совершенствовалась под гнётом холодного взгляда матери, которая, казалось, никогда не бывала довольна. Теперь, когда ей стало немного за сорок, а от её матери остались только воспоминания и разорванная фотография, склеенная в рамке по кусочкам, тот же самый холодный взгляд украшал её остроскулое лицо. Нельзя сказать, что Гвинерву ненавидели. Её воспитание давало свои плоды, и молодые ведьмы нередко обращались к ней за советом. Девиз Гвинервы — «цель оправдывает средства», и она всегда желала для Ковена только процветания, какими бы путями ни старалась к этому прийти. — Вот и она, — тепло произнесла Бретта, завидев периферийным зрением девушку, которую, видимо, здесь только что обсуждали. — Морана Сибли весьма амбициозна и очень преданна Ковену. Шаман плавно обернулся и с особым вниманием оглядел представленную ему девушку. В его взгляде отобразилось лёгкое замешательство: зрачки его расширились, брови накренились вниз, нарисовав морщину на переносице. Морана неловко ощутила, как чужие глаза раздевают её до самой сердцевины души. Комната погрузилась в молчание не меньше, чем на минуту. Всё это время шаман не сводил выразительного взгляда с представленной ему девушки. Казалось, он замер каменной статуей, погрузившись глубоко в свои мысли. — Чудесная особа. Невероятно привлекательная, и наверняка столь же талантливая, как вы о ней рассказываете. Однако, при всём уважении, я рассчитывал, что моя помощница не будет так юна. Отчего не предложили мне мисс Уну Спенсер? Или, быть может, у вас найдутся девушки ещё моложе? К примеру, двухлетки. — пренебрежительно заговорил шаман, разливая по комнате свой низкий баритон. — Я уважаю юность, но она дана девушке для усердной учёбы. Или, быть может, для безнравственного блуда — смотря что ей милее. Но, во всяком случае, не для такой работы, какую предстоит выполнить. — Позвольте, мистер Каомханах, — напористо произнесла Гвинерва, нахмурив брови. — Уж не сомневайтесь в решении Ковена. Сейчас у нас есть более важные проблемы, чем шалости вампиров, с которыми даже дрессированной собаке справиться под силу. Не ровен час, и Самайн стукнет. А к этому празднику принято готовиться сильно заранее, не говоря уже о том, что это немыслимо — проводить его без жрицы. Так что у старших ведьм нет времени участвовать в этих играх. — К словам мисс Берк хочу добавить, что Морана заслуживает беспристрастного шанса проявить себя, несмотря на свои юные годы. Поверьте, она способна приятно удивить Вас. — высказалась и Бретта. — Что ж… У нас нет времени на споры. Я не стану вам возражать до первой оплошности со стороны мисс… Сибли, — несколько секунд её фамилия явно повертелась на языке шамана, пытаясь вспомниться. — Однако, вы, полагаю, не были бы рады увидеть на моём месте молодого волчонка, который едва спраздновал киналду. — «Первой оплошности»? — Гвинерва дёрнула бровью синхронно с тем, как её верхняя губа дрогнула от недовольства. Бретта тяжело вздохнула, понимая, что сейчас же грубость шамана выйдет ему боком. — Будьте аккуратнее в выражениях, мистер Каомханах. Мне плевать, что Вы о себе мните, но не нужно одаривать нас своей спесью. Это дело решится быстрее, чем грешник переродится в червя. То, что Вас, умного, зрелого и опытного, отправили на это дело, не означает, что оно, в самом деле, чего-нибудь стоит. Мы не считаем, что вампиры опасны или что они повредят расследованию. И мы не обязаны отрывать могущественных ведьм от дел, чтобы Вы смогли выбрать себе напарницу по вкусу. — Хотелось бы Вам верить, — пренебрежительно ляпнул шаман, не желая более пререкаться. — Если боги позволят, мы действительно расправимся с этим достаточно легко, чтобы мисс Сибли не учинила никаких бед по неопытности. — Что, собственно, происходит? — с недобрым взглядом вмешалась Морана, постепенно подходя ближе к остальным. — Моё имя Эрин Каомханах, и я… — только успел начать шаман, подойдя к вопросу со всей солидностью, как оказался перебит. — Великолепно. И чем же я обязана терпеть Вашу напыщенность этим прекрасным утром, мистер Каомханах? — Морана сложила руки на груди и смерила его весьма предвзятым взглядом. Она не знала, зачем шаман наведался в дом Ковена, успело только встать солнце, но была заранее огорчена тем, что успела о себе услышать. Может быть, даже сама Морана могла считать себя недостаточно сильной для чего-нибудь, но, когда об этом начинал говорить кто-то совсем чужой, это было недопустимо. — Вы не осведомили её? — дёрнув бровью, спросил Эрин. Колкость Мораны, стало видно, не коснулась ни одной фибры его души. — Морана, присядь… — мягко попросила Бретта, сложив руки на коленях. Из дома Ковена Морана вышла в тяжёлых раздумьях и в компании шамана, который был ей не слишком приятен. Ведьмы, проживающие непосредственно в общем змеином гнёздышке, всегда при своём деле, и у Мораны имелся определённый распорядок, которому она намеревалась следовать, чтобы прожить этот день. Что же получалось в итоге? Время вот-вот станет полдень, а она по внезапному наитию странного жребия направляется в полицейский участок в паре с оборотнем, чтобы принять участие в расследовании убийства, совершённого безумной вампиршей. Может ли предвкушение сегодняшнего дня стать ещё туманнее? — Нам стоит поторопиться, юная леди, — холодно проговорил Эрин, заметив, что Морана не спешит выходить за территорию дома — ногами перебирает столь неохотно, будто они в болото проваливаются. — Стоит добраться до участка раньше вампиров и успеть поговорить с шерифом до их приезда. — Собираетесь действовать втайне от ордена? — укоризненно спросила Морана и вовсе затормозила на месте в знак протеста. — В таком случае, нам с Вами не по пути. Она осталась стоять на каменной дорожке, нарисованной от крыльца дома до пустующей дороги, по которой машины проносились в основном для того, чтобы покинуть город или же вернуться в него. — Как же я мог запамятовать, что эти кровопьющие ублюдки — ваши давние друзья, — иронически отозвался Эрин, не отрывая недовольного взгляда от девушки, поведение которой явно неприятно терзало его. — Вы с ними заодно, ведь вместе ходите под иррациональной любовью дьявола. Знаете, как только конфликт с людьми достигнет пиковой точки, это лишь нашего племени не коснётся. И на Вашем месте, я бы так не покровительствовал тем, кто предаст Вас в любую удобную минуту. — Всей ненависти в мире не соберёшь, мистер Каомханах, но я вижу, Вы очень стараетесь. — фыркнула Морана и сложила руки на груди, показывая, что не торопится потакать его планам. — Вы слишком молоды и невежественны, чтобы утверждать, что яблоко раздора выросло в нашем саду, — метафорично заговорил шаман и мысленно пустился раздражаться даже сильнее, чем внешне. — Вам не по душе мирное сосуществование с людьми, не так ли? Желаете поработить человечество, чтобы оно ходило под вашим авторитарным господством и служило лёгкой добычей. Однако, этому не бывать, и мы вынуждены сотрудничать во имя сохранения порядка. — Ваша речь так красива и так бессмысленна, — фыркнула Морана и всё же сдвинулась с места, с сильным нежеланием приблизившись к красному Пикапу. — Оставьте для своих братьев меньших, меня дрессировать не нужно. Эрин на грубый каламбур ничего не ответил. Его народ старательно оберегал историю, в которой молодые ведьмы совершенно ничего не смыслили. У каждого в этом городе была своя правда, какой было удобно пользоваться. Но не всякая эта правда являлась истиной. Тем не менее, доказательная основа была слишком шаткой, чтобы влезать в длительные дискуссии. Эрин знал больше, чем Морана, но долго хвастаться этим не мог. Говорить им было не о чем. Опытный шаман из волчьей стаи, года которого медленно текли к сорока, и совсем ещё юная колдунья, не видавшая взрослой жизни как она есть. На первый взгляд могло показаться, что у них есть что-то общее — магическое начало, написанное на роду, к примеру. Только вот различия менталитетов и культуры убивали всякую надежду поладить. Морана практически не имела подруг, провела школьные годы на домашнем обучении. Эрин в её годы был куда разгульнее, о чём говорить бы не осмелился от гордости. Но былое кануло в лету, и сейчас за рулём Пикапа сидел взрослый мужчина, ответственно несущий