Ⅴ.
13 августа 2023 г., 00:12
Новый день всегда способен изменить ход событий в совершенно непредсказуемом ключе. Таков природный закон, на котором стоит весь мир. И всякое осмысленное существо, по наитию надежды предпринимающее попытки отвергать действительность, всё же вынуждено мириться с необратимым. Словно по распоряжению самой судьбы, каждый рассвет дарит людям и нелюдям нежданные сюрпризы.
Некоторые из сюрпризов грядущего спрятаны где-то в новом дне, некоторые настигают уже с пробуждением. Некоторые оказываются приятными: вроде хорошей отметки по с трудом списанной работе, долгожданного повышения по службе или признания в любви от объекта воздыхания. Некоторые после получения не хочется и вспоминать… Среди них оказываются неожиданные известия об измене или смерти, необратимые размолвки или хотя бы неуместная поломка машины как раз в тот момент, когда очередное опоздание может кончиться серьёзным выговором. Всё это случается незапланированно и вызывает у получателей разные чувства. Момент подгадать не выйдет — вся жизнь построена на невыверенной закономерности, которая зовётся случайностью.
Впрочем, нельзя было сказать, что конкретно этот сюрприз был таким уж прямо непредсказуемым.
Дождливая ночь оставила за собой плотный стой озона в воздухе и труп молодого парня в переулке Нью-Либерти-Стрит. Спина здания торгового центра была снабжена чёрными выходами, где отгружались машины с товарами и курили работники. По другую сторону переулка гордо стояло бедро университетского здания, практически лишённое окон. Словом, если в этом месте появлялись прохожие, то им, непременно, куда-нибудь было нужно и желательно побыстрее — задерживаться в таком бесцветном и угрюмом месте не стал бы ни один мечтательный горожанин или турист на променаде.
Территорию в радиусе десяти футов от места преступления оцепила знакомая жёлтая лента, через которую с периодичностью в буквально минут пять перешагивали специальные агенты. Никому из них не пришлась по нраву мысль, что такие пробуждения могут стать регулярными. Ведь каждому, кто приехал, не считая добровольно подписавшихся на это сотрудников полиции, этот день должен был приготовить какие-то другие дела.
К примеру, шаман Эрин Каомханах собирался заняться проведением обрядов на обретение жизненной силы. Поскольку растущая Луна во второй фазе была благосклонна к запросам на рост и приумножение благ. Однако, вместо прогулки по лесу, нацеленной на сбор заряженных энергией трав, ему пришлось явиться на место преступления. Морана также намеревалась посетить день немаловажным для раскрытия ведьминой силы практикам, а в момент звонка из участка и вовсе беспечно завтракала, звонко смеясь с баловства малышки Уны, которая делала клыки из морковных палочек.
Гейдж Кавелье рассчитывал позавтракать в компании Райли в кафе на углу дома, но снова вынужден был прощаться с ней оправданиями и обещаниями, в спешке натягивая брюки. Форест Лабарр уже находился на пути к своей конюшне, предвкушая утреннюю конную прогулку по тихому безлюдному пляжу Мёртвой Лошади — как бы ни было иронично выезжать на коне на пляж с таким названием. Однако, все они собрались в одном месте, подвинув более приятные планы в сторону.
— Джереми Паркер, двадцать два года, жил в двух кварталах отсюда со своей семьёй, — последовательно толковал сонный Джеймс, в пробелах между словами прихлёбывая кофе из бумажного стаканчика. Он рассказывал это предпочтительно для шерифа, который прибыл на место позже остальных сотрудников, но его слушал и «сверхотряд», следовавший за офицером по пятам. — С его родителями уже связались. Они сообщили, что Джереми покинул дом примерно в четверть шестого…
Затем Джеймс затормозил, перестав обхаживать нелицеприятный натюрморт неизвестной никому художницы. В его голове воцарилась пустота, вызванная хронической усталостью, и он никак не мог сообразить продолжение для своего рассказа.
— Жаль, что в такое раннее время люди предпочитают ходить куда-то опасными переулками. — воспользовавшись заминкой в речи Джеймса, прокомментировала Морана, и поочерёдно оглянулась на два крупных промышленных здания, окруживших эту узкую улицу.
— Да… Как раз об этом… Он направлялся в церковь святого епископа Питера, — Джеймс бросил короткий, в какой-то степени благодарный взгляд на Морану. Она, сама того не зная, помогла ему вспомнить, что он должен сказать дальше. — Джереми числился на четвёртом курсе факультета искусств в местном университете и в свободное время подрабатывал помощником в церкви. Семья у него очень религиозная. Поэтому, вместо того чтобы, как и многие молодые люди его возраста, натирать посуду в ресторане по вечерам, он предпочёл мыть кадила от воска.
— Интересно, каково же таким верующим людям узнать, что их сын умер вот так… — вдумчиво проговорил Гейдж, и опустившись к обескровленному трупу, закинул руку на колено. — Это ведь почти ритуальное убийство. Не на бытовой почве, вы понимаете.
Гейдж ведь и сам в незапамятные годы был обязан являться приверженцем строгих религиозных взглядов. Он всегда знал наверняка — Бог есть, каким бы непохожим на вымыслы людей он ни являлся. Сначала Гейдж знал, что Бог есть, поскольку об этом постоянно твердили отец и мать. Затем он стал знать, что Бог есть, сделавшись вампиром — противоестественным существом, которое претит науке, но подтверждает существование чего-то незримого, далёкого от несуразного угловатого мира людей.
Как только Гейдж, улавливающий внутри лёгкие вибрации возвышенного сожаления, приблизился к мертвецу, в глаза бросился яркий укус, через который из парня высосали жизнь. Он был косым и уродливым, что выдавало неопытного хищника, над которым голод властвует до потери всякого контроля.
Глядя на это, Гейджу даже было весьма проблематично представить, в каком некрасивом положении на юношу напали. Зато весьма отчетливо обрисовалось представление о том, что это было именно нападение — рысий прыжок с распростёртыми когтистыми лапами и разинутой клыкастой пастью. Уж точно не обходительный и филигранный, подобно надрезу вышколенного хирурга, реверанс, который положено исполнять в воспитанном вампирском обществе.
В доле с этим в нос ударил резкий запах крови. Труп был свежим, и отголоски ферментов слышались в воздухе на несколько футов даже для работающих на месте людей. Что уже говорить о вампире, чьё чутьё способно уловить запаховый след пищи на действительно впечатляющем расстоянии.
Однако, если, шагая вдали от места происшествия, всякий вампир способен держаться складно, то опасная близость к добыче заставила Гейджа ощутить краткий приступ головокружения. Он не подкрепился как следует. Его монстрическая сущность, сидящая внутри, начал мерзко чавкать и причмокивать, порываясь одолеть своего хозяина. Гейдж был слишком опытен, чтобы поддаться искушению или не совладать с этой безбожной тварью. Но всё же поспешил отдалиться, чтобы не испытывать тянущего чувства, которое заставляло клыки зудить, а радужку глаз показывать крохотные, совсем невидные проблески кровавого чудовища.
— Смешнее всего то, что до церкви он не дошёл ярдов двадцать, — цинично огласил Форест, обернувшись на окружённый стенами двух зданий выход на Браун-Стрит. — Вера не очень-то спасает.
— Куда же без твоих аморальных замечаний. — пробормотал Гейдж едва слышно и напряжённо потёр переносицу, прежде чем подняться на ноги.
Эта трагическая погибель заставила Гейджа пропитаться сочувствием, потому он счёл неуместными пустые колкости о бесполезности религиозных верований, которые не уберегают людей от опасностей.
«О, да, Господь жесток» — подумал Гейдж на этот счёт. Он отлично знал это, будучи много раз выпоротым за мелкие юношеские прегрешения. Он также, ещё мальчиком, не раз видел своего отца в очень пугающей ипостаси. Стоя перед массивным деревянным крестом, по пояс оголённый, он бил себя по спине розгами и невнятно бормотал себе под нос, вымаливая у Господа прощение.
Маленького Гейджа, — тогда ещё Томми, — это зрелище пугало до рвоты. После он видел много кошмарных снов. В этих снах ангелы навечно проклинали его за детские шалости, низвергали его в ад, который раскрывался огромной пастью из лона земли. Он боялся той невидимой фигуры, перед которой взрослые пресмыкались с такой охотой. Но отец также учил его, что страх — самый прочный столп уважения.
Потому сейчас Гейджу уже не казалась дикой мысль о том, что вера в Господа так непреклонна и бессердечна. Пуританская доктрина приучила его с малых лет, что любовь божья достигается послушанием. Не только библейских заветов, а их простых законов жития — таких как неотвратимость трагедий, разочарований и боли. Ведь за этим следовало настоящее возвышение, переход к благу и изобилию. Боль и смерть, по одиночке или идущие рука об руку, — предвестники приближения божьей любви в своём естественном, неприглядном проявлении.
Однако, вынужденно отдалившись от Бога, будучи украденным лапами дьявола, Гейдж преисполнился инакомыслием. Нет, ему бы правда очень хотелось служить Господу. Вот только для самого Господа то стало бы непростительным оскорблением, и Гейдж знал, что после своего тёмного перерождения не в праве рассчитывать на любовь своего исконного создателя.
И сегодня он мыслил иначе именно из-за того, что ему не пришлось выбирать. Глядя на труп, Гейдж рисовал в голове картину красками своего векового опыта. Он видел хохочущего младенца, неказистого пубертатного отрока, зрелого юношу, взрослого мужчину и хлипкого старика в одном лишь безжизненном лице Джереми Паркера. Он видел его жизнь, которая оборвалась на взлёте. Гейдж уже не мог прочесть в ускользнувшем от тела сознании о его мечтах, планах и амбициях. И оттого лишь активнее фантазировал.
Была ли у Джереми подружка, друг? Или, быть может, его сердце было замкнуто для любви — после тяжёлого разрыва или по своему обыкновению. Может, он грезил о большой семье, полной сорванцов и маленьких принцесс. А может, жил искусством и совершенно не видел себя в роли семьянина. Конкретика здесь не имела значения. В сухом остатке был лишь молодой мертвец, вся духовная суть которого погасла вместе с блеском глаз.
И такой конец уготован многим, пока кто-то вроде Гейджа живёт сильно больше положенного. Право, никто не волен спорить с судьбой, которая сама решает, сколько и кому ходить по свету. Одна проблема — вампиры, как феномен, который не должен был существовать, рушат устойчивые намерения судьбы. Они её противники, ведь отказались умирать, когда она велела. И всякий, кто был лишён жизни вампиром, также оказывался мёртв раньше, чем того пожелала бы судьба.
И пока Гейдж проживал эти сложные доводы, Форесту труп был абсолютно безразличен. Похоже, что и до аппетитного аромата крови ему никакого дела не было. Что где-то в глубине души поддевало Гейджа в хорошем смысле этого слова. Как бы ни были ужасны их отношения, Гейдж старался не бывать предвзятым. А потому испытывал уважение к достойной выдержке Фореста и принимал, что на данное безразличие стоит равняться.
Вопреки тому, что Гейдж никогда не изменял себе и питался только женской кровью (донорская не шла в счёт, ибо выбор был сделан не в пользу вкуса, а в пользу памяти об одном неприятном случае), сдерживать свой хороший аппетит приходилось независимо от половых признаков её носителя.
Это не было зазорно, хотя Кавелье и считал иначе. Природа любого вампира была такова. Пищи не может быть много. Предел, разумеется, есть, но хищник желает освободиться всякий раз, когда рецепторы улавливают лёгкую пищу, коей является кровь, сочащаяся из открытой раны.
Тем не менее, невзирая на некоторую идентичность в механике, всякий вампир имел разные аппетиты. И пока Гейдж был заядлым любителем подкрепиться, Форест мог чувствовать себя сытым значительно дольше. Гейджу пришлось проделать большой и тернистый путь, чтобы стать хозяином своего порока. А Форест будто бы никогда не знал, что такое голод или даже его далёкие отголоски.
А может, из него бы получился замечательный актёр, и это безразличие было заслугой талантливой игры. Всё же, Гейджу было известно, что до того, как разлениться и обалдеть, Форест был доблестным воином. А такими становятся лишь те, кто умеет глотать свои недомогания и держать лицо сталью там, где остальные не выдерживают боли и скорби.
Так или иначе, в своих гадких изречениях Лабарр был прав. Церковь действительно находилась прямо за углом. Будь Джереми здесь чуть раньше или позже, вышел бы из закоулка живым к той самой церкви. Она чинно стояла посреди посаженной в каменную улицу аллеи, мимо которой ходили люди и проезжали автомобили. А здесь, среди ржавой пожарной лестницы, гудящих капающих кондиционеров и алюминиевых труб, навсегда заснул молодой парень, которого действительно прикончили с оговоренной Форестом иронией.
Помимо неважных следствию взлохмаченных русых волос и многочисленных родинок, рассыпанных по всему телу, в его внешних данных было кое-что, навевающее печальные мысли. Он был сложен довольно стандартно для молодого парня, ведущего здоровый образ жизни. Невысокий, но и не низкий. Не слишком плотный, но и не тощий. Через хлопковую рубашку можно было отметить упругие мышцы, натренированные, явно, спортивными занятиями. Салем не безгрешный город, здесь встречаются преступники. Но их скорее побаиваются беспомощные старушки и хрупкие девушки. Наверняка, Джереми бы и в голову не пришло, что он может стать жертвой нападения — и даже ведь не бестолкового ограбления в переходе, а настоящего оккультного убийства. Конечно же, он без всяких задних мыслей ежедневно пересекал переулок между торговым центром Witch City Mall и институтом музеестроения.
Только нынешним утром всё перевернулось с ног на голову, когда он оказался на пути у голодной хищницы. Уже не важно, насколько выше, крепче и спортивнее молодой мужчина рядом с миниатюрной леди. Она удержит его одной своей тонкой ручкой, ведь в ней плескается демоническая сила.
Вид места преступления выглядел удручающе. На сыром асфальте потемнели брызги крови. Бурые кляксы плясали макабр, оставив видимый след пути, по которому прошла эта смертельная схватка. Очевидно, он отступал, желая вырваться, пытался сбежать. Похоже, у него даже были рывки с претензией на успех. В его шее, плечах, груди и даже лопатках были рваные укусы, которые свидетельствовали о том, что пару раз Джереми удавалось выпутаться. Это было отважно и чертовски бессмысленно.
Одичавшая от жажды, вампирша была также неаккуратна, как и в прошлый раз. Она оставила после себя много недопитой крови, которая вытекала из тела Джереми через раны и укусы. Она орудовала клыками как ножом, разрывая его кожу, и именно это привело к большому количеству кровавых разводов на земле.
— Криминалисты сделали вывод, что смерть наступила между пятью и шестью утра, что подтверждает слова его родителей, — сообщил Джеймс. — Также на оборотной стороне шеи нашли ещё несколько укусов… Мимо вены. Не знаю, как она это сделала, но кожа откушена вместе с мясом, кусок которого уже в пакете для улик. С предыдущей жертвой он никак не связан, это точная информация.