ёмкое бремя своей природы. К тому же, ситуация с самого начала не располагала к милой беседе — они ведь познакомились не на вечерних танцах в парке, куда ходят для поиска новых лиц в своё окружение. Будь обстановка неформальной, они бы вовсе вряд ли заговорили или добровольно составили друг другу компанию. В участке стоял терпкий аромат кофе и несколько напряжённая атмосфера. Возле дверей ошивались дотошные журналисты, желающие добиться аудиенции у как всегда «занятого» для них шерифа. И приглашённых в участок свидетелей, поиск которых был всё равно что сбор подсолнечных семечек, рассыпанных по полу, приходилось сопровождать ради их же безопасности и конфиденциальности. Из допросной вышли двое молодых людей — отягощённая чем-то русоволосая девушка и мальчик-подросток в круглых очках. Они молчали и направились к выходу в сопровождении сотрудника полиции, стараясь даже не обмениваться взглядами. — Эмбер Коллинз и Бенджамин Коллинз, — Джеймс ходил из стороны в сторону, размахивая сигаретой, которой угостился из пачки шерифа. — Показания ровно такие же, как и у предыдущих свидетелей. Отличаются только истории, в результате которых они в парке оказались. Я с ума схожу от мысли, что мне нужно выслушать то же самое ещё раз пять. — Это необходимо для протокола, — бездумно сказал Стивен, перелистывая бумаги с медицинским отчётом. — Но с поиском это вряд ли поможет. Неудивительно, что свидетели не могут сказать ничего путного. Ты можешь крайне долго разыскивать вампира, спрашивая про него у людей. — Снова Вы за своё, — утомлённо вздохнул Джеймс и грохнулся в шефское кресло, роняя крошки тлеющей сигареты в пепельницу. — Я надеялся, мне вчера приснился наш с Вами разговор. — Разумеется. — колко усмехнулся Стивен, когда дверь вдруг распахнулась. — Шериф Аркетт, прибыли специальные агенты. Вы готовы принять их? — спросила строгая высокая женщина в остром пиджаке и длинной облегающей юбке. — Готовы, Роуз. — кивнул шериф и затем перевёл глаза на Джеймса, что от нежданного визита Роуз чуть дёрнулся, с опаской покосившись на неё. Его восковое лицо нахмурилось, нарисовало себе великую серьёзность, и даже ноги слетели со стола, заставив выгнутую дугой спину выпрямиться. Джеймс сидел в кресле шерифа как влитой, и Аркетт украдкой даже подумал, что с радостью уступил бы его насовсем годков так через пять, когда Роджерс окрепнет. Жалюзи были опущены, но прозрачная дверь позволяла увидеть два контрастных силуэта, следовавших за Роуз, что ходила крайне женственно, но притом довольно стремительно — только стук каблуков, точно железный, разбавлял рабочий гул голосов и телефонных звонков. Высокий плечистый мужчина в свободной белой рубахе и бежевых брюках, рядом с ним молодая девушка вдвое меньше его — с круглым лицом, с длинными косами, в которые заплетены жёлтые цветки, в горчичном вельветовом сарафане, надетом на белую футболку, и в лоферах, сочетающихся с этим сарафаном. Шериф Аркетт не был с ними знаком, но сразу разобрал, кто есть кто. Разумеется, юная дама — это ведьма, а сопровождающий её мужчина представляет собой племя оборотней. Ничем не отличаются от людей. Умело втиснулись меж них и чувствуют себя совершенно комфортно, не подавая никаких признаков странностей в своей природе. Глянув на часы, висящие на стенке, шериф спрятал руки за спину и сделал пару ленивых широких шагов вдоль кабинета. — Что-то они рано. Без четверти, — пробубнил он себе под нос, вызвав своей невнятной речью продолжительный взгляд Джеймса. — Да, многое меняется… Теперь молодое поколение выходит на передовую линию, чтобы представлять свои интересы. Последнее он сказал уже тогда, когда в открытую Роуз дверь просочились две фигуры, что тут же попали под пристальное изучение со стороны полицейских. — Шериф Стивен Аркетт, — бегло представился Стивен, протянув крепкую загорелую ладонь в синей рубашке. — А вы?.. — Приятно наслышан о Вас, шериф. Спасибо, что бережёте наш спокойный сон и доблестно несёте службу. Моё имя Эрин Каомханах, я потомственный шаман, — их ладони скрепились в рукопожатии, а головы обменялись вежливыми кивками. — Это моя помощница от Ковена — мисс Морана Сибли. — Рад знакомству, — кивнул Стивен и ей, но не стал пожимать руку, чем Морана нисколько не оскорбилась — её ладони вовсе были сложены за спиной и не старались соприкоснуться с чужими. — Сочувствую вашей утрате. Как скоро нам станет известно имя новой жрицы? — Как только — так сразу, шериф. — лаконично ответила Морана, с осторожностью оглядываясь. Для неё это всё было в новинку. Да и на фоне тесного кабинета, вместе с высокими крепкими мужчинами, она выглядела меньше, чем есть на самом деле. Десять футов от одной стены до другой. Белые стены, плинтуса из тёмного дерева в цвет импозантному широкому столу начальника. Длинное, но узкое окно на улицу, почти целиком прикрытое вертикальными жалюзи. Всюду стеллажи и серые металлические ящики с кольцевыми ручками под замком. Молодой черноволосый парень в кожаном кресле шерифа… — Это мой помощник. Офицер Джеймс Роджерс, — представил Стивен, заметив на нём взгляды новоприбывших. — Он будет расследовать это дело и возьмёт на себя большую часть оперативно-розыскной работы, так что вам предстоит сотрудничать непосредственно с ним. Джеймс выправил спину только сильнее и поспешил поздороваться. Однако, что-то мешало ему встать и подойти к своим новым напарникам. Он учуял сильный подвох, когда слуха коснулись такие слова как «шаман» и «Ковен». — Даже так, — неприязненно вытащил из себя Эрин, и тёмные его глаза стали лишь темнее от неудовлетворённого прищура. — Я рассчитывал, что Вы будете вести расследование?.. — Джеймс работает под моим чутким руководством, — успокоил шериф с короткой улыбкой. — Однако, не только вас касается смена власти. Мне известно про гибель верховной жрицы и про то, что чуть меньше года назад в стае сменился вожак — ныне это Алан Бейкер, молодой волк двадцати пяти годов от роду, не так ли? Вам стоит знать, что и я уже желаю отойти на покой точно также, как это сделал Долан Бейкер. Даст Господь, не так, как Изабелл. Намекал шериф на то, что Ковен лишился жрицы по действительно трагической причине, а вот прежний вожак был ещё в добром здравии. Он по собственному желанию передал сыну свой титул, чтобы освободиться от ответственной ноши и с чистой душой получить заслуженный отдых. Стивен о таком, пока что, мог только мечтать. — Вы хорошо осведомлены, — справедливо заметил Эрин. — А что насчёт Вашего дорогого приемника? — Прошу отнестись с пониманием, — прежде чем продолжить, предупредил шериф. — Для него вы, не постесняюсь этого выражения, пустой звук. Я ценю Джеймса как оперативного сотрудника, он очень амбициозен и трудолюбив. Однако, в отличие от вас, людей с детства не посвящают в такие вещи, именно поэтому я буду курировать это дело, пока Джеймс знакомится со всем сверхъестественным. — Хорошо. — неохотно кивнул Эрин, ощутив, как ситуация значительно усугубляется. «Для полноты картины только не хватает новообращённого вампира от ордена Клыков» — подумал он предвзято. Похоже, что на данный момент Эрин — голова этого расследования, поскольку в напарниках у него ведьма-студентка и молодой полицейский, которому только вчера рассказали о существовании вампиров. Не то что бы команда мечты — это даже не обычная команда специалистов, на которую он рассчитывал. — То есть, — вклинился наконец-то Джеймс, поднявшись из-за стола. — Вы утверждаете, что специальные агенты — это… — Шаман и ведьма. — за него закончил Стивен, демонстрируя всю серьёзность, с которой стоило подойти к вопросу. Он очень понадеялся, что Джеймс не решится давать самобытных комментариев к сложившейся ситуации. Что Джеймс тактично промолчит, как сделал, к примеру, Эрин, который дал знать о своём недовольстве только многозначительным взглядом. Но Джеймс, на сей раз, не сумел смолчать. — Прелестно, — взмахнув руками, хмыкнул Джеймс. — Шаман и ведьма. Читайте: двое сумасшедших без диплома, которых почему-то допустили до расследования. — Потому и допустили, что они не просто два безумца, сбежавших из-под надзора психиатра. — весомо заметил шериф. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда я наведу на тебя порчу. — мрачно ответила Морана, уколовшись о иглу чужого неуважения второй раз не за день даже, а за последний час. Ей, как и всем присутствующим, не была мила эта нелепая встреча. Джеймс встретил эту реплику с явным сомнением и полностью опустошил её от смысла в своей голове. Стивен глухо кашлянул, вскинув брови с удивлением. Поэтому он не любил работать с ними. Чуть что, так тебя сразу пугают порчей или смертельно ядовитым укусом. Даже удивительно, откуда у оборотней столько чести, чтобы ничем таким не угрожать при малейших разногласиях. — Вы ведёте себя невежливо, мисс Сибли. — сообщил ей Эрин, не теряя явного недовольства в глазах. Сейчас ему куда больше хотелось поддержать её, нежели осудить, но рамки приличия сдерживали его негодование. — Я пришла сюда не для того, чтобы из меня делали дуру. — между тем, отозвалась мисс Сибли. — Так не делайте из себя дуру. — колко ответил Эрин. — Закройте свою собачью пасть, мистер Каомхахах. Или как вас там. — неуважительно бросила Морана и нехорошо улыбнулась в ответ. — Каомханах, — невозмутимо поправил Эрин. — Что же Вы мне сделаете, мисс Библи? Наведёте порчу? — Сумасшедший дом… — Джеймс утомлённо потёр переносицу и опустил взгляд в пол, всё ещё неверующий в то, что ему придётся расследовать серьёзное убийство в такой компании. — Я-то думал, это шутка. Но оказывается, что это целая секта. И где же, позвольте спросить, вампиры, о которых Вы столько разглагольствовали? В кабинете воцарилось неловкое молчание, которое разрушилось буквально через две секунды. Стеклянная дверь фривольно распахнулась и впустила в потемневшее резко помещение два бледных силуэта. Роуз даже не поспевала за их бодрым самоуверенным шагом. Надо же было Джеймсу заречься о вампирах именно сейчас — точно беду накликал. — Мы уже здесь, детка. Не терпится познакомиться? — Гейдж игриво подмигнул ему с сияющей улыбкой, словно зашёл в любимый бар к старым знакомым, а не явился на встречу к шерифу Салема. Джеймса моментально перекосило. Он присмотрелся к вошедшим. Бледные и нарядные, точно фарфор, пылящийся в серванте его бабушки. Они действительно смахивали на вампиров, если заранее так о них и думать. Это показалось Джеймсу абсурдным. Конечно, он не собирался в это верить. Но смутился, когда попытался понять, как кудрявый брюнет услышал его вопрос о прибытии вампиров, находясь за толстой стеной с бронированным стеклом. — Это Гейдж Кавелье и Форест Лабарр, — бегло представил шериф. Эти двое были ему уже давно знакомы, и, к тому же, за минувшие со дня первой встречи двадцать пять лет ничуть не изменились. Разве что, переоделись. — Приближённые совета первородных вампиров. Что на сей раз скажешь, Джеймс? Раз деловым этикетом здесь и так уже не пахнет. — Оставлю при себе свои комментарии. — мрачно ответил Джеймс, расслышав в тоне шерифа, что на самом деле тот не особенно хочет, чтобы он что-нибудь говорил. — Наконец-то. Быстро схватываешь, — похвалил Аркетт. — Итак, если вы ещё не знакомы между собой, то исправьте это, и приступим к делу. Быстрое знакомство довольно стремительно перетекло в деловую беседу. Места в кабинете шерифа оказалось критически мало для такого количества народа. Сам Стивен сел в своё кресло, Джеймс остановился подле него, Морана и Форест заняли гостевые стулья, а Эрин и Гейдж остались стоять в стороне. Эрин оказался удовлетворён тем фактом, что хотя бы орден позаботился о предоставлении ценных кадров в лице действительно опытных вампиров. Впрочем, точку зрения Ковена он расслышал — лишившимся предводительницы, ведьмам было не до этих дел. Они, очевидно, отнеслись к вопросу несерьёзно и пожелали поскорее от этого отделаться, послав к столу переговоров едва ли не самую неважную ведьму. — Убийство произошло ближе к десяти часам после полудня, в центральной части Салем Коммон. Жертвой стал мужчина тридцати восьми лет. Его звали Чарльз Хопкинс, он был обыкновенным офисным клерком. Не женат, детей нет. Жил на десятой Хэйзел-Стрит. В доме прописан только он. Мы выяснили, что у него есть сестра в Свампскотте, но на связь она не выходит. Хорошая кредитная история, по закону не привлекался, — подробно разъяснял шериф Аркетт, сложив ладони в замок. Всё это он говорил по памяти, пустив протокол по рукам. — Свидетельские показания очень слабые. Люди видели белокурую девушку среднего роста. По словам очевидцев, она была одета в чёрное приталенное платье в пол, чёрные перчатки по локоть, чёрную фату, скрывающую лицо. Сейчас оперативные сотрудники занимаются изъятием записей камер видеонаблюдения с Вашингтон-Сквер в надежде засечь подозреваемую, но, сдаётся мне, что это не принесёт нам большой пользы. Свидетели поделились видео, снятыми на телефоны, и на них, как назло, совершенно не разглядеть и кусочка лица этой дамы. Видно только как она с упоением потягивает кровь из шеи убитого. — Мы хотели бы взглянуть на эти записи, — оторвав внимательный взгляд от папки с документами, произнёс Гейдж. — Может быть, это всё-таки чем-то поможет. — Начнём с того, что вы можете узнать кого-то из своих. — внимательно отметила Морана. — Маловероятно, — с закатанными глазами ответил Форест и покачал головой. — Однако, для начала действительно стоит ознакомиться с видеоматериалами. Шериф предоставил несколько видеороликов, которые были изъяты из телефонов свидетелей и перенесены на полицейский компьютер. Зрителями первого плана стали вампиры, так как именно им эти записи могли сказать о чём-либо. — Платье в стиле модерн. — задумчиво отметил Гейдж, когда шериф приблизил кадр к преступнице и поставил запись на паузу. — Это говорит о чём-то? — незаинтересованно уточнил Джеймс, стараясь проявить весь свой скептицизм в отношении «вампиров». Это чувство его переполняло, и теперь было необходимо его выплеснуть. Поэтому каждую свою реплику в присутствии этих «недолюдей» он планировал произносить с максимальной предвзятостью, на какую был способен. — О том, что девушка одета по моде начала двадцатого века, — поспешил ответить Форест, чей взгляд также внимательно прилип к монитору. — Простой крой, но с ним рюши, атласные ленты, бисер. — Присутствуют элементы готики, — со знанием поддержал Гейдж, потирая подбородок. — Только кружевного зонтика не хватает, и будет готовая леди для светского чаепития. — Вот и я об этом. Не напоминает Элоизу? — кисло ухмыльнулся Форест. — Ты ведь поклялся мне, что проверил её невиновность. — Проверил, — Гейдж потёр шею, которую почти ощутимо укололо от ярких воспоминаний о страстном укусе. — И я всё ещё считаю, что она здесь ни при чём. — Сколько угодно, Ромео. Но тогда как ты объяснишь такое сходство? — спросил Форест напористо. — Ей незачем так подставлять себя. Она вполне себе в здравом уме и рассудке. И имеет более тонкое чувство вкуса, к тому же, — без заминки аргументировал Кавелье, кинув грозный взгляд на своего напарника. — Элоиза не стала бы надевать к такому платью фату. По крайней мере, не без соответствующей шляпки, что характерны для этого стиля. Я имею в виду… Элоиза из тех, кто жил во времена, когда одевались по подобной моде. Как светская леди, она бы подобрала безупречный образ, точь-в-точь повторяющий каждый модный канон того времени. Но не всего лишь чем-то отдалённо похожий, как в данном случае. Я готов поставить свои клыки на то, что эта девушка — лишь подражательница. Она не жила в то время и не знает, как тогда выходили в люди. К тому же, в конце можно уловить одну маленькую деталь: девушка выглядит дезориентированной и мечется как птица в клетке, после чего стремительно сбегает. — Как это связано? — непонятливо уточнила Морана. — Новообращённые вампиры мало осознают себя в моменты приливов жажды, — начал разъяснять Гейдж. — По нашей основной теории, орудовала именно новообращённая вампирша. И видимо, эта теория верна как солнечные часы. Очевидно, мы имеем дело с тем, кто не ведал, что творит. Но не с тем, кто долго вынашивал какие-то козни, чтобы наконец триумфально явить их миру. Разве тебе это не знакомо, Лабарр? Форест поджал губы и моментально умолк, словно о чём-то глубоко задумался. Помимо того, что Гейдж точно поставил его на место, осветив самые невзрачные детали, в голове Лабарра явной рябью всплыли чёткие воспоминания.