— И не должен, — мрачно сказал Аркетт. — Она будет обгладывать всякого, кто попадется ей на зуб. Это может быть и один из наших коллег, и даже ребёнок, за которым плохо глядят родители. Закономерностей искать не стоит.
— Общие черты всё же имеются. Пока она не выходила за пределы центральных улиц. — подметил Форест внимательно.
— Есть вероятность, что её логово рядом. И я продолжаю настаивать, что это не лес и не кладбище. А один из домов. — холодно вымолвил Джеймс, пытаясь увести поиски в разумное, логическое русло.
— Значит, будем обходить дома в окрестностях. Стучаться в двери, опрашивать жильцов. — шериф снял с седеющей макушки фуражку и напряжённо потёр лоб, прикидывая масштабы работы. — Но уличные дежурства и поиски в безлюдных местах прекращать не будем.
— Печальнее всего то, что мы дежурили поблизости ещё в четыре утра. И всего через час произошло убийство. — жалела Морана.
— Ровно в тот миг, когда все мы прибыли в свои дома и отправились спать, — безуспешно борясь с чувством полного понимания, Эрин не смог не продолжить её мысль. — Это выглядит как неприятная насмешка. Мы поймали лишь влюблённую парочку, среагировав на ложный вызов, но настоящей беды не учуяли.
— Это удручает. Но раз она не спешит покидать район, наши шансы на успех растут, — воодушевлённо заявил Гейдж, сумев немного приободрить каждого. — Я понимаю, что наша полиция немногочисленна в масштабе таких дел. И всё же, дабы не демонстрировать наивность, беспечно уповая на лучшее… Следует не только усилить патруль в центре, но и разбросать его по спальным районам.
— Разумеется. Штат уже получил инструкции, — ответственно кивнул шериф. — Хоть вы и правы, мистер Кавелье. Мы не обладаем таким кадровым ресурсом, чтобы исключить все риски. К тому же, не глядя на то, что я собрал у коллег их значки и начинил их древогубцем, ситуацию усложняет вето на раскрытие настоящих дел. Не зная, что перед ними вампир, они уязвимы.
— Напротив, шериф. Не зная, что перед ними вампир, они находятся в большей безопасности, — убеждённо парировал Гейдж. — Не всякий способен переварить правду. Если посвятить в это целый штат, начнётся хаос. Первые разбегутся, вторые слетят с катушек, третьи решат поднять бунт против нечисти. И, простите, падут смертью храбрых от наших рук. И сколько же останется тех, кто продолжит выполнять свой долг? Делите это число на два и получите ещё одну сложность — полицейских, которые впадут в оцепенение при первой настоящей встрече с вампиршей.
— Вы правы, — выслушав его монолог, Стивен снова согласно склонил подбородок. — Сейчас мы столкнулись с меньшим из зол. С недостатком внимания по городу.
— Оставьте это ордену. Как приближённый совета я гарантирую вам количественную поддержку, — пообещал Гейдж ответственно и дипломатично, словно заключал прибыльную сделку. — Нас не так много. Однако, если понадобится, то члены ордена будут находиться здесь круглосуточно. Вампирам гораздо реже требуется сон, так что мы будем отличными патрульными без биологических потребностей. Нам не хочется есть, не нужно в туалет, не клонит спать.
— Да, и по одиночке мы способны противостоять вампирше более эффективно, чем целый вооружённый наряд, — гордо дополнил Форест, взявшись чествовать превосходство своей расы. — Уж если нам, знати, пришлось марать руки, то и чернь должна принести обществу пользу. Их много, все они хотят посещать балы, а проку от них прежде — только ощущение толпы в праздничном холле.
— Это было бы кстати, — отозвался шериф на реплику Кавелье, и даже бросил на него благодарный взгляд, услышав столько преимуществ. — Ещё несколько таких трупов, и это будет трагедией. Мистер Кавелье-старший может быть категоричен с журналистами из своей газеты. Но после столь эффектного начала, зацепившего столько свидетелей… Боюсь, тайна следствия и подписанные допрошенными свидетелями документы о неразглашении не удержат длинные языки за зубами.
Шериф поморщился, зажигая сигарету. Отряд стоял поодаль, пока криминалисты и оперативные сотрудники заканчивали исследовать место преступления. Эта встреча была необходима не только для освидетельствования, но и для обсуждения дальнейших действий.
Положение было незавидным. К примеру, Ноэль Кавелье давненько приобрёл права на городскую новостную газету Salem Daily News или SDN. Ведь всем известно, что маньяки и демоны плохи, но нет более живучего и кровожадного чудовища, чем болеющий своим делом журналист. А журналисты, как дурное правило, уже рождались фанатичными.
Ноэль Кавелье славился своей честностью, но овладел главным новостным источником города он отнюдь не для того, чтобы продвигать истину в массы.
Это мнение, которое к нему прилипло, было достоверно. Ноэль Кавелье не лгал в быту, не подставлял кого-нибудь ради удовольствия или выгоды, не строил козни. Но он также не являлся приверженцем идеи, что неуправляемая общественность — среди которой, стоит признать, действительно есть элементы, которых уместно описать словами в промежутке от неумные до совершенно поехавшие, — должна быть в курсе всех государственных дел.
Ожидаемо, в первую очередь Ноэль Кавелье представлял интересы вампиров. Затем интересы ведьм и оборотней, которые время от времени нуждались в сокрытии чего-либо. И напоследок, интересы влиятельных людей Салема. Они, что забавно, беспокоили его чаще всего, стараясь уничтожить компрометирующие статьи до их выхода в свет.
Навстречу этому Ноэль Кавелье шёл далеко не всегда. Его не волновало, какие сплетни люди распыляют друг о друге. Ему было важно, чтобы таинство альянсов договора Крови оставалось столь же сильным и не будоражило хрупкие душевные струны общественности. Он просто браковал статьи, в которых упоминались нежелательные места и личности города. Не более. Ему даже не приходилось делать это часто, поэтому подчинённые редко имели повод на него сетовать.
Когда появился и возмужал городской телеканал Occult Television или ОТV, то есть газета в формате видео, его тоже пришлось купить. Поначалу, когда телевидение было развито плохо, на этом канале крутили редкие передачи о местных достопримечательностях, затем возникли подобные этим развлекательные шоу, забивающие экранное время. Тогда Ноэль Кавелье, который ещё неуверенно управлялся с пультом, не испытывал нужды приструнить их.
Разумеется, когда канал полюбился всё усерднее приобретающим телевизионную технику горожанам, там появились и новости. Часть журналистов уплыла на этот канал, чтобы вершить свои гадкие журналистские дела уже там. И как только это случилось, Ноэль Кавелье испытал острую потребность в расширении бизнеса.
Небольшой отвлечённый факт: именно тогда он подарил антикварную лавку Гейджу, поскольку счёл, что, в ином случае, возьмёт на себя слишком много власти и денег. К тому же, как владелец, он мог не утруждать себя делами газеты и канала, но хитрость заключалась именно в том, чтобы быть максимально интегрированным во внутренний мир местных СМИ.
Так вот, подавляющая часть всего, что он слышал и видел, была любопытна только по остаткам человеческой натуры. Случаи, когда приходилось влезать в репортаж посреди эфира или пачкать руки в чернилах, нещадно вырывая листы прямо из верстальной машины, считались исключительными.
Но сейчас настал именно такой случай. Некоторые до сих пор считали убийство в парке представлением, некоторые давали показание вслед за обещанием хранить молчание. Но безукоризненное внимание к деталям со стороны Кавелье-старшего не могло уберечь участников расследования от слухов. Нельзя было закрыть людям рты также легко, как выдёргивается из розетки шнур, передающий ведущую новостей в телевизоры местных жителей.
Более того, сейчас активно разрасталась и та сфера, которую, при всём желании, Ноэль Кавелье не мог купить. Всемирная паутина. На дворе две тысячи четырнадцатый год, и люди всё смелее переносят жизнь в сеть, где можно говорить любые гадости, не боясь схватить по морде. Один из журналистов, чьими поисками орден пассивно занимался и пока не имел успехов, заимел себе аккаунт на городском форуме и вечно строчил туда треды с новостями, которые ни за что не пропустили бы ни в газету, ни на вечерний выпуск новостей.
Так что о преступлении могли начать говорить, и полиция в лице Стивена Аркетта со спецотрядом взялась выдумывать правдоподобную легенду для общественности. А Форест даже предложил залить эту легенду на проклятый в разговоре городской форум под видом эксклюзивной утечки, чтобы людям охотнее верилось.
— Что ещё хуже, — горько улыбался шериф, выдыхая убийственные клубы дыма. — Если это станет серией, нами заинтересуется генеральный департамент округа. Или, того прелестнее, федералы. Думаю, все здесь понимают, что нам это не нужно.
— Согласен. Если кто-то извне вмешается в дела нашего города, последствия будут плачевны. Не нужно федералам сюда соваться, — тихо, но недоброжелательно прогрохотал Эрин.
— Минное поле… Куда ни ступи, везде может крыться смертельный провал… — пробормотала Морана себе под нос, даже не заботясь о том, чтобы донести эту фразу до коллег.
Гейдж и Форест безмолвно переглянулись, но в этом молчании крылась единая мысль, посетившая их головы. Пока шериф распылялся о вреде федеральной службы, они думали о другом. И Форест решился озвучить это первым.
— Умоляю Вас, шериф, — он низко затянул чужое звание, по которому обратился, и претенциозно сложил руки на груди. — Ещё несколько таких трупов, и мы не поймаем её никогда.
— То есть? — вклинился Джеймс, которому всё это время было нечем прервать разговор, казавшийся ему исключительно абсурдным.
— Новообращённые вампиры испытывают сильную жажду, и, если их не контролировать, они способны принести больше урона, чем техасский ураган, — пояснил Гейдж щепетильно. — Мы называем это первородная жажда. Тело ещё не перестроилось, ему нужно топливо, психика уязвима как никогда, и инстинкт выходит на первый план. Это временное явление. Если новорожденный вампир утоляет первородную жажду, он становится полноценным хищником. Холодным, терпеливым и расчётливым.
— Это правда, — согласился Форест, плавно кивнув головой. — Сейчас она неосторожна, её сознание вечно помутнено. Когда организм полностью перестроится, разум опередит инстинкты. И мы получим чёртову одиночку, которая продолжит творить беспорядки, но более вдумчиво и организованно. Это недопустимо. Особенно, если она всё ещё заодно со своим прародителем.
— Почему тогда он не держит её в узде? Или, хотите сказать, он намеренно учинил этот хаос? — уточнил Эрин задумчиво.
— Нет… Я более, чем уверен, что кто-то просто решил обойти систему, а затем не справился с новорожденной вампиршей, — поправил его Форест, фигурно изогнув бровь. — Покуда, ежели всё происходящее — это коварный план, то его мог сочинить лишь ещё больший идиот, чем тот, который тайно обратил свою девчонку.
— Выходит, у нас критически мало времени, — подытожил шериф вполне логично и с тяжким вздохом перевёл глаза на Джеймса, который, заметив на себе взгляд, тут же заговорил. — Нужно составить хорошенький синопсис по главному подозреваемому — её создателю. Не стоит забывать о такой важной детали, и часть сил должна быть брошена на поиск корня зла. Но пока что разберёмся с трупом. Джеймс, есть что-то ещё?
— Свидетелей нет. Опросили дворника, который метёт университетский сквер. И епископа, который так и не дождался своего помощника. Никто ничего не видел и не слышал. Как в воду канула, — протокольно изложил Джеймс, и немного подумав, добавил к рапорту личное впечатление. — Сумасшедшая дрянь.
— Быть может, она умнеет? — неразборчиво предположила Морана, обернувшись на Гейджа и Фореста. — Она могла бы избавиться от следов содеянного?
— Глянь, сколько грязи. В этом позоре нет ума, лишь уродство, — фыркнул Форест брезгливо. — Она лишь чья-то глупая игрушка, ошибка неотёсанного безумца.
— Предпочту согласиться с мистером Лабарром. Гляньте на устрашающую композицию этого преступления, — бледная ладонь Гейджа изящным пируэтом окинула многочисленные кровавые рисунки, остывающий запах которых по-прежнему не давал ему чувствовать себя раскованно, манил породниться с демоном, сидящим внутри. — Раз уж столько крови разбилось о асфальт, надо понимать, как сильно замаралась сама преступница. И где бы она могла отмыться, не вызвав подозрений? В фонтане вверх по Вашингтон-Стрит или в ближайшей прачечной, что закрыта до восьми утра? Если даже и так, очень маловероятно, что до тех пор её совсем никто не заметил.
— Быть может, она на машине? Либо и правда живёт где-нибудь за углом, — разумно предположил Джеймс. — Или имеет запасные вещи… Она ведь не может быть совсем безумна. Уверен, содеянное было вполне умышленным, и она имела возможность к этому подготовиться.
— Сложно сказать. Я себе ни одного из этих вариантов не могу представить наяву, — несогласно качнув головой, отверг Форест. — Однако, обязан добавить, что я в общности от слова совсем не понимаю, какие мысли могут находиться в её голове. Я бы сказал, что ей могли помогать. Во всяком случае, она явно довольно хорошо знает район.
— Даже если она могла перемещаться безлюдными переулками, куда подевался кровавый след, должный за ней тащиться ещё минимум две мили? — озадачился Гейдж. — И правда уже легче поверить, что после всего содеянного она прыгнула в какой-нибудь страшненький красный Мини-Купер и уехала к реке застирывать вещи. Включила, там, радио, знаете ли, чтобы узнать прогноз погоды или послушать гороскоп для овнов.
— В любом из возможных случаев, я отдам распоряжении проверить записи с камер. Дурно только то, что их не так уж и много. Если она скрывалась переулками, у нас нет шансов её засечь. — пессимистично предсказал шериф.
— Выходит, её видел лишь покойный мистер Паркер… — отягощённо вздохнул Эрин, и поглощённый недовольством, сложил руки на груди, а затем обернулся на чёрный мешок, в который упаковали тело. — Интересно, было ли её лицо скрыто тем же образом, что и тогда, в парке? Или она вышла к нему без маскировки? После столь всеобъемлющего перформанса лучше не привлекать к себе большего внимания. На её месте мешковатую кофту с капюшоном и неприметные серые джинсы отныне я сделал бы своей единственной одеждой для выхода в свет после того вычурного платья.
— Это, конечно же, очень нам поможет, — издевательски кинул Джеймс, вместе с тем допивая остатки кофе в стаканчике. — Давайте тогда воскресим труп и спросим у него, сможет ли он описать внешность убийцы для фоторобота.
— Помимо шуток, это действительно неплохая идея, — сказала вдруг Морана, задумчиво приставив палец к губам. — Мистер Каомханах, мы могли бы попытаться. Я уверена, что вдвоём у нас получится провести спиритический сеанс.