January, 1822

«Героические сыны геройских отцов! Пусть препояшется каждый мечом своим, потому что лучше пасть с мечом в руках, нежели видеть бедствия отечества и осквернённые святыни! Ну же! Разорвите оковы, сокрушите иго, которое возложили на вас, потому что мы — наследники Божий и сонаследники Христовы! Дело, которое вы призываетесь защитить, есть дело Самого Бога!» Каково родиться и вырасти в некогда сильнейшей цивилизации, ныне позорно подчинённой другому государству? Османская провинция — таково имя Греции на устах вот уже несколько столетий. До недавних пор хотя бы Крит и Пелопоннес могли похвастаться какой-никакой независимостью, но и те в конце концов подчинились турецким войскам. Всё, что слышал Алексис с детства — брань в сторону Османской Империи, забравшей у них самое важное — свободу. Год его рождения весьма трагически сошёлся с годом, когда по велению белградского паши был казнён добрый поэт и патриот. Имя его было Ригас, и оно стало очень значимым в народе. Ригас был громким деятелем греческого Просвещения и смелым сторонником освободительного движения, за что и положил голову в белградской крепости от рук турецких властей. Ходили слухи, что последними его словами была фраза: «Я посеял свободу, пусть другие придут и пожнут!». Его «Военный гимн» разлетелся по всем Балканам, бойкие манифесты стали незамерзающими, поклонников Ригаса было не сосчитать в Греции и в каждой её диаспоре разных стран. Его мученическая смерть стала фатальной. Она пробудила множество патриотических голосов по всей Греции, его песни стали боевыми маршами для повстанцев, и всё, в чём рос Алексис — революционные настроения, мечты о национальном триумфе и столь желанном освобождении. Лично для Алексиса патриотизм был особенной частью жизни, поскольку в его семье было принято сильнее необходимого чтить культуру и религию предков. Стоит ли говорить о том, что жилось нелегко? Алексис Мавридис родился в Коринфе, в семье посла, и был неплохо обеспечен. Однако, никакие материальные блага не могли совладать с внутренним конфликтом, что был вызван давлением на его народ. Он вырос в крайней степени свободолюбивым, прямодушным, умным и отважным юношей. Семейное ремесло призывало молодого парня часто оказываться за границей, и там он впервые столкнулся с тем, о чём ранее приходилось лишь слышать скользкие сплетни — с тайной гетерией, посвящённой продолжению деятельности Ригаса. Алексис как сейчас помнил ту поездку в Одессу, где посвящение в «Этерию» шло также хорошо, как заражение чумой во время её жутчайших смертоносных вспышек. Там он и стал членом дружеского общества. Прогнозы были многообещающие: основатели «Этерии» горели своим делом как подожжённые керосином. Они строили крепкие планы и успешно собирали единомышленников, грамотно распределив между собой задачу посвящения в разных точках гнездования греческого народа. Он был осведомлён о том, что в первые пару лет существования «Филики Этерия» не пользовалась успехом, а в течение прошедшего года им удавалось заинтересовать лишь греков из России, Молдавии и Валахии. И тем не менее, в следующий год «Этерия» начала расширяться и приобретать влияние. Именно тогда в неё вступил и Алексис. Он присоединился к Братьям — к низшей ступени пирамидальной структуры «Этерии», и стал двигаться вместе с единомышленниками. Выше стояли Рекомендованные, за ними Жрецы и Пастыри, в чьи ряды Алексису также удалось пробраться заслугой своего твёрдого нрава и горячего темперамента. Имена властителей держались в строжайшей тайне. Никто не имел права спрашивать о них, их приказы не обсуждались и не осуждались. Алексис стремился не только принести пользу Храму, служителем которого являлся, но и разгадать для себя загадку таинственной невидимой власти. Он был человек любопытный и готовый пройти любые испытания на пути к своей цели, но долгое время все его попытки были тщетны. Николаос Скуфас, человек, чьё имя позднее отпечаталось на страницах истории как имя инициатора движения, первым же делом отправился вербовать людей в Константинополь, однако, судьба уготовила ему тяжёлую болезнь, которая в течение одного года свела его в могилу. Его похоронили со всеми почестями в православном константинопольском храме. Это происшествие стало настоящей трагедией, но дело Скуфаса продолжало жить. В тот момент они могли лишь отдать ему дань уважения и довести начатое до конца. Алексис поистине восхищался Скуфасом — ведь тот был самым обычным шапочным мастером, да и тем занимался без особого успеха. Однако, патриотический дух сумел посмертно превратить его в героя. При жизни он стал важной частицей революционного движения, но и после его смерти пламя не угасало. Россия, страна, в которой и зародилась «Филики Этерия», была с ними за одно. Помощь приходила из самых неожиданных мест: не только из России, но и из западной Европы, из обеспеченных греческих общин Великобритании и США. С тех пор, как Алексис стал частью «Этерии», его жизнь действительно обрела смысл. Он готов был идти напролом ради своей родины и её народа. Время полетело очень стремительно, и Алексис слепо верил в то, что каждый сделанный им шаг имеет смысл, ведь именно эта тяжёлая дорога привела его государство к тому, что было сегодня. Всё больше надежд на освобождение. Совсем недавно всегреческое народное собрание объявило о суверенитете своего государства, в ходе которого было сформировано временное правительство и объявлена новая столица — Коринф. Это, конечно, не значило, что война окончена. Обстановка лишь сильнее накалялась с каждым прожитым днём. Турецкие войска ослабевали, но не сдавались. К тому времени, как грекам удалось отвоевать подавляющую часть территории, турки избавились от паразитирующего их территории правителя — Али-паши, и это позволило им сконцентрироваться на утолении греческих восстаний. Однако, войско Греции крепчало и даже обзавелось небольшим флотом, который нанёс плотный удар противнику при Митилене. Греки жестоко мстили. Македония и Крит сдались под натиском Османской империи. Тогда турецкие войска переместились в Аргос, Навплию и… Коринф. Ожесточённые сражения охватили столицу. Стук копыт вражеской конницы, лязги мечей в ночи и при свете дня, крики умирающих солдат — вот отпечатки молодости Алексиса. Молодости, которую без единого упрёка совести сожрала война. А он был готов. Он присоединился к повстанцам, со всей доблестью и отвагой мчался на противника, прямиком в широко разинутую зубастую пасть врага. За идею, за родину, за свободу и честь. Он готов был пасть от меча, но не от ущемления чужеземцев, которые изнасиловали его родину копьями и затянувшимся на столетия гнётом. Экипировка повстанца обязывалась быть хитрой и в то же время классической. Первое ради возможности приберечь козырь для наступления противника, второе — ради сплочения войск. За основу нарядов была взята традиционная одежда горцев, претерпевшая изменения от европейских влияний. Укороченный красный мундир, пышная белая юбка-фустанелла и царухи с аляповатыми пучками шерсти, прикреплёнными к верхней стороне ботинок. Лишь первый элемент одежды напоминал солдатский. Остальное -– удобство и дальновидные ухищрения. Чуть позже юбка-фустанелла станет знаменитым символом бравой греческой гвардии, и при её пошиве будет насчитываться ровно четыреста складок, невзначай отсылающих к количеству лет, что Греция провела под гнётом османского владычества. Но сегодня это просто комфортный атрибут отважного бойца. В причудливые же пучки шерсти на ботинках традиционно прятались небольшие лезвия, способные сильно удивить наступающего врага. Такое изобретение было спровоцировано тем, что греческим солдатам запрещалось иметь оружие — турки всячески старались препятствовать сражениям против себя. Алексис чувствовал себя комфортно в этой униформе и носил её с непомерной гордостью. Внешний облик отличал его от многих эллинов — ясные голубые глаза, белокурые волосы, очень аккуратное, почти девичье лицо. Всё это заставляло многих сомневаться в его ценности как бойца хотя бы потому, что время от времени его путали с женщиной. На протяжении многих лет Алексис бесчисленное количество раз сталкивался с необходимостью доказывать свою важность и всегда справлялся. Его миловидная внешность была обманчива. На поле боя он оказывался неизмеримо жесток и смел, чем превосходил некоторое количество солдат, с которыми сражался на одной стороне. И тем не менее, его человеческие качества всегда безотказно действовали на соотечественниках: Алексис бы никогда не прошёл мимо нуждающегося в помощи повстанца. Единственное, в чём он был плох — умение различать те ситуации, когда действительно стоило помочь и те ситуации, когда стоило придушить порывы благородия ради своего же блага. Его обманули. Светлоглазый турецкий солдат переоделся в окровавленную форму повстанца, которую, вероятно, снял с мёртвого греческого воина. Когда Алексис протянул ему руку, он, сам того не зная, пожал ладонь своей смерти. Лёжа с зияющей дырой в груди, выкашливая из своих нежных губ клубы крови и при каждом невольном вздрагивании тихо скорчиваясь от пронзающей тело боли, он всё думал о том, как закончится эта война без него. Алексис не сомневался, что Греция одержит вожделенную победу, но был сильно огорчён тем, что не сможет этого увидеть своими глазами. Он не думал о том, что не прожил свою обычную человеческую жизнь. Не думал о том, что не обзавёлся женой, детьми и завидным двором. Не думал о собственной боли, старался о ней не думать. Он знал, что для него всё кончено. Для него, но не для целой Греции. — О, великий воин, д-дух мятежный — сын ве… Кх-ха! Вечной войны… — обессиленно шептал Алексис, расстелившись на смертном одре, чувствуя, как стоящее в небе знойное солнце перестаёт светить для него и согревать его. — П-приди на землю, откликнись на призыв… П-почёт тебе и поклонение. Кх-х-ха! О, храбрый Арес! Всели свой м-мятежный д-дух в… В сынов человеческих… Открой им разум, п-пробуди в… Кх-ха! В них дух воина. Ты знаешь сам, во имя ч-чего! Славься, в-великий воин В… Кх-х-х-х… Алексис не успел дочитать молитву богу войны. Дух покинул его искалеченное тело, оставив за собой лишь мёртвого юношу, труп которого безразлично или с некоторой долей сожаления прошла не одна пара ног. Лишь один силуэт задержался возле его бездыханного тела, с подозрением оглядев опустевшую улицу. Гилберт фон Лабарр явился сюда странной волей судьбы. Желая укрепить влияние своего государства в обществе и получить с этого некоторую выгоду для себя, он привёл в Грецию отряд помощи. Бессмертная, неубиваемая сволочь, питающаяся кровью людей — разве не идеальный вариант для возглавления похода на войну? Ко всему прочему, для него эта война была не первой. Рождённый в Испании в не самое удачное время, он присоединился к сражению против племенных народов, густо населявших ныне живую и стремительно разрастающуюся Америку до колумбовских времён. Военное дело было ему родным. Он был в этом смолоду. И, хотя в тот раз Гилберт был среди захватчиков, сегодня ему ничто не мешало сражаться на противоположной стороне. Словом, Гилберту было не привыкать ночевать в каютах военных кораблей, пересекая бурные волны между континентами. Не привыкать смотреть на безжалостные схватки двух народов и даже принимать в них участие. Но Гилберт сильно сомневался, стоит ли ему плыть сюда… Похоже, всё было не зря. Этот юноша зацепил его внимание не столько в качестве еды, сколько в качестве невиданной диковинки. Греческий воин — совсем ещё молодой парень, пожертвовавший жизнью во имя родины. Дело стало даже не в том. Он выглядел как огранённый алмаз во всём этом уродливом вальсе смерти за жизнь. Такое нежное лицо, уничтоженное гримасой боли, раскиданные по лицу белые локоны, запачканные в крови, и чистые голубые глаза. С застывшим в них ужасом, но такие чёткие и яркие, словно водная гладь, в которой отражается синий небосвод. Он был слишком прекрасен, чтобы расстаться с жизнью с раной от копья в груди. Гилберт не успел разочароваться, но быстро обеспокоился. Он чуял, что тело ещё совсем тёплое, видел, что дыра в груди кровоточит, расширяя постеленную под спиной алую лужу. При одном только взгляде на этого хрупкого шёлкового юношу Гилберт захотел подарить ему весь мир или даже чуть больше, но, чтобы сделать это, он должен был успеть преподнести ему самый первый и самый важный подарок. «Лишь бы не было поздно» — подумал Гилберт и пугливо огляделся, чтобы убедиться, что поблизости действительно никого нет. Он склонился над телом, приложил холодную ладонь к остывающему лбу. Нежно поддел затылок, избавив его от красного воинского головного убора. И впился клыками в мягкую шею, стойко пропахшую потом. Его кровь оказалась приторно сладкой и очень мягко осела на языке вместе с уверенностью в том, что вкус этой крови, человеческой крови, запомнится навсегда. А «навсегда» — это очень, очень долго. Несколько капель яда попало в вену через рифлёные клыки. Забавно, что вампиры в определённых моментах чем-то очень схожи со змеями, будто бы была в этом какая-то специальная задумка. Пары капель хватило, чтобы мёртвое тело ожило, чтобы его бросило в жар и затрясло от конвульсий. Парень резко задёргался и без памяти вцепился в крепкие плечи Гилберта, широко распахнул глаза и челюсти. Гилберт отстранился, выдохнув с облегчением, и с ненормальной долей упоения наблюдал за тем, как юноша рвётся в мучительной агонии и кричит от парализующей тело боли. «Голос у него красивый» — подумалось фон Лабарру. В голубых глазах не было ни капли разума, только нечеловеческое страдание и бессознательный ужас. Его тонкие руки, что с бешеной силой хватали Гилберта за плечи до заметных синяков, вмиг ослабли и в следующую секунду вовсе повалились на землю, будто не было у них хозяина. Тело по-прежнему мелко тряслось, сопротивляясь яду, но в горле уже не было воплей, а голова