— Воскрешение мёртвых — это увесистый камень на душу для того, кем руководит светлая энергия, мисс Сибли. Вы ведь знаете… Любому усопшему, чей дух призвали в мир живых, дорога только в ад. Не говоря уже о колдуне, который сделал это, — Эрин тяжело покачал головой и также сложно вздохнул. — И если Вы охотно туда собираетесь, зная, что дьявол будет Вами восхищён и подарит Вам все богатства нижнего мира… То я желаю попасть в иную загробную жизнь, где мои предки нежатся в лучах изобилия, прожившие жизнь без греха. Во имя справедливости я буду готов помочь Вам с проведением обряда, но Вы всё же должны будете руководить им сама. Так что, если Вы не уверены в том, что Ваших силы и опыта хватит…
— Я понимаю Вас, мистер Каомханах, и чувствую Вашу энергию. Вы вольны служить Вашим богам и внимать их предостережениям. Точно, как я служу своим, — произнесла Морана вкрадчиво. — Однако, пока дьявол не послал мне личного помощника, этот обряд может оказаться мне не по силам. Без Вашей энергетической поддержки я не справлюсь, но вдруг Джереми Паркер действительно расскажет нам нечто важное?
— Что ж… Мне будет необходимо посоветоваться со старейшинами, после чего Вы незамедлительно получите мой ответ в формате электронного сообщения. Сейчас я не могу Вам этого обещать. — неопределённо высказался Эрин.
— Вы что, издеваетесь? — яро возмутился Джеймс, едва не выронив из рук пустой стаканчик от шока. — Вы пересмотрели «Уиджи. Доска дьявола»? Шериф, скажите им, что это безумство!
— Если вы уверены в своих силах и считаете, что это может предотвратить другие убийства, то я не стану возражать. — кинув на Джеймса мимолётный извиняющийся взгляд, шериф решительно посмотрел на Эрина и Морану.
— Все вокруг сошли с ума, и Вы, шериф туда же?! — раскалённый от гнева и непонимания, Джеймс стал таким громким, что заставил некоторых коллег странно обернуться на обособившийся от них отряд. — Вы не в себе! У нас уже два убийства. Ещё одно, и будет серия! Но, вместо поисков адекватных зацепок, вы предлагаете поговорить с убитым? Это немыслимо!
— Успокойся, Джеймс, — крепкая рука шерифа легла на его плечо, которое моментально вывернулось избежать прикосновения, призывающего остудить пыл. — Ты ведёшь себя непрофессионально.
— Я веду себя непрофессионально?! — изумился Джеймс, округлив рот от такого вопиющего своим абсурдом заявления. — Услышьте себя, мистер Аркетт! Я всё мог стерпеть, но вы собираетесь воскрешать мёртвого. Зовёте грёбанных ведьму и шамана, чтобы те заявились в морг и провели спиритический сеанс. Окститесь, Господи! Ничего более нелепого я ещё не слышал.
— Джеймс… — потерпевши начал Стивен, намереваясь дать словесный отпор многочисленным возмущениям, но закончить не сумел — оказался перебит.
— Знаете, что? Я ума не приложу, где Вы сыскали себе столько единомышленников. Верно, где-то поблизости окрестностей Салема недавно распустили разорившийся дурдом. Но Вы не в себе! С меня хватит, мне надоел этот цирк. И будет Вам известно, с этого момента Вы более не являетесь мне образцом для подражания! Вот так вот. Ясно? Вам следовало бы выйти на пенсию прежде, чем Вы успеете опозориться в глазах всех остальных подчинённых. В глазах всего города! Вас бы точно не избрали шерифом вновь все те, кому довелось услышать бы этого отборного бреда! — развёрнуто высказался Роджерс, не стесняясь в выражениях. Закончив гневную тираду, он ещё пару секунд смотрел на потерявшего дар речи шерифа, а затем, не дожидаясь от него ответа, быстрым шагом направился прочь.
— У Вас, шериф, даже более идиотский помощник, чем у меня, — усмехнулся Форест, явно намекнув на Гейджа. — Категорически сочувствую.
— Вынужден признать, — едко ухмыльнулся Гейдж, оглянувшись на Фореста, дабы оценить его безграничную иронию. — Что и даже более идиотский, чем у меня.
— Пускай ступает. Он бесполезен, — категорично заявил Эрин. — Искренне не понимаю, для чего вообще стоило вовлекать его в расследование.
— Знаете… Моя жена родила мне двух прекрасных дочерей. Я бесконечно их люблю, и счастлив быть их отцом. Однако, Джеймс Роджерс стал мне как сын, — объяснился шериф, с тоской проводив взглядом отдаляющийся силуэт Джеймса. — Помимо всего прочего, по личным качествам, я оцениваю именно его как того, кто в идеале займёт моё место. Нас, знаете, не учат в детстве быть терпимыми к магии. Это естественно, что он противится вере в оккультное. Точно, как и я, как и большинство моих предшественников делали это. Ему необходимо время, чтобы примириться с фатальными изменениями в его мировоззрении.
— Он может не помогать. Главное, чтобы не мешал, — исчерпывающе огласила Морана, с чем, наверняка, все присутствующие готовы были согласиться. — Пускай мирится с новой правдой сколько угодно, а мы займёмся делом. Сегодня луна благоволит магическим практикам, так что стоит провести обряд сразу после заката. Если не возражаете, мне нужно вернуться в резиденцию Ковена и подготовиться к этому.
— Относительно офицера Роджерса, я солидарен с мисс Сибли, — поддержал её Эрин. — Мне необходимо поставить в известность мистера Бейкера и посоветоваться со старейшинами по поводу грядущего обряда. Так что и я должен откланяться.
— Хорошо. Сегодня день обещает быть солнечным, — взглянув на небо с расступающимися облаками, отметил шериф. — А вампирша сыта. Так что до заката вы все можете быть свободны. Полиция будет делать то, что должна.
— Позвоните, как потребуется наше участие. — напоследок сказал Гейдж, и поправив алый галстук, кивнул всем в знак прощания.
— Надеюсь, что этого не случится. — совсем тихо произнёс Форест, зная, что его услышит только Гейдж, который в ответ на это беззвучно усмехнулся, выразив явное согласие.
На этой ноте все участники расследования разошлись по своим насущным делам, покорно ожидающим хозяев. На месте преступления остался только шериф, который должен был собрать остатки найденной подчинёнными информации. Словом, заняться именно тем, для чего жил этот день.
Гейдж и Форест ушли вместе, чтобы обсудить случившееся без лишних ушей. На фоне их красочной нелюбви друг к другу, принадлежность к одному клану сильно объединяла их в нынешних обстоятельствах. Было то, чему они были вместе противопоставлены. И то, о чём следовало поговорить.
— Эта тварь меня дико бесит, — эмоционально прошипел Форест, шагая мрачнее дождевой тучи, заволакивающей синее небо перед оглушительным ливнем. — Как же тебе повезло, что ты сможешь отрубить ей голову.
— Только ежели Гримальд не пожелает сделать это лично. Учитывая, как страстно она испытывает его терпение, — хмыкнул Гейдж расслабленно и взглянул на породистые наручные часы. — К слову, об этом. Через час я должен открыть лавку. Но у меня ещё есть время, чтобы нанести визит в поместье.
— Не утруждай себя. Вали по своим пыльным делам, — через зубы вытянул Форест, потирая лимфоузлы. — Мёртвая шлюха… Оставила столько лишней крови, что аж скулы сводит.
Гейдж заинтересованно посмотрел на ту сторону напарника, которая была сокрыта от их новых коллег. Надо же, всего десять минут назад Кавелье с белой завистью размышлял о том, как достойно Форест держится, сталкиваясь с навязчивым душком крови. Очевидно, слетевшая с его лица маска говорила о том, что он почувствовал себя более раскованно. Теперь он решился говорить о том, за что его бы сразу осудили в обществе, которое их окружало.
— О, не считая того, как сильно такие вылазки распаляют чувство голода, я буду рад смущать тебя своим присутствием ещё, по крайней мере, полчаса. — гадко произнёс Гейдж и дьявольски улыбнулся в недовольное лицо спутника.
— Будешь пить донорскую кровь? Сильно же тебе неймётся, — поддел Форест цепко. — Езжай в свою лавку. Или к своим дырявым мешкам с кровью, если угодно. Я в состоянии самостоятельно доложить Гилберту обо всём, что мы здесь узнали. Свита в твоём лице мне совершенно необязательна.
— Ты только что назвал женщин дырявыми мешками с кровью? Как грубо, — дёрнув не слезающей с бледных щёк ухмылкой, протянул Гейдж. — Я всё же откажусь от твоего предложения. После увиденного как-то неповадно хлебать кровь прямо из чужой шеи.
— Ой ли, — злобно цыкнул Форест, качая головой. — У меня этот этюд вызывает совсем иные чувства. Когда я был заложником первородной жажды, я пролил столько турецкой крови, что ею можно было бы до краёв заполнить мой домашний бассейн. И мне за это совсем ничего не было. Кроме, может, милости олимпийских богов, оберегающих покой греческих земель. И я слышал, ты в Салеме тоже нешуточно развлёкся в своё время. А теперь потакаешь гуманным нравам и лжёшь, будто твои желания идут врознь с твоей собственной сутью. Не должно быть так, чтобы нас наказывали за проявление нашей же природы.
— Увы, господин Лабарр, — неожиданно формально обратился Гейдж, но не растерял украшающей тон иронии. — Не могу сказать, что питаю те же чувства, что и ты. Конечно, вы не разбирались в смертях турецких солдат — их убиение сотворяло из вас героев. Цена моих жертв была иной. Я убивал своих же подопечных, которые ходили ко мне на службу, чтобы в юбилейный раз услышать, что Салем не потонул во грехе и сатанинской славе. Мои желания и вправду идут вразрез с моей сутью. Я множество раз говорил, что не получаю удовольствия от убийств. Поскольку не вижу во всяком встречном худшего врага, подобно тому, как это делаешь ты.
— Разумеется. Быть может, Гримальд был прав, назвав нас разрушением и созиданием. Мы никогда не будем одного мнения об этом, — с некоторым разочарованием заметил Форест. — Несмотря на то, что оба одинаково желаем крови. Для меня это эмоциональный экстаз, но для тебя — вынужденная жертва. Ты жалок, Кавелье.
— Не утрируй. Я не жалею зря, иначе давно бы свихнулся. Просто не приемлю излишков роскоши. К слову, у того, к кому тебя влечёт, всего на одно отверстие меньше, — неожиданно вкинул Кавелье, вернувшись к тому, о чём они говорили несколько тем назад. — Не упоминая и того, что дырявые мешки обычно не самые надёжные. Особенно для жидкостей. Так что будь более точен в подборе оскорблений.
— Что и требовалось доказать. Холодным дождливым утром мне ещё никогда не бывало так душно, как возле тебя. Я безмерно рад, что мы поедем в разных машинах. — напоследок бросил Форест, сворачивая к своему автомобилю.
И стоило Форесту вальяжно, со всем своим неподъёмным достоинством сесть в салон, нерасторопно пристегнуть ремень и прокрутить в замке ключ зажигания, как мимо него вызывающе пролетел чёрный призрачный Кадиллак. Гейдж игриво подмигнул ему фарами, оставляя его позади, и в последнюю секунду зелёного света пролетел пешеходный переход.
«Вот же сволочь! Неужели он думает оставить меня и мой красненький Порше в дураках на этом престарелом драндулете?» — мысленно обругал Форест, заскрипев зубами.
Он знал, что Гейдж Кавелье негласно бросил ему вызов на очередную дуэль. На этот раз, гоночную. Чего он только не выдумывал за время их немирного сосуществования. Каждый раз выяснялось, что они практически одинаково хороши во всём, за что решались взяться. Но нередко кому-нибудь удавалось выхватить вожделенное первенство, что только укрепляло дух грядущих соревнований.
К примеру, Форесту не было равных в верховой езде. Ещё бы, ведь ради него Гилберт содержал целую конюшню! Зато обскакать Гейджа у него не вышло в поединке на ножах и даже саблях — невзирая на то, что Форест был воином с хорошим стажем. Гейдж также был лучше него в стрельбе, зато Форест одерживал больше побед в рукопашном бою.
У них случались даже танцевальные поединки, без них не обходилось ни на одном балу. Гейдж был жутко горд собой, пленяя окружающих отменным котильоном или гавотом, выученным во время парижских салонов. Ровно до тех пор, пока Форест не начинал отплясывать головокружительную мазурку, которую никто не мог повторить столь же талантливо.
Казалось, вскоре они перепробуют для поединка все виды физической активности, и тогда им придётся соперничать в стихочтении, прятках, выпечке кексов или сборе пляжных ракушек. Но пока что, к счастью, до этого было далеко.
Если кого-то можно было назвать автолюбителем, то скорее Гейджа, чем Фореста. И для Лабарра это было лишь новым поводом вдавить педаль газа в пол.
Гейдж рассчитывал получить фору, оторвавшись от него на светофоре. Но Форест азартно набрал скорость и бесцеремонно пролетел на красный, заставив малочисленных пешеходов разбежаться от сигнала Порше с оглушительными воплями. Гонка обещала быть жаркой несмотря на то, что её участники даже не успели покинуть черту города на пути к лесной дороге.
✝
Поместье ордена Клыков скрывалось от солнечных дней в благородной тишине безмолвного леса. Два ревущих мотора побеспокоили умиротворение дремлющего поместья. Эллисон и Робби вновь деловито высунулись в окна, чтобы разглядеть прибывающих гостей. На сей раз они тоже не сразу угадали их имена и лица. Если красный кабриолет Фореста Лабарра был им хорошо знаком, то сумрачный Кадиллак Гейджа Кавелье попался им на глаза впервые. Так как позавчера он явился в поместье на Понтиаке Ноэля, сегодня новорожденные вампиры его признали не сразу. Первым делом приближённые совета стали спорить о том, кто первый затормозил у забора и одержал победу в гонке — они мчались по пролеску столь стремительно, что слуга даже не сразу успел распахнуть ворота. Не добившись единогласного решения, они осыпали друг друга взаимными оскорблениями и в полном молчании направились за своими порциями донорской крови. Трапезничали тоже в тишине. После перекуса, позволившего оттянуть неминуемое, всё же настала пора доложить об успехах, — или, как выразился Форест, скорее провалах, — расследования господину де Годсвену. Им было уже замечательно известно, что господин де Годсвен с самого рассвета был не в духе. Впрочем, дней, когда он был не в духе, было гораздо больше, чем когда случалась удача встретить его в хорошем настроении. Посему, прежде чем передавать господину де Годсвену неутешительные сведения о новом убийстве, Гейдж распорядился, чтобы госпожа Вивьен Д’Арт слугой передала ему успокаивающую настойку на травах. Ему казалось, это будет уместным. Но жизнь такова, что, когда у кого-то в голове зарождается череда запланированных действий, где-то в другой голове неподалёку обязательно появится способ всё красочно испортить. — Что в бокале?! — Гримальд загребуще схватил слугу за руку, какой тот держал серебряный поднос, на котором принёс хрустальный толстодонный бокал с травяной настойкой. — Травяной сбор. От нервов! — трепыхнувшись от животного страха, пробравшегося в тело через смертельно крепкую хватку, честно выложил слуга. Хотя его предупредили, что сообщать об этом напрямую нежелательно, он не потрудился придумать убедительной лжи и вынужден был раскрыть коварный план. А выдать эту сомнительную жижу за лимонад было бы весьма проблематично. — От нервов?! — сердито охнул Гримальд. — Ты считаешь, я нервный?! Какая убыль надоумила тебя подсунуть мне этот грёбанный сбор? Вонючая ты нечисть! Гори в аду! В повисшей тишине раздался хруст костей. Гримальд отпустил руку слуги лишь тогда, когда бедняга окрасил стены помещения своим криком. Его рука неестественно скривилась, оказавшись сломанной в нескольких местах, а поднос из неё выпал и с лязгом ударился о пол. Следом за подносом де Годсвен смахнул бокал, и тот осколками рассыпался под ногами слуги, заставляя травяной сбор блекло-зелёной лужей растечься по уложенному шашкой мрамору. — Проваливай, — прошептал Гримальд, истерически дёргаясь от раздражающих звуков болезненного скуления. Но тон его стал тихим и пугающе холодным. — И пущай кто-то из твоих беспородных собратьев приберёт этот ужасный беспорядок. Немедленно! Наблюдая за этим зрелищем, Форест беззвучно вздохнул и покачал головой. Затем бросил незаметный взгляд на Гейджа. Явно размышляя о том, стоит ли здесь и сейчас заложить его, сообщив Гримальду, кто именно велел опоить его травяной дрянью. Чтобы и Гейдж, например, вспомнил, каково это, когда ломаются кости. Это желание взыграло в мстительном разуме Фореста хотя бы потому, что всего день назад его рука была оторвана именно Гейджем. И этот бесчестный дуэлянт заслужил получить сдачу такой же фальшивой монетой. Хотя эта затея и её заманчивый исход позабавили Фореста так, что ему аж пришлось прикрыть ладонью хитрую улыбку, по никому неясной причине он доблестно смолчал. Верно, решил, что как бы ни было сильно его желание напакостить, он должен был понимать, что его положение обязывает к умению вести себя достойно. По крайней мере, время от времени и в случаях, подобных этому. — Я сам! Сам лично найду её. Вырву ей зубы, потом глаза! — неистовствовал Гримальд, пока вдруг не остановился против Гейджа и Фореста, сделавшись тихим как падение листа с ветки в травянистую почву. — Вы двое. Почему ещё не поймали её? У вас были целые сутки! — Всего сутки. Мы не всемогущие, господин де Годсвен. Имейте честь взять себя в руки. — стойко вымолвил Гейдж и со всей смелостью посмотрел в чужие глаза, что покраснели от негодования. «Да куда уж мне о нём докладывать. Он и сам прелестно справляется с тем, чтобы себя подставить…» — мысленно хмыкнул Форест, навострив уши от растущего к этой крошечной перепалке любопытства. — Вот оно как… Не всемогущие… Ну, разумеется, это так. Гримальд приложил палец к губам и помолчал несколько секунд, плавно обходя стол, будто тигр обходит сочные зелёные кусты, выслеживая аппетитную косулю. На столе была разложена шахматная доска, на которой де Годсвен вёл игру с подчинёнными до визита приближённых совета. Шахматы были его любимым развлечением, а для всякого, кто попадётся ему на глаза, когда не с кем сыграть — мучительной обязанностью. При игре в шахматы с Гримальдом было одно-единственное правило, которое не стоило обходить: ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, нельзя у него выигрывать. В лучшем случае, он не позволит противнику покинуть игру, пока не одержит победу. В худшем… Вероятно, не стоит говорить, что сделается с победителем. При этом слишком очевидно поддаваться тоже не нужно — это злит его сильнее, чем собственные провалы. Впрочем, в данную минуту было важно не то, что сегодняшнее утро, как и многие другие, началось для Гримальда с шахмат. Важно было то, что с этой доски Гримальд аккуратно извлёк деревянную пешку белого цвета, которую без сложных усилий разломал напополам. — Это она, Гейдж. Она… — скрипучим от напускного спокойствия голосом проблеял Гримальд и опасно приблизился к лицу Гейджа, на котором и мускул от этого провокационного действия не дрогнул. Гримальд, глядя точно в невозмутимые, равнодушные глаза Гейджа, отбросил сломанную фигурку на пол. Затем взял с доски чёрного коня, — даже в цвете являлся символизм, — с которым расправился точно также холодно. — А это ты! Гримальд рывком отдалился. А две части поломанного шахматного коня полетели в Гейджа и ударились о его плечи, словно бы изображая копья, которыми Гримальд мог бы приколоть подчинённого к стене. Гейдж гордо вздохнул, проводив коротким взглядом соскочившие на пол обломки фигурки. Форест в это время незамысловато хмыкнул, видимо, дивясь тому, насколько беспечно Гейдж возражает королю ордена, не чувствуя никакой опасности. Может быть, Форест даже понадеялся на то, что эта сценка с конём — не пустые лишь угрозы. После демонстрации наглядного примера Гримальд уронил продолжительный взгляд на валяющиеся на чёрно-белом мраморном полу фигурки, что добавились ко всё ещё неубранным осколкам и луже. Перевёл внимание на доску, где теперь не доставало двух элементов. И рывком сбросил эту самую доску на пол — она теперь была так неидеальна, что её паршивый вид выводил уважаемого господина из себя. Чёрные и молочно-белые, шахматные фигурки пышным фейерверком разлетелись в стороны и заколотили по мрамору проливным дождём. Грохот падения шахматной доски раздался мощным эхом по просторному залу. — Прибрать пол! Где грязная паскуда с метлой? Я велел убирать пол ещё две минуты назад! — громом изверг Гримальд, быстро зыркнув на стоящих тенями слуг. — Я требую изваять шахматный набор из хрома и золота! И чтобы он был у меня к вечеру! А вы… Слуги привычно засуетились, стараясь устранить беспорядок и при этом лишний раз не напоминать о своём присутствии. Члены совета и их приближённые застыли в ожидании вердикта.✝
На огромном контрасте с господином Гримальдом де Годсвеном, Алан Бейкер воспринял отчёт спокойно. Более того, Эрин Каомханах безошибочно счёл это спокойствие равнодушием. Алана Бейкера мало волновали дела, происходящие с вампирами. Он всё возился с больной коровой, которая подхватила мастит, и совсем не хотел слушать о политических распрях. Казалось, он ищет любую возможную причину, чтобы избежать своих прямых обязанностей и не принимать участия в этом балагане. «Конечно, корова, дающая паршивое молоко… Та корова, какая навсегда лишилась возможности быть полезной, безвозвратно повредив своё вымя… Это удручает. Но не столь же велико может быть горе по одной больной корове, противопоставленной благосостоянию целого народа!..» — мысленно сокрушался Эрин, покидая общество вожака, воспринявшего его отчёт с оскорбительным безразличием. «Делайте то, что должно, уважаемый Эрин» — голосом Алана вторил он в своей голове. Разумеется, такая беспечность возмущала. Молодой и глупый — не синонимы, однако, Эрин Каомханах невольно склонялся к тому, что оба этих качества замечательно уживаются в Алане Бейкере и охотно дополняют друг друга. Впрочем, раз Алану Бейкеру было неугодно оставить захворавшую скотину, чтобы заняться порядками в политическом положении стаи, Эрин Каомханах не спешил его тревожить. Рок настигнет всякого, и либо научит юнца уму, либо погубит того его же руками. Эрину было ни к чему вмешиваться в путь молодого вожака, расставившего себе ориентиры. К тому же, если так подумать, может, ничего действительно фатального пока что не случилось? Сразу после короткой и не чересчур воодушевляющей беседы с вожаком, Эрин Каомханах направился к старейшинам в лице опытных шаманов, один из которых являлся его отцом. Вернувшиеся из леса с полными корзинами трав, они по очереди курили трубку и плавно обсуждали наступающее полнолуние, несущее в себе волю богов. Хотя Эрину, в нынешних обстоятельствах, было бы очень увлекательно об этом послушать, у него были более неотложные вопросы, адресованные старейшинам. Род оборотней брал начало от коренных народностей Америки. Тогда почти все волки были отмечены богами, умели общаться с ними, чувствовать тонкую связь с природой и пользоваться её светлой магией. После того, как конкистадоры истребили подавляющую часть индейцев, роду оборотней, для выживания, потребовалось попортить свою чистую кровь, впустив в генетический код огромное количество чужаков из самых разных народов. Это позволило оборотням не исчезнуть как вид, однако, оставило свой след на крепости их связи с дальними предками. И сегодня дар шаманизма в стае считался почётной редкостью, заявляющей о принадлежности к священному роду. Их восхваляли как просветлённых, помеченных богами и преисполненных мудростью. Шаманов почитали так, что они были освобождены от необходимости работать. Вся стая несла им денежные и продовольственные пожертвования, веруя в то, что священные помазанники богов не должны быть обременены такими низменными заботами, как добыча ресурсов. Ведь они обладали силой, которой были лишены полукровки, рождённые от смешения с человеческой кровью. Было бы глупо попусту растрачивать эту силу. С каждым новым поколением становилось всё сложнее сохранять чистоту крови. Это привело к тому, что сила шаманов стала проявляться через поколение, а затем и через два — никто не мог подгадать, в какой из семей, носящей в роду остатки индейской крови, родится наследник, отмеченный богами. Эрин ценил силу своей фамилии и с честью развивал свою магию, обучаясь у старших шаманов, которых всё ближе к земле уносили годы. Хотя ему в наследство, в любом случае, досталось бы множество священных книг, поясняющих многое, Эрин знал — бесценный опыт, передающийся устами, не сравнится с бездушными записями на пожелтевших от лет страницах. Двое престарелых шаманов, чьи краснокожие индейские лица были испещрены морщинистыми сетками, окружённые массивными шапками из перьев, внимательно выслушали Эрина и подарили молодому шаману своё благословение на вмешательство в тёмные силы. Вместе с тем Эрин получил в дар надёжный оберег, обязанный схоронить его от «потемнения сердца». Так престарелые шаманы назвали процесс, который случается, когда душа прибегает к тёмным силам для достижения своих целей. Они считали, будто чёрная магия может очень быстро поглотить сердце и заразить собой душу, поэтому поручили Эрину отпугнуть от себя дьявольские чары при помощи заговорённого пучка трав, бережно спрятанного в тотем. Они дали своё благословение на участие в тёмной практике неожиданно легко, но категорично предупредили его, что он не должен преступать черту, за которой действие тотема окажется бесполезным. Тотем представлял из себя вручную вырезанную из дерева морду волка на прочной верёвке с бусинами. Ещё издревле считалось, что волк является слиянием добра и зла вместе. В разных случаях символ волка мог считаться как негативным, так и позитивным, но второе превалировало в культуре оборотней. В данном случае волк обозначал единение светлого и тёмного, дающее интеллект, силу, защиту и напоминание почитать ценности, о чём говорил знак, изображённый на тотеме. Две стрелки внутри круга, направленные в точку, что находилась в самом центре, обозначали нерушимую, мощную защиту. Эрин мог ассоциировать себя с этим волком. Преступая грань добра, выходя из тыла, он вынужден был претерпеть метаморфозы, войти босыми ногами в невод тьмы, чтобы преисполниться в познании всей сути и сделать нечто полезное нетрадиционным способом. Что необычно, за тридцать шесть лет жизни Эрин не единожды не бывал на противоположной стороне. Поэтому полагал, что старейшины обругают его идею поучаствовать в обряде, покровительствующем дьяволу. Однако, в разговоре со старшими ему многое стало ясно — «Ничто не белое, ничто не чёрное. Наше бытие не вхоже в рамки, какими окружено на устах». Они велели ему действовать так, как велит душа. Пойти на риск, преступить привычные заветы, принять вызов судьбы, которая распорядилась о новом испытании. «Тревожить покойника без защиты равно быть убиенным от своих же рук» — твердили ему старейшины. — «Помолись духам, прежде чем претворить в жизнь этот обряд бок о бок с ведьмой». И смирения на их лицах кололи Эрина без ножа. Они знали о нём всё, чего он сам о себе не знал. В одночасье поступиться принципов, которые охраняешь всю сознательную жизнь — таков может быть очередной поворот судьбы в новом, переменяющем всё дне. Каомханах имел своё понимание о том, почему так бездумно шёл на то, что противоречит его взглядам. И осознавал, что старейшинам, вероятнее всего, это открыто даже лучше, чем ему самому. Но не хотел признавать этого без боя. Во всяком случае, у него был повод, чтобы избежать лишних размышлений о Моране Сибли. Хотя все его мысли, даже адресованные богам в молитвах, так или иначе, аккуратно её касались, за что он искренне раскаивался перед духами предков. Именно поэтому, сразу после встречи со старейшинами, Эрин отправился на окраину леса, к тотемам, намереваясь помолиться. Взяв в руки точёное копьё, Эрин начертил на земле несколько символов, одним из которых была утренняя звезда. Она покровительствовала