свалилась набок с широко распахнутыми глазами. Его веки вскоре опустились, и юноша вновь остался без сознания. Но Гилберт знал, что дело сделано. Он поддел воина за подмышки, без особых усилий взвалил на плечо и принял решение спрятать его в одном из разрушенных зданий на самой окраине Коринфа. Очнувшись в белокаменных обломках античного храма, Алексис не мог предположить, что пролежал здесь бездыханный двое с лишним суток. Последнее, что он помнил — свою смерть. В голове не возникло ни единого вопроса по поводу того, каким тогда образом он пришёл в себя, почему здесь и куда делась фатальная рана, лишившая его жизни. Самочувствие, по крайней мере, очень хорошо соответствовало полученным ранениям. Невыносимая ломота и тяжесть в костях, пересохшее горло, провалившийся желудок. Дикий зуд по всему телу, идущий откуда-то изнутри, будто бы из самых его вен и артерий. Когда он попытался встать, к прочим симптомам прибавились странная тошнота, головокружение и инородное чувство голода. Убивать. Алексис поднялся на негнущиеся ноги и тотчас бесконтрольно повалился на колени. По заброшенному залу храма разлетелся истошный вопль. Больно. Страшно. Холодно. Отвратительно. Что-то заставило его порвать на себе и без того разодранный жилет и пихнуть себе в рот кусок ткани. На ней осталась его человеческая кровь, высохшая, запёкшаяся, а он всё равно жевал куски жилета и трясся от непонятной лихорадки. Жалкое зрелище. Я голоден. Очередная попытка встать вновь не увенчалась успехом, но что-то тянуло Алексиса шевелиться. Он напряг окоченевшие конечности, что совсем не слушались, и попытался встать на четвереньки. Крыша горевшего когда-то здания была уничтожена наполовину, и через огромную дыру в неё падали солнечные лучи, выглядывающие из-под тяжёлых облаков. Алексис оказался брошен на другой половине зала и тонул в тени, но его почему-то всё равно резко бросило в жар, который очень скоро вновь сменился холодом. Убивать. Он пополз в сторону обвалившегося выхода, на месте которого раньше были огромные величественные двери. Раз… Два… Три… Ему казалось, будто ползком он уже одолел не меньше километра, но на деле результаты оказались крайне печальными. Алексис повалился на пол без сил, тяжело дыша, и тихонько заскулил от неутихающей боли. Кровь. Только три слова: «убийство, кровь, голод». Алексис не мог развернуть свои мысли более красноречиво и как следствие не мог их проанализировать. Кажется, сейчас им руководили только инстинкты. Сознание расхитили, точно осквернённый храм, в котором он очнулся. Убивать. Сил не было совсем, зуд изводил его, пока тело крупно дрожало от озноба, от резких смен температур где-то глубоко внутри. Он заплакал, отчаявшись найти спасение от этого недуга и беспомощно распластался по полу, окончательно теряя рассудок. Темнота… Кровь. Кровь. Кровь. В нос резко ударил стойкий запах железа. Алексис сам не понял, как молниеносно пришёл в себя и без особых усилий вскочил на ноги. Как оказался переполнен фонтанирующей силой, если всего мгновение назад не мог даже оторвать своё тело от пола. Его сильным порывом ветра, в одну крошечную, ничтожную секунду сдуло к выходу из храма. Снаружи начал капать дождь, но его это не могло остановить. Взгляд помутнел, затянулся непонятной пеленой, а ноги сами шевелились, развивая нечеловеческую скорость. Он учуял что-то нужное не меньше, чем в сотне метров от себя, и упорно двигался навстречу этому. Люди. Там были люди. Пять, шесть, семь человек. Или меньше. Или больше. Он не мог сосчитать, мог только чувствовать, что в каждом из них, где-то внутри, есть нечто, безумно необходимое ему для того, чтобы избавиться от своей болезни, съедающей всё тело. Для того, чтобы просто выжить. На огромной скорости Алексис сбил с ног высокого крепкого мужчину с чёрной бородой, он вёл за собой вороного коня. Алексис повалил мужчину на вымощенную камнем дорогу, придавив весом своего тела, и хаотично вцепился зубами прямо ему в лицо. Крики рассыпались по улице, разлетаясь эхом во все стороны. Мужчина беспомощно сопротивлялся, брыкаясь, но руки Алексиса прочно прижимали его к земле, а удлинившиеся клыки, выскочившие изо рта, беспорядочно терзали смуглое лицо, снимая кожу, швыряя её в разные стороны вместе с кусками мяса. На помощь соратнику тут же бросилось ещё двое одарённых мышцами мужчин, но Алексис с потрясающей лёгкостью раскидал их в стороны, заставив каждого отлететь не меньше, чем на метр, и с хрустом костей удариться о землю. Тогда на подмогу бросились ещё трое, и Алексис беспощадно растерзал каждого из них. Остальные кинулись бежать, брошенные хозяевами лошади с диким ржанием сорвались на галоп, спасаясь от кровожадного монстра. Уличная дорога была затоплена кровью, на расстоянии по несколько метров друг от друга лежали взрослые мужчины с разорванными одеждами, венами и артериями. И с застывшим ужасом на лицах. У одного из них оказалась оторвана рука, у другого разошлась кожа на лице, из которого торчали порванные зубами куски мяса и нервы; на одном из них болталось глазное яблоко. Именно по этим явным следам Гилберт нашёл своего подопечного. Алексис догнал каждого из них, из некоторых даже почти не выпил крови — просто разорвал, сделал несколько глотков и кинулся догонять следующего. Им овладел неуправляемый первородный гнев, который целиком и полностью вытеснил из головы любые отголоски разума. Тут не было ничего от человека кроме оболочки — только страшное чудовище, без всякого смысла уничтожающее всё на своём пути. Гилберт перешагивал трупы с некоторой гордостью и не мог налюбоваться юношей, что оседлал безжизненное тело и вперился клыками в его запястье, жадно высасывая кровь. По мере того, как голод утихал с приходящими в организм литрами заветной горячей жидкости, густо стекающей с подбородка на воинскую экипировку, взгляд фокусировался, а в голову возвращалась доля сознания. Алексиса схватила жуткая истерика, едва только до него дошло, что он только что, наделённый невиданной силой, жестоко убил толпу случайно подвернувшихся под руку людей. Голова начала кипятиться от того, как осознание смешалось с непониманием собственной сущности. Что это? Милость олимпийских богов, подаривших ему величественную силу, которой он не смог воспользоваться правильно? Наваждение в лихорадке? Дурной сон? Боль в теле волнами отступала, с каждым прибоем становясь всё тише и незначительнее, а паника усиливалась и вмиг довела его до слёз. — Не подходите! Не подходите ко мне! Я чудовище! — завопил Алексис, увидев сквозь пелену своих рыданий медленно приближающуюся фигуру. — Я чудовище похлеще Вас. — мужчина этот без тени страха подошёл к нему и протянул свою чистую руку, а измазанный в пыли и крови Алексис пугано отшатнулся, свалившись с трупа, вид которого навевал на него страшную панику, и попятился назад. — Нет! Нет! Нет! — закричал он, что было силы, на четвереньках уползая от незнакомца. Боясь того, что может сотворить с ним.