вдохновению, духам предков, воскрешению героев прошлых времён в нынешних людях, даровала человеку мужество и чистоту духа. Когда-то утренняя звезда использовалась в ритуалах, проводившихся с целью вернуть родную почву в те времена, когда по землям Америки ещё не ходили европейцы. Сейчас для себя Эрин мог трактовать это несколько иначе: он желал защититься от чужаков, напитавшись благородной силой предков, создать барьер, который отгородит его от зла. Морана, тем временем, тоже была вынуждена обратиться к помощи леса, но отнюдь не для того, чтобы принести хвалу богам и выпросить у них немного милости. После того, как она передала верховным ведьмам суть утренней истории, в доме разгорелся страшный спор. Морана рассчитывала получить от старших помощь в подготовке к ритуалу, но застала их в жарком разногласии. Сперва Гвинерва и Бретта начали обычную дискуссию о том, стоит им испечь к ужину шарлотку или вишнёвые штрудели. Затем заикнулись о том, что им нужно поторопиться в назначении новой жрицы, — хотя бы временной, — когда внутри договора Крови происходит такой разлад. Вскоре к дискуссии присоединилось ещё несколько ведьм, и она невиданным образом переросла в стычку с жестокими обвинениями и бессмысленными переходами на личности. Кто-то заговорчески отождествлял гибель Изабелл Гарди с событиями, коснувшимися вампиров. Якобы, смерть Изабелл Гарди была подстроена также, как и последовавшее за нею убийство в парке. Кто-то вдруг начинал вплетать в эту теорию заговора оборотней, которые, дескать, решили поднять подлое восстание, разорив союз ведьм с вампирами. Словом, каждое предположение было страшнее другого и с прочих сторон осуждалось… На фоне этой перебранки никто даже толком не обратил внимания на Морану. Хотя она долго собиралась с силами по пути домой, выбирая, как именно сообщит о том, что собралась воскрешать мертвеца — пусть даже не в полном смысле слова «воскрешать». Потому что полагала, что это вызовет у ведьм неприятный шок. Обряды, связанные с мёртвыми, категорически запрещалось проводить ведьме без фамильяра. А то, что в качестве помощника для заземления она придумала использовать оборотня, должно было и вовсе повалить наставниц в шок. Но Морану даже не дослушали до конца. Долго в такой обстановке Морана не выдержала. Она собрала в холщовую сумку несколько книг и трактатов, охапку свечей, глиняную посуду, какие-то травы и практически случайный набор настоек в закупоренных стеклянных колбах. Уже тогда, когда она собиралась скрыться незамеченной с этим скромным набором вещей, со спины её окликнул детский голос, заставивший обернуться. — Рани! — Уна бежала за ней следом, размахивая толстыми тёмными косами. — Ты идёшь гулять в лес? Можно мне с тобой? — Нет, Уна, я… Мне нужно подготовиться к важному обряду. — Морана с сожалением поджала губы, увидев перед собой румяное щекастое личико и глаза, полные детской, наивной мольбы. Она замечательно понимала, почему Уна так стремится последовать за ней. Но надеялась, что та не решит этого озвучить — иначе Морана окажется бессильна перед своей эмпатией и совершенно точно не сможет отказать. — Пожалуйста, позволь мне пойти с тобой. Я не буду мешать, честно! — клялась Уна, для пущего эффекта сложив ладони в замочек и сделав самый жалостливый, просящий взгляд из всех подвластных ей. — Я не хочу слушать, как они ругаются за место жрицы! — Ты права, это ужасно, — понимающе кивнула Морана. — Госпожа Изабелл ушла из жизни, а им словно бы совсем плевать… Да, Ковен не должен оставаться без жрицы, но… — Но можно провести честное соревнование, которое выявит победительницу! — за неё закончила Уна, когда у Мораны мысль куда-то потерялась. — А не ругаться и только позорить себя. Ведь Бретта всегда учила меня, что я должна так решать свои проблемы, а не криками. «Если бы всё было так просто… Ведь не существует честного соревнования в нашем мире. Разве что не честное соревнование в превосходстве подлости» — отягощённо помыслила Морана, проклиная нынешний расклад вещей. Никогда нельзя было предсказать наверняка, где ведьмы из сестринства подставят тебе утешающее плечо, а где — бесчестную подножку. Морана со вторым сталкивалась лишь косвенно, ей было не на что жаловаться. Старшие ведьмы подняли её, малышкой, на ноги, обучили всему, что она знала. Не бросили, когда она осталась сиротой, а взяли под своё крыло. Взрастили и воспитали, будто родную дочь. Однако, сейчас обстановка непривычно накалялась… Её действительно беспокоило, что ведьмы совсем не скорбят по Изабелл Гарди, положившей всю жизнь на благо Ковена. Либо не показывают этого, что, как считала Морана, неуместно… Да, пожалуй, они проживали гибель жрицы по-своему. Делиться чувствами на глазах у всех было не принято в матриархальном обществе ведьм. И тем не менее, это была первая важная смерть, с которой Морана столкнулась осознанно. Теперь она могла оценить менталитет своей семьи не на словах, а на деле. И это выглядело несколько прискорбно. Особенно Морану печалило то, что ей оставалось лишь стать отражением всего, что она видела. Она не нашла в себе скорби по покинувшей мир сестре, не испытала настоящего горя. А от проблем, обступивших Ковен, отвернулась, убежала — спряталась от них в расследовании порученного ей дела, лишь бы не оказаться в центре непогоды, обступившей общество ведьм. То есть, она могла, конечно, осудить скандал, поглотивший Ковен. Но её поведение, избегающее, не смотрелось более достойно, чем нерациональные, а всё-таки попытки решить проблему. Впрочем, может и не её это была борьба? Она не была и не могла быть близка с Изабелл Гарди — слишком большая разница по возрасту и статусу. Посему, её эта трагедия должна была задеть также незначительно, как и задела. Морану учили не брать на себя слишком много, и именно вложенным в неё воспитание она воспользовалась, как только потребовал случай. На другой чаше весов находилось расследование двух убийств. Странно, но ещё позавчера утром Морана думала лишь о своей причёске, не в силах даже предположить, что грядущий день приготовил ей нечто настолько непохожее на всё, чем она занималась прежде. Зато сегодня она была полностью поглощена этим, беспрерывно находясь в тактических размышлениях, в поисках верных решений и подходов к своим новым напарникам. Кем вообще была Морана Сибли? Фактически, студенткой. Пару лет назад она закончила проходить путь по изучению классической школьной программы, придуманной людьми. Обучаться магии она начала позднее, чем грамоте — в возрасте тринадцати лет. Путь совершенствования был бесконечен, но она могла бы заниматься чем-нибудь помимо этого. Бретта настаивала, чтобы Морана осваивала шитьё и вязание, полезное в быту. Помимо этого — собирательство и травничество — по сути, прикладную магию, в которой не было ничего великого. Морану вообще порой настораживало, насколько неважными были её дела до нынешних пор. А теперь, она понимала, на это расследование её назначили, чтобы избавить от безделия. Как вообще всё пришло к тому, что тихая затворница, практически не покидавшая дома, в одночасье стала представлять интересы своей общины в смешанном расследовании? Неужели старшие ведьмы и правда настолько не делали ставок на это преступление? Они послали туда Морану в качестве безликой тени-наблюдательницы, лишь бы она не сидела сложа руки, пока они будут заняты более важными делами. Но теперь, собираясь проводить такой ответственный обряд, Морана уже не была уверена, что занимается бесполезной ерундой. Она понимала, что ведьмы, поглощённые дебатами, по-прежнему не замечают, как это дело набирает ход. Но она не собиралась проявлять лишнюю инициативу. Ей было куда интереснее понаблюдать за ними, когда они осознают масштабы своей ошибки. — Ладно, идём со мной, — вздохнула Морана, доверяя Уне в том, что она её не подведёт. — Только обещай меня слушаться. — Обещаю, — Уна поспешила за ней в чащу леса и поравнялась с Мораной по шагу. — Рани, а если бы ты вдруг стала жрицей… — Ты сказочница, Уна, — Сибли коротко посмеялась и покачала головой. — Быть может, лет через пятьдесят… — Ну, если бы это случилось, — детской гипотезой предположила Уна. — Ты бы сделала меня своей помощницей? — Конечно, Уни. — Морана тепло улыбнулась, увидев, как та возрадовалась услышанному, а сама подумала о том, что совершенно не знает, кого бы она могла сделать своими помощницами, если бы вдруг ни с того, ни с сего заняла место жрицы. Морана была из тех, кто никогда не страдал от недостатка скромности. Ей и в мыслях было неповадно представлять себя в ситуациях, когда она могла бы совершить значительный триумф над чем-нибудь. Она всегда слышала от Бретты, что её мама была невероятной колдуньей. Морана очень хотела соответствовать. Это всегда нелегко — иметь на себе клеймо ребёнка, который обязан быть не хуже великого родителя. Она каждый день совершала над собой усилие, пытаясь стать совершенной. Но ей никогда не говорили, что она способна стать великой. Никогда не пытались поравнять её с почившей матерью. Значит, они и не видели в ней крупицы той силы, что была у её мамы?.. По ряду этих причин она никогда не думала, что могла бы вести за собой весь Ковен. Что могла бы достигнуть таких впечатляющих результатов, какие стали бы достойными этого места. Она знала, что в юности её мама состязалась с Изабелл за титул жрицы. И знала, что она проиграла это состязание. А раз уж у её мамы не вышло возглавить трон жрицы, то Моране не следовало об этом и мечтать. Ведь, по каким-то причинам, Морана никак не могла и на дюйм приблизиться к успехам своей матери. Хотя уже была в том же возрасте, что и её мать тогда, когда открыла в себе невероятную силу. Парадокс, но на деле Морана знала не так уж много о своём происхождении. Старшие ведьмы говорили не слишком охотно, не углублялись в подробности, и у Мораны не было никого другого, кто мог бы поведать ей о её родственных связях. Потому мисс Сибли предпочитала не забивать свою голову тем, что было слишком далеко от неё, и прикасалась только к тому, к чему было позволено прикоснуться. Уна, как и обещала, старалась не доставлять неудобств. В чаще леса солнце отбрасывало чёткие длинные тени стройных стволов секвойи на землю. Мутовчатые ветвления ложились на засыпанную хвойными крошками почву, изображая причудливые формы. Морана предпочла укрыться от солнца в тени, среди характерного аромата древесной коры и секвойных иголок. Лёгкий ветерок гулял по тихим лесным просторам и время от времени игриво пытался перевернуть суховатые книжные странички. Они от старости хрипели в нежных пальцах Мораны, и она вынуждена была беспокоиться о том, чтобы одно её неловкое движение не изуродовало древний фолиант, который возрастом мог посоревноваться с самим Салемом. Держа в руках эти охровые странички с завитками засохших чернил, которыми английский смешался с латинским, увековечив древние магические практики, Морана внутренне трепетала. Такие ценные рукописи ей доводилось читать не каждый день. Обычно верховные ведьмы с особенной нежностью оберегали некоторые полки домашних библиотек. На них стояли книги, подаренные вампирами в знак заключения дружбы, как раз в те времена, когда Салем был преисполнен ужасом от охоты на ведьм. Как знала Морана, эти трактаты были тем немногим, что уцелело от древних ведьм. Одна из первых сказок, которую услышала маленькая Морана — это сказка о том, как люди из Старого Света вторглись на проклятые земли Америки и этим нарушили ритм жизни всего того, что было там до них. Ведьмы, оборотни и вампиры сосуществовали в мире под покровительством последних, а когда появились европейские люди, всему пришёл конец. Древнее зло, которое даёт истинным жителям земель их силы, — в первую очередь, речь шла об энергетическом очаге, которым подпитывали свою мощь древние ведьмы, — разгневалось и стало уничтожать своих тёмных детей, а заодно и живущих подле них туземцев. Ведьмы, оборотни и вампиры стали умирать, проклинать и ненавидеть друг друга; земля разверзалась и забирала их, всех, кроме тех, кому удалось бежать. Оборотни почти исчезли, немногим выжившим удалось скрыться. Древние ведьмы вымерли целиком, так как колдуньи, покинувшие материк на кораблях колонистов, потеряли критическую часть своих способностей вдали от места силы. И только нескольким выжившим вампирам удалось спасти их наследие, которым они щедро поделились с новыми ведьмами, вернувшись, когда крик проклятья стих. Эта история передавалась из поколения в поколение. Первыми, с чьих уст она слетела, были вампиры. Сегодня именно их новые ведьмы благодарили за подавляющую часть своих драгоценных знаний. Морана листала страницу за страницей и ненароком зачитывалась побочными заклинаниями, которые были ей сейчас совершенно ни к чему. Но она знала, что сегодня, в тот день, когда ей удалось урвать себе этот фолиант, воспользовавшись волей случая и ссорой старших ведьм, у неё, возможно, есть единственная, уникальнейшая возможность ознакомиться с этими сокровенными знаниями. И завтра у неё такой возможности уже не будет. Книга вернётся на место и вновь будет бережно охраняться. Недолго думая, Морана взяла на себя смелость отфотографировать наиболее любопытные странички, убедившись, что Уна этого не видит. Морану также интересовал один необычный факт: некоторые листы были аккуратно извлечены из книги. Через раз, через три, перелистывая страницы, Морана отмечала, что вновь натыкается на тонкую волнистую бумажную ниточку между этих самых страниц. Вернувшись к оглавлению, которое вначале было пропущено, Сибли также имела случай приметить, что некоторые заглавия были грубо стёрты вместе с бумагой. И они полностью совпадали с номерами страниц, которые были украдены из книги. Это позволило подумать, будто верховные ведьмы всё-таки позаботились о том, чтобы наиболее ценная информация оставалась скрытой от лишних глаз. Быть может, на тех страницах находились слишком опасные заклинания? Морана тяжко вздохнула и посмотрела на Уну, крохотная фигурка которой мелькала между деревьев, собирающей в корзинку цветы и травы, негусто растущие возле вязов. Необычайное сочетание — секвойя и вяз вместе, бок о бок. Салемские леса поистине волшебны. Затем Морана, отвлёкшись от этой мысли, посмотрела на время. Ресурс, который был наиболее ограничен. И почему она никак не могла сконцентрироваться на нужном? Отвлекалась на истоки истории, количество страниц, соседство секвойи с вязом… Наверное, потому что открыть раздел «кладбищенская магия» было задачей нелёгкой. В основном её обучали траволечению, а это совсем безобидное дело. Справедливости ради, защиту дома от злых духов, незначительные порчи и даже любовные привороты Морана также освоила с замечательным успехом. Но это всё не гарантировало удовлетворительных результатов в практиках, связанных со смертью и проникновением в тонкий мир за надобностью отозвать оттуда кого-нибудь. Вероятность на успех в таком сложном обряде не самая завидная. Морану успокаивало то, что у неё будет два спасительных фактора — поддержка опытного шамана и кровь вампира, которая, согласно одному из ведьминских постулатов, значительно усиливает любой магический очаг. Конечно, только при условии, что кто-то из вампиров любезно согласится одолжить немного своей драгоценнейшей крови. Вампиры, они народ очень своевольный, и способны отказать в малейшей услуге просто из вредности. Сами вгрызаются в вену случайному прохожему, чтобы обескровить досуха. Но со своей раны постараются не обронить ни капли этой ядовитой чёрно-бурой жидкости. Несмотря на то, что это совсем не вредно и уж точно не смертельно. Кладбищенская магия. Небосвод загорелся, и проводив солнце, выпустил луну королевствовать. Ночь, укрыв собой каждый уголок материка, укрыла и всякие таинственные деяния, которые собирались развернуться во власти земного спутника. Улицы утопали во тьме, редкие фонари не доставали до чернеющих кустов и крон деревьев, и светили в ночь только людские жилища, испещренные горящими окнами. Длинные холодные коридоры патологоанатомического отделения больницы обрисовались в бледно-синем оттенке. Мёртвая тишина расступилась перед отчётливым эхом шагов. Никто не шумел, но одного присутствия было достаточно, чтобы нарушить покой навечно уснувших. Загипнотизированный лаборант открыл перед поздними посетителями дверь в холодный зал, покрытый мраком. Помещение отличилось не только температурой, близкой к нулю градусов, но и тяжёлым душком спирта, хлора и формалина. Притом со смесью сладковатого оттенка серы, вызванного компонентами органических разложений. Было видно, что работники больничного морга прикладывают все возможные усилия, чтобы содержать отделение в чистоте. Однако, этот морг — единственный в городе. Здесь оказываются абсолютно все его жители, чьи сердца по тем или иным причинам решили заснуть навсегда. Полностью истребить все сопутствующие назначению морга запахи невозможно, каковы бы ни были старания. Благо, сегодняшняя аудитория не отличалась неподготовленностью к специфике подобных мест. Удивительно было то, что Джеймс Роджерс тоже оказался участником наметившегося действа. Никто не знал, каким волшебством шериф Аркетт сумел завлечь его сюда, но по лицу Роджерса было видно, что его тошнит совсем не от запаха трупов. Лаборант распахнул морозильную камеру, из которой вскоре выехал покойный Джереми Паркер на жестяной каталке. Колёсики заскрипели, спотыкаясь о промежности в кафельном полу, и как только тело оказалось посреди зала, Гейдж коснулся плеча лаборанта. Когда их взгляды встретились, медовые радужки глаз Гейджа наполнились кровью, словно оказались ранены. — Спасибо. А теперь выйди за дверь и никого не впускай. — Будет исполнено, мой господин. Гейдж учтиво кивнул и проследил взглядом за молодым парнем, что, всё ещё погружённый в транс, скрылся за дверью. Конечно, шериф позаботился о законном доступе в морг. Но гипноз Гейджа замечательно избавил группу от лишнего внимания — поскольку по регламенту работник учреждения должен был присутствовать даже при осмотре тела сотрудниками полиции. Морана неуверенно подошла к столу, на котором спал труп, и вместе с этим она обзавелась тенью по имени Эрин. Он, как и обещал, покровительски стоял рядом, но ничего не делал. Её чуть трясло. Можно было бы даже счесть, будто от холода. Но виной тому была неуёмная неуверенность в своих силах. Хорошо изученный параграф практически отскакивал от зубов и даже был перед глазами в виде книги. И всё равно, Морана очень боялась оплошать… Она даже не проходила обряд по вызову фамильяра, личного помощника от дьявола. Этот обряд, хоть и настигал рано или поздно почти любую ведьму кроме самой бестолковой, был немаленькой проверкой на прочность. А раз уж прежде Моране Сибли не было доставлено и такой чести, каковы были её шансы на успех в вызове целого мертвеца? Того, кого увела за собой целая смерть! — Ведите себя тихо. И отойдите в сторону, — Морана ещё секунду назад смотрела в лицо покойному, но сейчас её взгляд выстрелил в полицейских. — Вы можете его спугнуть. Слишком живые. Джеймс тихо фыркнул, но послушался. Он для себя решил сходить на этот спиритический сеанс как на показ нового пародийного фильма ужасов в кинотеатре. В конце концов, он просто не мог дождаться момента, когда у них ничего не получится. Его снедал интерес: как же именно это случится? Какими будут их лица, когда покойник останется лежать неподвижно? Или что должно произойти, какое ничтожное совпадение, чтобы они приняли это за знак свыше и посчитали обряд успешным? Морана была не очень обрадована, услышав, что Джеймс присоединится к ним, потому что не хотела, чтобы на сеансе присутствовали люди. В её идеальном представлении этого действа люди оставались как минимум за дверью. Включая шерифа, который теперь точно бы никуда не делся, имея обязанность сдерживать своего подопечного в узде. Ведьма и шаман — энергетический очаг, к которому привязывается покойный, чтобы вернуться в мир живых. Вампиры, по сути своей, настоящие мертвецы, лишь умело изображающие живое, тоже не способны испугать покойника. Скорее даже наоборот — привлечь его, почувствовавшего, что возле энергетического очага уже есть нечто, находящееся на стыке линии горизонта между двумя мирами. А вот люди… Живые, настоящие, теперь совсем чужие для ушедшего в мир мёртвых. Морана тяжело дышала, слушая тишину в ушах. Ощущала, как вместе с грудью вздымается прилипший к ней оберег и пыталась успокоить свои нервы. Она знала: у них только один шанс. Не то духи разгневаются и проклянут их так, что потом будет не вылезти из ямы смертоносных неприятностей. Эрин тоже это знал, но был спокоен как море в штиль. Его присутствие почему-то успокоило Морану. Она ощущала его силуэт за своей спиной, и вопреки тому, как сильно они не ладили, чувствовала от этого уверенность. Расстегнув холщовую сумку, Морана извлекла из неё охапку белых восковых свечей и попросила Эрина зажечь их. Она попросила именно его, потому что знала, что ему не придётся объяснять, как и где должны расположиться эти свечи. Она не ошиблась, подумав об этом, потому что шаман начал размещать свечи, предварительно одевая их в бронзовые подсвечники, в идеально правильное положение. Гейдж вызвался сделать небольшой посильный вклад в проведение мероприятия. Во тьме послышался скрип тёрки с красным фосфором, на головке спички полыхнул маленький огонёк, который передался каждому фитилю. В это время Морана вытащила из сумки маленький потёртый мешок, плотно перевязанный изношенной верёвкой. Когда эта верёвка распустилась, из мешка вылез пучок сушёного вереска. Крохотные розовые цветочки на пожелтевших стеблях больше напоминали капельки окрашенной акварелью воды. Вереск — растение, обладающее очень мягкой, прохладной аурой. Он принимает участие в огромном количестве обрядов, зачастую выступая проводником в транс, медитативное состояние, которое помогает раскрыть энергетические тайники в душе и воспользоваться силой как можно продуктивнее. У Мораны нашёлся и другой мешочек. Если первый был почти неосязаем, то сладкий бальзамический запах ладана вышел на свет раньше, чем сам ладан. Пока мешочек вереска лежал на отражающей поверхности стола, жёлтые капельки ладана посыпались в кадильницу, которую Морана, вновь без единого слова, протянула Эрину. Он понял, что должен окурить помещение. Ладан окрестит своим терпким шлейфом пространство, очистит его, создаст нужную незримую атмосферу, в которой дух покойного будет чувствовать себя в безопасности. Форест предпочёл отойти, посчитав этот аромат заведомо неприятным — что неудивительно, какая же нечисть замлеет от ладана? Гейджу он тоже крепко не нравился. Но зарытые в глубине оледеневшей души воспоминания о детстве, юности, человеческих годах, которые были прочно связаны с церковью, заставляли его любить навязчивый аромат ладана. Или, по крайней мере, реагировать на него более спокойно. При зажжении выяснилось, что в смеси был не только ладан, но и мирра. Такой дуэт смол лишь усиливал процесс очищения и успокоения. Морана, кинув короткий взгляд на стройные волны дыма, выросшие в воздухе, понадеялась, что делает всё правильно. Порой ей было сложно помириться с мыслью, что для такого тёмного обряда используются такие светлые травы и смолы. Но даже взывая к силам зла, было необходимо показать им свою благосклонность. Кроме того, основной упор делался на получение расположения конкретной души. Когда духи смерти соглашаются вытащить покойного из мира мёртвых, это только половина дела. Ведь покойный может отказаться внимать зову, не пойти по перекинутому мосту, если тот покажется слишком шатким. И тогда уже становится неважно, какие дьявольские подношения получили слуги лукавого — они будут злы на то, что их побеспокоили зря. — Мне нужна кровь, — Морана отвлекла внимательный взгляд от ступки, в которой замешала эмульсию из стёртых в порошок трав, масел и костей. И посмотрела на вампиров. На каждого по очереди, но на Гейджа особенно долго, предугадывая, что он пойдёт на это охотнее Лабарра. — Одного из вас. — На меня даже не смотри, — брезгливо открестился Форест и в довесок показательно загородил ладонью нижнюю часть лица, чем показал, что ему неприятна устоявшаяся в воздухе вонь. — Ещё только я с неопытной ведьмой своей кровью не делился. Привяжешь ко мне это приведение, и будет век за мной таскаться. Уже без того достаточно вокруг придурков, которые за мной хвостиком ходят. Эрин глухо фыркнул, оценив чужую манерность как хорошую шутку. Морана же оскорбилась, но вида постаралась не подать. Подобного ответа она ожидала от Фореста, потому в надежде уставилась на Гейджа и стала молиться, что Эрин не пробросит невзначай, что кровь вампира вовсе необязательна. Нет, в данном случае без неё ничего не выйдет. И наверняка, Каомханах об этом догадывался. — Моя жизнь точно не станет хуже из-за одного маленького приведения, — добродушно сказал Гейдж, пожав плечами. После чего кинул классический пиджак на спинку стула, приблизился к столу, расстегнул серебряную запонку и с готовностью протянул своё оголённое запястье. — Действуйте, мисс Сибли. Морана выдохнула с облегчением и подарила Гейджу благодарную улыбку, когда он легко улыбнулся ей в ответ. Так, словно не впервые участвовал в спиритических сеансах — и так, словно это не впервые делала сама Морана. Пока происходили скучные формальности в виде окуривания помещения и смешения трав, Джеймс изрядно заскучал. Сидящий на скрипучем железном стуле, он закинул локоть на колено и утомлённо подпёр щёку кулаком. Вместо того, чтобы сидеть в окружении фанатиков, что норовили надругаться над трупом, он мог бы поспать свои законные пару часов или хотя бы съесть буррито. И усталость понемногу брала своё. Шериф же был внимателен. Поэтому, когда, по его мнению, началось самое интересное, то, что Джеймсу, непременно, следовало увидеть, Аркетт пихнул его, засыпающего, локтем в бок. Тихое, почти беззвучное «наблюдай» вкупе с толчком заставили Роджерса встрепенуться и выровняться. Просьбы шерифа Джеймс неохотно послушал. В отсвете свечей было видно, как Морана берёт в руки блеснувший в полумраке своим полированным лезвием кинжал. Как свободной рукой перехватывает запястье Гейджа, засучивая рукав его белой рубашки. И как проводит, надавливает клинком, по его бледной, точно ледяной джин, коже, выпуская несколько жирных ветвящихся струй тёмной как смола крови в ступку. Гейдж притом не шелохнулся, словно являлся бесчувственным сосудом. Ему, конечно же, было больно. Но он сумел этого не показать, сконцентрировав ровный взгляд на соцветиях крови, разбавляющих сухую смесь в ведьминой ступке. Его руку на несколько секунд обожгло, импульс разлетелся по мышцам, но буквально через несколько секунд вспышка начала затихать, а рана стала затягиваться. Морана подала ему салфетку, и видя, что Джеймс наблюдает, Гейдж вскинул запястье вверх, стёр остатки крови кромкой белой ткани и продемонстрировал нетронутую никаким ножом кожу. В ответ на это Джеймс неверующе протёр глаза и этим позабавил всех присутствующих, помимо Мораны. Она уже была слишком сосредоточена на процессе, не позволяя себе подумать ни о чём, что могло бы её сбить. Травянистая эмульсия в своём аромате приобрела сладковатые нотки железа, необычно замешавшиеся с цветочными и маслянистыми запахами. Это был запах жизни и смерти, слившихся воедино. Запах чего-то такого близкого и реального, как полевые цветы, тянущиеся к солнцу, как сочная смола, вытекающая из коры дерева. И запах чего-то недосягаемого и несуществующего, как находящаяся за гранью понимания оккультная сила, заключённая в крови вампира. Цвет мази тоже изменился, потемнел, побагровел, стал похож на окровавленный закат возле моря. — Это что ещё за фокусы… — изумлённо прошептал Джеймс, пытаясь объяснить всё глупой бутафорией, приобретённой в магазине приколов. Но не чересчур ли это абсурдно и радикально, чтобы впечатлить одного-единственного Джеймса? Ещё минуту назад он сетовал на то, что действо выглядит слишком затянутым из-за большого количества пунктов, включенных в подготовку к сеансу. Нет, это было бы настоящим безумием — среди ночи проникнуть в морг, чтобы продемонстрировать ему нелепый розыгрыш с искусственной кровью. Это звучало ещё более глупо, чем настоящая вероятность существования колдовства. Хотя, может, и было бы забавно, если бы после прочтения заклинания на латыни из-за двери выскочил лаборант в простыне с прорезями для глаз. Джеймс бы понял наконец, что шериф слетел с катушек, и полгорода с ним заодно. Джеймс не знал, что ему думать. В его голове случилось затмение. Все прежние мысли выветрились, выкурились смесью мирры, ладана и горячего воска. Опустив веки, он почти чувствовал себя церковным прихожанином. Словно сидел на деревянной лавке перед кафедрой священника, ощущая смесь очищающих душу запахов и лёгкие дуновения потустороннего ветра, несущего в себе нечто извне. Ритуал продолжался, и это было жестоко. Джеймс не мог взять в толк уже два недавних случая — демоническая гримаса Фореста Лабарра в полицейском участке и чудом затянувшийся порез на руке Гейджа Кавелье. Никто не собирался жалеть его душу, только лишь поранить и бросить на съедение противоречивым мыслям. Распахнув веки, Джеймс понял, что всепоглощающие размышления заставили его сильно отстать от происходящего. Он увидел Морану стоящей над толстой пожелтевшей книгой. Раскрытая, она была в её правой руке, будто поднос на локте официанта. А левая рука вознеслась к потолку, сложив пальцы в молитвенном жесте. Эрин встал ровно за её спиной и гипнотически замычал, дабы создать определённый ритм — он словно пытался отыскать нужную ему волну на радио. Вампиры стояли чуть поодаль, стараясь не вмешиваться в дело, неподвластное им — в магический ритуал, проводимый двумя колдунами, родившимися под полярными друг другу энергиями. Что-то переменилось — понял Джеймс. Эрин выглядел растворённым в пространстве. Он