Nowadays

Форест едва заметно закусил губу, обнаружив, что упустил добрую часть обсуждения, пока летал в своих воспоминаниях. Разумеется, Гейдж не был осведомлён о той трагедии. Ему неоткуда было узнать про восемь убитых в порыве голодного наваждения мужчин. Это осталось между Гилбертом и Форестом, а Кавелье скорее всего имел в виду именно само ощущение первородной жажды, которая настигает абсолютно каждого вампира в начале его пути. И всё же, сам того не зная, он навлёк на Лабарра целую цепь давних воспоминаний. — Я сейчас говорю о том, что раньше с обращениями было немного иначе. Наши покровители обходились с нами достаточно жестоко, чтобы мы могли в полной мере ощутить весь ужас перехода. И я убеждён в том, что более юные вампиры не осознают всей серьёзности, — старательно распинался Гейдж. — Это могло заставить кого-то из молодых вампиров обойти неясный им запрет и обратить ту девушку без уведомления Совета. — Ожидаемо. Сложно справиться с ответственностью, когда ты её не осознаёшь, — понимающе подхватил шериф и потряс зажжённую сигарету над пепельницей. — Это имеет смысл. — Где гарантии, что это не ошибка одного из вас? — испытующе спросил Эрин, придирчиво оглядев Фореста и Гейджа. — Мы бы не допустили такой идиотской оплошности, — парировал Форест и гордо сложил руки на груди, ткнув шамана укоризненным взглядом. — И будет Вам известно, мнение господина де Годсвена достаточно независимо, чтобы моментально казнить того, кто нарушил закон. И мы по-прежнему ходим по свету лишь потому, что не имели неосторожности разочаровать его. — Это весьма слабые аргументы. У меня нет причин верить вам. — ответил ему Эрин. — Мистер Каомханах, Вы не имеете права оглашать обвинения без доказательств. — строго заметила Морана. — Вы, юная леди… — Мисс Сибли права, — тут же перебил шериф, не позволив фразе шамана прозвучать. — Личная неприязнь не является причиной для предъявления обвинений. — Уточню, — подал голос Джеймс, которого, кажется, вовсе не замечали от того, как тихо он себя вёл. — Я по-прежнему не верю в существование концепции заражением вампиризма через укус или нечто подобное. А оттого эти двое в моих глазах вовсе никак не могут быть преступниками. Но сама ситуация с точки зрения уголовно-правового кодекса требует огласить, что любой гражданин остаётся невиновен при неимении улик об обратном. Так что осторожнее делайте заявления, мистер Каомханах. Клевета тоже преследуется по закону. — Давайте мы отойдём от личных обид и вернёмся к делу, — призвал Стивен, затушив жирную сигарету о дно пепельницы. — У нас тут всё-таки не дискуссионный клуб по интересам. — Солидарна. Так Вы утверждаете, что вампирша может вовсе не осознавать происходящего? — Морана обронила взгляд на Гейджа, который только пожал плечами. — И Вы не представляете насколько, мисс Сибли. Связь человечества с божественным и сатанинским с каждым веком всё тоньше, — несколько философски развернул Гейдж. — К примеру, раньше ведьмы и вампиры были слабы перед святой водой и молитвой. Однако, сегодня днём с огнём не сыщешь пастора, чьё слово способно хотя бы оскорбить нечисть, не говоря уже об изгнании. Я веду к тому, что всё это порождает бессознательность, беспомощность и беспорядок. — Что иронично, мистер Кавелье, культ ведьмовства в Салеме — дело рук людей, — высказалась Морана с некоторой неприязнью. — Они доводят дело до абсурда, притворяясь колдунами. Я не уважаю самоназванных «ведьм» с их псевдопрактиками и показательным колдовством, в котором нет ни капли магии. Однако, стоит отдать должное, это весьма удобно, что сегодня горожане не хватают в руки факелы и не выходят на охоту. Они убеждены, что это убийство — дело рук сумасшедшей, которая вообразила себя монстром из сказок. И тем самым, мы оказываемся защищены от вспышки охоты за нечистой силой. — Как же затруднительно вас слушать, — рвано вздохнул Джеймс, запустив ладонь в свою чёрную чёлку. — О чём вы все говорите, являясь такими же шутами? Я всё жду момента, когда мы сможем адекватно обсудить расследование, а в итоге получаю аналогичный обсуждаемому спектакль с выдумками о жизни в прошлых эпохах и жалобами на недобросовестных магических мошенников. — Если Вам сложно, — Форест заскрипел зубами, поднявшись со стула, опрокинул руки на стол и в упор уставился на Роджерса. — Можете покинуть кабинет. Только Джеймс собирался возразить что-то на эдакую наглость, как Форест сделал резкий выпад вперёд и чудовищно зашипел, распахнув пасть с длинными хищными клыками. Его голубые глаза налились кровью, лишившись всего человеческого, а на бледной коже паутинами выскочили чернеющие вены. Для Джеймса комната провалилась в беспробудную темноту, в глазах напротив он увидел саму смерть. Всего секунда этого зрелища заставила Джеймса с резким криком отшатнуться и удариться спиной о шкаф. Его изнутри перевернуло, изничтожило в клочья, он впервые в жизни ощутил себя хрупкой беспомощной добычей плотоядного зверя. Форест, как ни в чём не бывало, сделался прежним голубоглазым красавцем с изящным лицом, гордо вскинул подбородок, расправляя пиджак, и плавно опустился обратно на стул. Джеймс нашёл свою руку у себя на груди в области застучавшего набатом сердца, которое едва не остановилось от ужаса. — Мистер Лабарр, не слишком ли Вы… — Стивен обернулся на перепуганного Джеймса, но, пораскинув мозгами, только махнул рукой. Он пришёл к выводу, что это не самый гуманный, но самый действенный способ доказать Джеймсу реальность происходящего. — Я пойду… Попью воды… — прохрипел Джеймс едва слышно и пополз спиной по стене в направлении выхода, стараясь не пересекаться с Форестом и вовсе не смотреть на него. — Продолжим без него. Ему нужно время, — на коротком вздохе сказал Аркетт, когда дверь за офицером захлопнулась. — Итак, верно ли я понимаю, что мы имеем преимущество в том, что у вампирши нет артефакта, защищающего её от солнца? — Я бы так не сказал, — Форест ещё секунды три пилил взглядом закрывшуюся за Джеймсом дверь и только после реплики шерифа обернулся на него. — Если это обнадёжит Вас, шериф, то верьте в лучшее. Однако, солнечные дни в этом месяце можно пересчитать по пальцам одной руки. Когда солнце скрыто дождевой тучей или даже обыкновенным облаком, оно безобидно для кожи вампира. Можно лишь надеяться на то, что вампирша боится больших скоплений людей и потому не будет вылезать средь бела дня. — Стоит проверить леса и заброшенные здания, — наконец-то вмешался Эрин. — Либо… Хуже всего для нас, если её «владелец» уже обнаружил свою пропажу и надёжно перепрятал. Я бы предложил обойти всех вампиров в городе и обыскать их жилища. — Самое главное, чтобы она оставалась в пределах Салема, — отметил Гейдж, сделав акцент на том, что это немаловажная деталь. — Если она сумеет добраться до Свампскотта, Марблхэда, Пибоди или Беверли, то у нас будут проблемы. А это нетрудно. Города маленькие, стоят вплотную друг к другу. И случайный загулявшийся прохожий может не заметить, как пересёк границу Пибоди, к примеру. — Согласен. Дел с полицией соседних городов нам не нужно, — утвердительно кивнул шериф, потирая седую бороду. — Как вы полагаете, сколько времени у нас в запасе? — Критически мало. В данной ситуации, время — роскошь, которая нам непозволительна, — откровенно высказался Гейдж, нахмурив чёрные брови. — Это была не первая кровь. В противном случае, большинство свидетелей оказались бы разорваны просто от того, что находились в поле досягаемости её обострённых чувств. Тем не менее, юным вампирам нужно питаться довольно обильно и делать это каждый день, в крайнем случае — через день. Смею предположить, что она была спрятана и голодала какое-то время. Возможно даже, что