словно блуждал по астральному миру, отделившись от тела, что совершенно перестало шевелиться. Его баритон стал неживым и обезличенным, расщеплённым о холодную плитку на стене. Морана тоже стала на себя не похожа. Её голос стал тише и ниже, сливаясь с шёпотом. Таким, который не мог бы принадлежать ей… Они оба обнажили свою энергию, дав ей безграничную власть над телесной оболочкой. Джеймсу было этого не понять. Ведь он не умел соединяться с другими мирами в поисках духов. Ему стало не по себе. — Quid est, Diabolus… Videtur, Satan, — её бархатный голосок превратился в совсем иной, смешался с воздухом, стал един с ним. — Da mihi clavem quae fores reserat mundo mortuorum… Crede mihi cum aula intima tua… Морана читала заклинание монотонно, умело вытачивая языком каждый неудобный звук языка мёртвых. Её сейчас могла слышать любая блуждающая душа, любой низший бес, заблудившийся в мире теней. Но ей было необходимо внимание других духов, и она невидимо погружалась в дальние измерения, одолевая недосягаемые для простых смертных рубежи. Джеймс помечал, что с каждым словом голос Мораны звучал всё нереальнее, разделяясь на неправильные тональности и сливаясь с жутким, потусторонним мычанием шамана. Вампиры наблюдали с интересом, совершенно не нервничали. Стивен Аркетт держался с трудом, но не подавал виду, что внутренне сломлен. Он сейчас с трудом сдерживался, чтобы не начать молиться. Но, к сожалению, не уточнил заранее, не помешает ли это обряду — даже если делать это мысленно. Джеймс же не мог побороть тремор в руках и коленях. Он тревожно вздохнул, сглатывая скопившийся в горле комок паники. Он больше не видел на месте колдунов тех же, кем они были до начала обряда. Мрак, осевший на тусклой белой плитке. Ядовитый дым, овивающий спёртый воздух, пропахший смертью. Уменьшающие помещение свечи, растворяющие пахучий воск. Отравленная кровь, пролитая в наполненную душистыми травами ступку. Лежащий посреди стола труп, безжизненное лицо которого было обведено зловонной мазью… Глаза Мораны были плотно закрыты, но её свободная рука, точно ведомая кем-то бесплотным, безошибочно нащупала клинок, окроплённый кровью вампира. Взявшись за этот клинок, лишённая зрения, Морана филигранно надрезала кожу на лице покойника, использовав мазь как пунктирную линию для среза. На самом деле эта мазь являлась проводником энергии, который заточил бы оживший дух в срезанном куске лица. Джеймс широко распахнул глаза: «Кто будет оправдываться за вред, нанесённый трупу?!». Но сейчас это не волновало никого, помимо самого Джеймса. Воскресить целое тело было бы гораздо сложнее, да и незачем — достаточно рта с глазами. Надрез с тихим склизким звуком отделил прожилки, мышцы лица от верхнего слоя эпидермиса, успевшего начать разлагаться изнутри. Джеймс не смог смотреть на это и отвернулся, закрыв глаза. Ему с трудом удалось совладать с приступом тошноты, поразившим его от этой мысли. И откуда у этой маленькой девочки вообще столько силы, чтобы одной рукой снять скальп с мертвеца? Скрючившись, Джеймс так и замер на месте с ощущением того, что всё происходящее в корне неправильно… Иррационально, ненормально, противоестественно. Более он не мог пошевелить и пальцем руки, подсознательно ожидая чего-то страшного. Будто его душа знала больше, чем он сам, и менее него противилась вере в существование того, что вот-вот должно появиться в воздухе… — Quid est, Diabolus… Videtur, Satan, — упорно продолжала ведьма, пока вместе с баритоном шамана за окном усиливался ветер. — Fac cum servo tuo secundum misericordiam tuam, sanguine ductus, spiritu malo et viribus myriadibus tuis… Accipe oblationem meam, gratiam pro favore commuta. Продолжая произносить заклинание, Морана постепенно рвала уточнившуюся между мирами нить. Ветер за окном поднимал ужасающий вой, заставляющий окна беспомощно дребезжать в попытках удержать его снаружи. Джеймс уже готов был бросаться на стены от тревоги, ползти по потолку, лететь пылью по воздуху. Считалось, будто в период с часу до трёх ночи нельзя смотреть в зеркала и звать чертей, чтобы не накликать на себя беду. Это время, когда энергия астрального мира особенно сильна. Как только часы пробили ровно час, гневливый ветер выдавил стёкла в узких окнах. Треск разбивающегося стекла, звонко ударяющегося о пол, заставил Джеймса подпрыгнуть на месте и инстинктивно распахнуть глаза. Первым делом он подумал, будто в окна был брошен камень или нечто подобное, но ему очень быстро стало ясно, что всё случилось само собой. Осознавший свою мощь, ветер залетел в помещение и стал буйствовать, подобно ребёнку, получившему свободу в отсутствие родителей. Беспорядочно вздёрнул шторы, раскачал карниз, уронил хлипкую ширму на заставленный пробирками и банками стол, хлопнул плохо закрытой дверцей морозилки, из которой был вытащен труп. Разогнал дым, наполнявший комнату, и погасил расставленные по полу свечи. В панике оглянувшись, Джеймс заметил, что остальные члены таинства, за исключением невомутимых колдунов, напуганы не меньше него. Форест прилип спиной к стенке, спрятавшись за плечо Гейджа раньше, чем успел осознать жалкость своего собственного поведения. Сам Гейдж также чертыхнулся от задравшего пиджак ветра и закрылся от него руками, но, как и шериф, держался более достойно. Морана и Эрин не смели отвлекаться на эти пугающие мелочи. Эрин был слишком далёк от реальности, чтобы реагировать на происходящие в ней вещи. Его силуэт по-прежнему был неподвижен как вековой дуб — его держали корни могучих предков. Морана была гораздо ближе, но не позволила себе сбиться, ведь обязана была дочитать заклинание до конца без единой заминки. Джеймс побоялся закричать и оттого прикусил губу настолько сильно, что тонкая струйка крови побежала вниз по подбородку. Оба вампира тут же обернулись, почувствовав аромат крови, и этим лишь сильнее его напугали. Роджерс, догадавшись о причинах их повышенного внимания, прикрыл рот рукой. Он с ужасом наблюдал за тем, как Морана отделяет надрезанную кожу лица от головы убитого. Она читала заклинание всё громче, пытаясь пересилить свист ветра и загробный шёпот, ползущий вместе с ним по полу. — Venite ad me, spiritus mortuus, Satan ostendit tibi viam. Venite ad me, spiritus mortuus, Satan ostendit tibi viam… — Морана сильно напряглась, не только старательно удерживая в сгибе локтя книгу, страницы которой бесновато побежали галопом под напором ветра, но и пытаясь удержаться самой– она была настолько хрупкой, что, казалось, могла свалиться с ног от любого нового порыва. — Venite ad me, spiritus mortuus, Satan ostendit tibi viam! Дочитав заклинание, Морана неестественно широко открыла рот, из которого вывалился кровавый сгусток, и распахнула закатившиеся за веки глаза. Амулет на её шее нагрелся, подобно тотему, защищавшему Эрина Каомханаха, и начал дымиться. Сейчас обереги работали в полную силу, стараясь отогнать от своих хозяев разгневанных бесов и голодных неупокоенных духов, слетевшихся на потусторонний зов. Ветер стал понемногу стихать, концентрируясь вокруг скальпа покойника. Свист в ушах, способный оглушить — сходить на нет. Вместе с тем внутри Джеймса необъяснимая паника достигла предела. Его поразила глубокая тошнота и нестерпимая головная боль. Схватившись за виски, что стали неистово пульсировать, он повалился коленями на пол и закричал. Это значило, что обряд сработал. В помещении оказалось нечто, что люди не могли осознать, но замечательно чувствовали — чувствовали в виде тревоги, боли, животного страха. Джеймс ощутил это нечто, снизошедшее к ним. Нечто, голодно уставившееся на него из пустоты, но не смеющее к нему прикоснуться. Он никогда прежде не был настолько уязвим. И вряд ли ещё когда-нибудь будет. «Господи, я верю! Верю в Тебя и во врагов твоих. Верю! Только помоги мне пережить весь этот ужас!» — про себя молился Джеймс. Стивен Аркетт, схватившийся за сердце, также ощущал это, хотя не выглядел таким же уничтоженным, что и Джеймс. Сейчас он был в таком напряжении и страхе, что плюнул на вероятность сломить обряд — стал тихо бубнить себе под нос молитвы, отгоняя бесплотную нечисть. Вампиры же не только чувствовали присутствие бесплотной нечистой силы, но и безошибочно могли определить траекторию её движения. Они не боялись, хотя и не смогли совладать со своими инстинктами. Без всякого контроля над внутренним существом, Гейдж и Форест обросли чёрными венами, глаза их, налитые кровью, как фосфор заблестели в темноте, а хищные клыки показались из извергающих предупреждающее шипение пастей. Их внутренние демоны с готовностью встретили это нечто, самостоятельно подавив в них уязвимых людей, и показывали, что готовы нападать на всё, что попытается им навредить. Джеймс не мог поверить, что видит их перевоплощение наяву, словно всё это было лишь частью охватившего его безумия. Хуже всего было Моране. Несмотря на то, что её шею украсил защитный амулет, её собственная энергия нанесла ей беспощадный удар по нутру, вывернула его наизнанку. Она отпустила скальп Джереми, и тот взвился в воздухе, вызвав очередную вспышку неверия в голове Джеймса. Ветер окончательно бросил неистовствовать, скопившись возле скальпа — тот левитировал без посторонней помощи. Сибли опустила книгу на стол, и теперь обе её руки были свободны, сомкнувшись друг с другом. Она торопливо проморгалась, стараясь сбросить с себя какое-то наваждение, и тяжело выдохнула. В горле у неё пересохло, а весь её хрупкий силуэт немного потряхивался в полумраке. Морана выдержала недолгую паузу и заговорила на латыни. — Джереми… Est vel… Qui et veniam, — прежде всего поблагодарила Морана сквозь своё тяжелое дыхание. — Volumus scire… Quis est reus mortis tuae. Она неплохо знала латынь, но у неё было не так уж много практики. Всякая ведьма пишет свою личную книгу заклинаний на смеси латыни и родного наречия, но у кого-то последнее заметно превалирует. Тем более, у Мораны, за молодостью лет, книга была не столь обширна, чтобы ею хвастаться. Лицо заговорило. Еле различимо, напугано, нервно. Снятая с головы кожа противно зашевелилась в воздухе, жалко стараясь подражать живой человеческой мимике. — Ad… Nos… Inferos demesit... В мёртвом обезличенном звуке, не достающим до слова «голос», слышалась явная агрессия. Он, усопший на рассвете человек, был пока что бессилен и не мог нанести своим обидчикам серьёзного вреда. Но его косая речь резала слух. Особенно тем, кто не понимал латыни — то есть всем, кроме Мораны и Эрина, и, в особенности, Джеймсу Роджерсу. Гейдж очень скверно владел этим языком, Форест в далёком прошлом врачевал и был неплохо натаскан, но всё равно напряжённо хмурился. Морана помедлила. Она знала, что это так. Вероятнее всего, Джереми не должен был оказаться в аду до этого момента. Но теперь всё было иначе. А если дорога ему была не в ад — то в бесконечные скитания неупокоенной души. Что гораздо хуже ада, ведь он всегда даёт шанс на перерождение. Конечно, он злился на них за это. Но Морану не волновали чувства покойника, приговорённого к страданиям. Она расчётливо обдумывала свои следующие слова, решив, что попытается задобрить его ложью. — Non des…cendit ad infernos, Джереми, — бесчестно наврала Сибли. — Si quis… Поделишься с нами мукой своей трагической смерти, тебе будет проще упокоиться. Tu me audis, Джереми? Mihi crede… Она повторяла его имя, надеясь укрепить связь. В попытке задобрить Морана также подвинула к лицу тройку трюфельных конфет. Дух не мог бы съесть их, но во все времена покойникам это никак не мешало испытывать радость из-за бесполезных земных угощений. — Я не хотел сюда возвращаться! Vos… Mei… Пережевало и выплюнуло! Джереми не оценил подношение. До конфет ему не было никакого дела, а слова Мораны совсем его не тронули. Он испытывал духовную, бестелесную боль, силу которой себе нельзя было и вообразить кому-нибудь, кто носит свои кости по земле. — Джереми, promitto, tu non et… Pati. Пожалуйста, расскажи нам о той девушке, что… El privatit te capitalis. — сквозь скрежет зубов Морана попыталась звучать доброжелательно, так, чтобы ей можно было верить. То, что Морана не всё могла формулировать латыни, усложняло ход её мыслей. Благо, Джереми ещё не утратил способности к родной речи и понимал её даже так. Она не силилась даже думать, что испытал дух Джереми на пути сюда. Дорога между мирами жестока и неизвестна. Морана редко выходила в астральные миры — только по важным праздникам, в шабаши, в компании опытных ведьм. И даже те угодья бесов, что её душе, отделённой от тела, удавалось посетить, были далеки от мира усопших. Джереми явился сюда не по своей воле, а значит, ему пришлось испытать на себе насилие. Он — дух неупокоенный, блуждающий на границе, жертва вампира. Его смерть случилась меньше суток назад, и его связь с миром живых ещё не иссякла до конца — потому-то Моране и хватило сил, чтобы его вытащить. Отсчёт дней после смерти вёлся в миру неспроста. Высшие духи, духи смерти, попросту вытолкнули покойного, услышав, что его ищут. К тому же, посторонние, изваянными куклами наблюдающие за обрядом, могли быть препятствием для напуганного и обозлённого на всех Джереми. — Отпустите… Меня… Отпустите, от… Dimitte me. Dimitte, dimitte! Джереми, точно проклятый, стал повторять одно и то же слово. С каждым разом оно звучало всё громче, ярче и мучительнее. Его голос истончился, расщепился и заволок собой всё пространство. Не умолкая, он твердил одно и то же, а с ним тишину нарушили и гуляющие вокруг бесы с незримыми душами мертвецов — все они стали шептать что-то неразборчивое, доводя участников и зрителей обряда до белого каления. Джеймс, стоя на коленях, схватился за голову и беззвучно закричал. Шериф Аркетт снова стал отчаянно молиться — так ему становилось легче как человеку крепкой веры и связи с Богом. Форест стал беспорядочно оглядываться, шипя и выбрасывая в воздух клыки, а Гейдж прибился спиной к стене и стал напряжённо тереть пальцами пульсирующие виски в попытках угомонить зверскую природу. Эрин пошевелился впервые с тех пор, как вошёл в транс. Он медленно взялся за свой амулет и с монашеским спокойствием стал читать языческую молитву, а Морана тихо взвизгнула, болезненно согнувшись, и когда выпрямилась, очень разозлилась. Отовсюду эхом послышался скорбный плач, надавивший на уши ведьме не хуже, чем скрежет лезвия по стеклу. — Ты будешь здесь, пока я не позволю тебе уйти! Говори, не то я прокляну твою душу! — сама не своя, Морана стала такой властной и непоколебимой, какой никогда прежде не бывала. Быть может, энергетика мертвецов сделала её такой озлобленной — этот нескончаемый вой и шёпот, уничтожающий сознание, сводил её с ума. Ведь у Мораны внутри тоже была душа, которая готова была порвать соперников из астрала на кусочки, чувствуя опасность. Пока она угрожала духу проклятьями, с её ноздри побежала тонкая струйка крови. Но она этого даже не заметила. Покойный закричал так, словно его ударили двумя перекрёстными чугунными цепями по спине. В