прародитель подкармливал её донорской кровью. Однако, не мог добыть её в достаточных количествах, не вызвав подозрений у кровавого фонда ордена. Поскольку, согласно правилам, каждый вампир имеет право получать донорскую кровь в строго отрегулированных количествах. — Что бы помешало ему похищать живых людей в качестве подкормки? — после непродолжительного монолога спросила Морана. — Шериф, быть может, заявления о пропажах людей прольют свет на эту тайну? Форест и Гейдж с неприятным оттенком взглядов переглянулись. Им, конечно, не хотелось дискутировать о пропавших людях, поскольку в поместье находилось двое новообращённых вампиров, которые исправно получали своё питание в нужных дозах. Бралось это питание, разумеется, не из воздуха. «Зачем ты вообще об этом заговорил, идиот?» — пронеслось в голове Фореста, когда Гейдж начал старательно оправдываться. — Конечно, новообращённым вампирам из фонда полагается куда больше крови, — его голос торопливо разрезал нить диалога между Мораной и шерифом, к которому она обратилась. — Но только если это санкционированное обращение. А по поводу Вашего вопроса, мисс Сибли… В теории возможен и такой исход. Но, во-первых, я не думаю, что этот нарушитель взял бы на себя ещё и каждодневное похищение граждан. Во-вторых, я уверен, что он этого не делал, поскольку, в ином случае, сытая или почти сытая вампирша вряд ли сбежала бы. А если бы на побег у неё были другие причины, то она бы не стала делать того, что сделала. Очевидно, она была голодна, и голод лишил её рассудка, заставив прорваться на волю в поисках пищи. Если бы ей не удалось сбежать, она бы элементарно разорвала саму себя от жажды. На какие-то секунды кабинет окунулся в молчание, в котором только Форест тяжело хмыкнул, про себя думая о том, что Гейдж-таки неплохой дипломат и оратор, способный очень быстро подчистить за собой следы собственной оплошности. Оглянувшись по сторонам, Лабарр отметил, что их коллеги действительно отвлеклись от человеческих пропаж и переключились на анализ крайней речи Гейджа. — Тогда имеет смысл полагать, что убежище, в котором её держали, находилось неподалёку от Салем Коммон? — выслушав его, подумал Стивен. — При всём услышанном, я не могу представить, чтобы она послушно и терпеливо прошла какое-то внушительное расстояние в поисках действительно подходящей жертвы. — Если пользоваться обстоятельствами, то это предположение вполне логично, — на бледном лице Гейджа отрисовалась явная задумчивость, его взгляд укатился куда-то в сторону, а губы поджались. — Однако… Если обративший эту девушку вампир держал её прямо в сердце города, тогда он самый изысканный дебил, который только сыщется в пределах Массачусетса. — Она вполне могла, — тем временем сказал Форест. — Как уже упомянул м… Мистер Кавелье, — при произношении чужого имени он выглядел так, словно проглотил только что жабу. — Кровь была не первой. Мы не знаем, сколько дней она живёт в своём новом обличии, но рассудок вернулся к ней довольно быстро. — Ну да, — усмехнулся Эрин, сложив руки на груди. — Всего-то после полного опустошения кровеносной системы убитого. Несомненно, достаточно быстро. — Пошалите своими колкостями на иной публике, — мерзко улыбнулся Форест, будто просил его о великом одолжении. — Я лишь рассматриваю все имеющиеся варианты. Его тон, как и всегда, был звонким и надменным. Пожалуй, это лишь прибавляло экстравагантному образу Фореста некоторой стервозности. Впрочем, его повадки сейчас не особенно бросались в глаза, покуда все головы были заняты размышлениями на более серьёзные темы. — Что можно сказать точно: она была спрятана где-то неподалёку. Уж точно не в Норт-Салеме или Саут-Салеме, где было бы гораздо разумнее прятать нечто, что плохо поддаётся контролю, — высказался Гейдж в нужной степени осуждающе. — Быть может, её держали в пределах кладбища на Ховард-Стрит? Но и то безумно глупо, поскольку оно находится слишком близко к центру. — Стоит обыскать это кладбище, — мысленно прикинув маршрут между двумя точками, шериф полностью согласился с мыслью Гейджа. — О, мой Бог… Так ведь между Ховард-Стрит и Салем Коммон один поворот, музей Ведьм, да пешеходный переход. Она вполне могла прийти оттуда, ибо под вечер на Ховард-Стрит могло быть не слишком оживлённо, да и экскурсии в музее к тому времени уже проводить заканчивают. А в Салем Коммон как раз кипит жизнь. — Нельзя упускать из внимания эту догадку. Как и тот факт, что она могла побояться возвратиться в прежнее укрытие и бежать так далеко, как только велят инстинкты самосохранения, — вымолвил Кавелье на коротком вздохе, пока мозг прикидывал непомерные масштабы предстоящей работы. — Так или иначе, следующего её появления стоит ждать очень скоро. Она рискнёт собственной безопасностью тогда, когда голод донесёт до неё, что терять нечего. — Я предлагаю организовать поисковые отряды из оборотней и из вампиров, — высказался Эрин. — Я обсужу это с мистером Бейкером, и он назначит группу молодых волков, которые обыщут леса и зоны заповедников. Вампиры же смогут провести поиски в пределах города. — Было бы куда рациональнее собрать смешанные группы, — скорректировал Аркетт. — Чтобы грамотно распределить силы. — Не имеет смысла, — возразил Эрин, покачав головой. — Даже не потому, что мне неприятны вампиры. Мы не способны развивать столь же быструю скорость, что и они, в человеческом обличии. А огромный волк в городе — ещё одна общественная тревога. — Как и сверхбыстрый человек, — внимательно подметил Гейдж. — При лишних свидетелях никто из нас не сможет работать в полную силу. Если размышлять с самой логической точки зрения, то нам нужна смешанная группа с представителями каждой стороны. Скажем, патрульная полицейская машина, в которой будут шериф, офицер и прелестная мисс Сибли, пока волки и вампиры будут исследовать окрестности. — Сугубо для засвидетельствования, — кивнула Морана, догадавшись, к чему тот клонит. — Ситуация крайне двоякая, и составить чёткий план не представляется возможным. Но я склоняюсь к тому, что это дело касается каждого и делиться на междусобойные группы неуместно. — Я лишь хочу, чтобы каждый занимался тем, в чём он хорош, а не напрасно подвергал себя опасности во имя формальностей, — холодно сказал Эрин. — Впрочем, я понимаю. Со стаей вы не считаетесь. — Вы слишком высокомерны, мистер Каомханах, — лениво фыркнул Форест. — Собаки очень даже полезны в делах полиции, так что ключевое место в расследовании вам обеспечено. — Да как Вы… — Отставить! — резво перебил шериф. — Ещё подеритесь. Мы всё решили. Вы все можете быть свободны до первого звонка из полиции. И будьте готовы получить этот звонок в течение дня. К закату специальные группы будут интегрированы в город. Было видно, что обе стороны желали поконфликтовать. Только Морана заинтересованно наблюдала за происходящим с присущей любопытной ведьме хитростью в глазах. Ей тоже было жалко, что шериф не дал вампирам с оборотнями поругаться. Но оставляя позади ребячества, можно было вполне твёрдо заявить, что таких эпизодов в расследовании быть не должно. Какие бы конфликты не были похоронены под тонким слоем цветущей почвы договора Крови, сейчас стоило присыпать их ещё одним слоем земли сверху и в этот слой зарыть немалоизвестный «топор войны», поскольку трудились они ради общего блага. Участники дискуссии вежливо распрощались с шерифом. Морана не спешила покидать кабинет первой, пока это настойчиво желал сделать Эрин. Гейдж нехотя ждал, пока Форест со всем своим изяществом поднимется со стула и последует за ним, чтобы они ради галочки покинули участок вместе, по пути обменявшись изысканными оскорблениями, а потом совершенно спокойно разбрелись по своим делам.