его искажённом смертью голосе слышалось нечто, позволяющее представить алеющие полосы от пыточной порки на спине. Крик Мораны разгневал его лишь сильнее, он не был намерен подчиняться. Морана, не сдержавшись, заткнула уши — ей было физически больно от звуковой атаки ожившего трупа. Она сдавала позиции и явно проигрывала мертвецу. Увидев, что ситуация выходит из-под контроля, что силы и нервы Мораны на исходе, вступился Эрин. — Мисс Сибли, позвольте, — небрежно прошептал Эрин севшим баритоном и аккуратно коснулся мужественной ладонью дрожащего плеча Мораны. Она была подавлена так, что никого и ничего вокруг себя не слышала. Он приобнял Морану за плечи, предварительно утерев кровь с её носа рукавом собственной рубашки, и обратился к Джереми. Спокойно, обнадёживающе, покровительски. — Jeremie. Non est mentitus ne. Dii nostril tueri possunt. Si non respondes… Jure columna, vos errant iens pati. — Lux… He mata… Roimata… I tono… — как на духу заговорило лицо, подчинившись воле Эрина. — I whalaramōhio ira icasa ia ano ko Lois… Он чувствовал. Конечно, он чувствовал, как юна и слаба Морана рядом с сильным и опытным Эрином. Он чувствовал, что Моране можно легко отомстить за такую выразительную наглость. Она гораздо больше делала из себя внушительный вид, чем действительно имела козыри за душой. Но барьер Эрина был нерушим. Властительный баритон шамана был усладой для духа, и он немедленно сделал то, что о чём Каомханах его попросил. Говорил он, правда, так натужно, словно растворялся в кислоте и желал произнести последние слова — что отчасти являлось правдой. Пусть его не опускали в чан со жгучими химикатами, его дух начинал ускользать, будучи таким напуганным и рассеянным. Хотя Эрин сделал всё правильно, ему сперва пришлось пожинать плоды, посеянные Мораной. Она была неопытна; с трудом привязала дух к остывшему телу, совершенно бездарно вела переговоры и, к тому же, едва сама не умерла посреди морга. Почуяв неладное, духи смерти стали тянуть Джереми обратно, и он больше не мог оставаться с ними. Кажется, Морану от верной гибели спасли только крепкие руки шамана, которые не дали бесам коснуться её. Шёпот мертвецов затих, словно по щелчку. Вырезанное из головы лицо шмякнулось на прикрытую белой тканью ледяную грудину трупа. Всё закончилось. Воцарилась тишина — а ведь задавленные криками духов коллеги за короткий промежуток времени, минувший, успели забыть значение этого слова так хорошо, словно никогда его не знали. В этой всепоглощающей тишине можно было распознать прерывистые вздохи и услышать, как стучат от страха зубы Джеймса Роджерса. Как ему сводит живот, как в его глотке встаёт непробиваемый комок рвоты, ломящийся наружу. Несмотря на все свои старания, Джеймс не смог его удержать и выпустил на волю, отвернувшись в угол. Зловонная смесь местных и ритуальных запахов, это чёртово действо, за которым Джеймса принудили наблюдать — всё это стало жёлтым пятном из переваренной пищи, распластавшимся по полу. Шериф погладил его по скрючившейся спине, надеясь утешить. Он пережил всё то же, что и Джеймс, только незаметно для других — где-то глубоко внутри себя. Будучи, по крайней мере, не только более взрослым, но и по своей природе менее впечатлительным, чем бедняга Джеймс. Такое он видел впервые, хотя и сумел достойно выдержать пытку давлением потустороннего. Во многом, ему помогла именно степенная вера в Господа, которому он был верен больше полувека. Пока Джеймса рвало кофе и китайской лапшой, Эрин впопыхах метался по помещению в поисках бумаги и чернил. Гейдж, всё ещё немного помешанный, торопливо вытащил из внутреннего кармана пиджака именную ручку и чековую книжку, из которой вырвал листок. Эрин бросился записывать на оборотной стороне всё, что услышал от духа Джереми. Очевидно, опасаясь, что каждая секунда промедления грозит забвением, безвозвратной утерей этих слов. — Что он сказал? — спросил Гейдж обеспокоенно. — Если это вообще были слова. Не звучит как латынь. — Язык мёртвых, — ответил Эрин, обеспокоенно поглядывая на Морану, которая часто дышала, прицепившись пальцами к учащённому пульсу на запястье. — Его начало тянуть туда. Он больше не мог говорить с нами. Мисс Сибли, Вы в порядке? — Да, — бездушно отозвалась Морана, едва сумев выровнять тон голоса, и заткнула кровоточащую ноздрю пальцем, когда Гейдж очень кстати предложил ей салфетку. Морана никак не отреагировала, и ему пришлось самостоятельно убрать её руку от носа, чтобы заткнуть кровотечение. Она не была в порядке. Её растаскивали на куски неподвластные чувству зрения гиены. Её крутило, как на самой изощрённой карусели в парке развлечений. Земля уходила из-под ног, слух закладывало сердечным стуком. Она чувствовала, что исчерпала свой очаг полностью, отдала всю себя до последней капли, чтобы воплотить обряд в жизнь. И догадалась, что связь прервалась именно из-за этого. Ей просто не хватило мощи удержать покойника здесь, несмотря на её угрозы оставить его в этом мире на веки вечные. Если бы она продолжала упорствовать, то ушла бы следом за Джереми. Это было бы даже несколько иронично — умереть прямо в морге. — В таком случае, интересно, что же Вы ему такого сказали. — отскочило от зубов Фореста. — Я пообещал, что упокою его душу и позабочусь о том, чтобы защитить его семью, — бесчувственно перевёл Каомханах. А затем, немного уязвлённый чувством вины, добавил: — Не уверен, что я смогу это обеспечить, но ему это знать необязательно. — Сможете расшифровать его слова? — с надеждой спросил шериф, всё ещё приглядывая за Джеймсом, который в помешательстве утирал с губ рвоту кистью руки. — Смогу. Но мне понадобится словарь мёртвых, который я должен взять у старейшин. Я предлагаю взять перерыв, — он вновь бросил короткий взгляд на Морану, которой явно было нехорошо, и сложив листок в несколько делений, упаковал его в нагрудный карман. — Езжайте в Bill&Bob’s Roast Beef, они как раз открылись час назад. Я приеду, как только книга будет у меня. Перед тем, как исчезнуть за дверью, Эрин подошёл к Стивену и тихо, так, будто у него был шанс утаить свою просьбу от вампиров, пробормотал: — Шериф Аркетт, во имя утренней звезды, позаботьтесь о мисс Сибли. Помогите ей добраться до машины и проследите за тем, чтобы перед ней была полная тарелка еды. Она сейчас очень слаба. Я привезу ей кое-что из своих снадобий, но до тех пор она нуждается в присмотре. Его предложение было одобрено, а личная просьба к шерифу — воспринята с предельным пониманием. Bill&Bob’s Roast Beef — довольно популярная в местных кругах фастфуд-закусочная, красную крышу которой на пару с белой светящей как фосфор вывеской видно издалека. Громкие жёлтые буквы знакомы каждому жителю города. Заворачивая на Бридж-Стрит, сложно проехать мимо. В связи с востребованностью вредной фритюрной еды среди горожан, не так давно они даже открыли второе заведение на пересечении двух спальных районов, чтобы посетители заглядывали чаще и потребляли как можно больше холестерина в обмен на свои кровные доллары. — Мда… Почти не наделали шуму, — перед тем, как выйти, Форест лениво оглядел помещение. — Всего-то накурили, разбили окно, срезали с трупа лицо и наблевали под стул. Обычная пятница у меня в клубе. — Лаборант приберётся без лишних вопросов, — Гейдж прыснул со смеху, немного нервный, явно намекая на свой гипноз. — Надеюсь, и без вопросов о том, как он должен это устроить вообще. Потому что я, если быть откровенным, сам не имею представления, что с этим можно сделать. На выходе из морга они разминулись. Форест потягивался как сонный кот, Гейдж вёл под руку истощённую Морану с окровавленной салфеткой в носу. Шериф тащил всё ещё ошарашенного Джеймса к машине. Эрин же направлялся в свои священные угодья, чтобы расшифровать записанное. Он даже не был уверен, что сумел правильно повторить сказанное покойником на бумаге. И, конечно, чем больше ошибок он сделал, тем сложнее ему придётся. Но, право, Эрин крайне редко использовал язык мёртвых. Было забавно, что у ведьм он вообще был не в ходу — им просто неоткуда было брать эти знания в достаточном количестве, чтобы подавать эту информацию для общего развития. Так что, пожалуй, команде ещё повезло иметь в коллегах кого-то вроде Эрина. Иначе они бы провалились с треском, оставшись и без этой ничтожной зацепки. И, вероятно, без ведьмы. Эрин до сих пор не мог решить стоит ему восхититься самоотверженностью Мораны или осудить её за глупость. Кажется, она не столько была смелой, сколько не осознавала возможных последствий своих действий. Впрочем, это была мысль второй важности. Пока он мучился с поистине дилетантским диктантом, написанным не больше, чем, с натяжкой за старание, на С-балл, команда приехала в закусочную. На улице стояла кромешная темнота, заволочённая туманом, а вот в зале закусочной было светло как в раю. Большие белые лампы, вмонтированные в потолок, бросали свет на жёлтые скамейки, прибитые к полу белые столы, уложенный шашкой пол и габаритный проигрыватель, стоящий в углу на пару с пожухлым цветком. В закусочной было пусто. Где-то в начале, у самого входа, сидела шумная компания загулявшихся подростков. Они хохотали, матерились, кидали через стол смятые салфетки и картошку фри. Хотя они очень досаждали одиноко обедающей девушке в капюшоне и пованивающему бездомному, а также, вероятно, самому персоналу, никто ничего им не говорил. Лишь время от времени кассир тихо и скромно просил их угомониться, грозясь позвать более смелого и внушительного управляющего. Подростки становились чуть покорнее, но уже через минуту снова поднимали гам. Как только в дверях заведения появился человек, одетый по форме, подростки утихомирились, пихнув в бока своих не особенно внимательных друзей. Однако, офицер Джеймс Роджерс не сделал им и крохотного замечания. Что ему шалости старшеклассников, когда он только что стал свидетелем воскрешения мёртвого?.. За ним зашёл сам шериф, но к его появлению все подростки уже вели себя прилежно, стараясь не отсвечивать. Впрочем, и шериф сейчас был наполнен мыслями другого толка, мешающими ему придираться к таким мелочам, как нарушение комендантского часа. Недолго думая, команда проследовала в самый дальний угол, заняв столик возле складского помещения. Рассевшись на жёлтых скамейках, они долго молчали и пытались прийти в себя, переварить произошедшее. К тому же, для обсуждения важных вещей они ожидали шерифа, задержавшегося на кассе. На отвлечённые темы говорить не хотелось. И даже когда шериф сел за стол с жёлтым подносом, полнящимся едой, содержательные разговоры не полились живым водопадом. Да, всем нужно было немного времени, чтобы всё обдумать. — Угощайтесь, — Стивен голодно распечатал фирменный бургер заведения, ненароком выронив на стол измазанный в горчице лист салата. — Особенно Вы, мисс Сибли. Вам нужно набраться сил. — Спасибо, шериф. — Морана благодарно кивнула, дёрнув уголком губ в попытке улыбнуться. Её рука, всё ещё немного охваченная тремором, потянулась к салату с курицей, жаренной во фритюре. Она стала уплетать его за обе щёки, стараясь подцеплять на вилку сразу и латук, и помидор, и мясо. Затем она, немного подумав, насыпала туда картошки. Морана, пожалуй, могла наверняка сказать, что один из её столбов энергии подкосился под корень. Никакой салат, даже очень и очень питательный, не мог бы восстановить утерянное. Теперь ей нужна была как минимум ванна из эзотерических масел и трав. Благо, на носу был шабаш — ведьмин праздник, который воспитывает силой всякую колдунью. Тем не менее, Морана была единственной, кто охотно брал еду с подноса шерифа. Форест и Гейдж демонстративно посасывали молочные коктейли через трубочку, а Джеймс вовсе к еде не притронулся. Хотя шериф специально взял его любимый мексиканский ролл с двойным сыром. Тишина была всепоглощающей. — У тебя какой? — от скуки спросил Форест, кивнув на стаканчик Гейджа. — Ванильный. А у тебя? — из вежливости поддержал Гейдж. — Клубничный. — бросил Форест так натянуто, будто не он первый начал эту бестолковую тему. — Почему ничего не едите, офицер? — поинтересовался Гейдж обеспокоенно. Так, будто ему в самом деле не было всё равно, каким отсюда выйдет офицер Джеймс — сытым или голодным. — Издеваетесь? — задето хмыкнул Роджерс, нервно ковыряя резиновую подкладку, защищающую бортики стола. — После такого сеанса я ещё трое суток даже смотреть на еду не смогу. — Фу, сюда кто-то прилепил жвачку… — Прискорбно. Учитывая, что примерно полчаса назад Вы очистили желудок. — с издёвкой напомнил Форест и стукнул донышком пластикового стакана о стол. — Сами ешьте. — буркнул Джеймс потеряно, сложив локти на стол и зарывшись усталым лицом в укрытие, сделанное из рук. У него не хватило сил на большее, чем отмыть руки от рвоты. — Мы бы и рады, — за двоих, за себя и за Гейджа, усмехнулся Лабарр и отвёл взгляд к окну, за которым всё ещё властвовала ночь. — Да не хочется пойти по Вашим стопам, Джеймс. — Разумеется. Наверняка, потреблять в пищу фастфуд слишком дёшево и унизительно для Вас, мистер Лабарр? — рыкнул Джеймс озлобленно, явно обходя любые зрительные контакты с этими непонятными существами. — О, сколь хороша стала бы моя жизнь, будь моим единственным гастрономическим несчастьем несоответствие качества фастфуда моим царским ожиданиям, — гадко и без лишних объяснений фыркнул Форест. Будто обиделся. — Мы питаемся кровью, Джеймс. У нас функционируют лёгкие, мозг, сердце, кровоток, но пищевод почти полностью атрофирован, — Гейдж снисходительно улыбнулся. — В организме переваривается только жидкость. Еда, попадая в желудок, гниёт и выходит обратно тем же путём, что и пришла. Иногда можно побаловать свои вкусовые рецепторы, но исход будет не самым приятным. — Спасибо за урок введения в альтернативную биологию. А то на сегодня мне было недостаточно мерзости, когда мисс Сибли сняла скальп с несчастного трупа… — травмировано буркнул Джеймс и обнял себя руками, отводя взгляд в сторону. Для того, чьё мировоззрение перевернулось с ног на голову в одночасье, он держался очень неплохо. Джеймс старался отвлекаться на то, что удерживает его в реальности, чтобы не возвращать к глазам картинку, где левитирующий обрезок кожи с тела убитого разговаривает с ними на латыни. Но это было сложно. Сразу на выходе он проглотил аж несколько успокоительных таблеток, потому понемногу расплывался, сидя за столом, едва избавившись от тремора и тошноты. Но морального напряжения таблетки пока что не сняли. Тем временем, шерифу и Моране аппетита было не занимать. Расправившись с цезарем, измотанная долгим днём ведьма принялась налегать на солёную картошку фри и румяные наггетсы, а Стивен охотно её в этом поддержал. — Можно ведь жевать еду и сразу выплёвывать её, — задумчиво предложил Джеймс куда-то в свой прижатый ко рту кулак. Похоже, он начинал немного серьёзнее относиться к происходящему и потому анализировал неизведанных доселе существ со всех сторон. — Это легче, чем дожидаться гниения продуктов и вызывать рвоту. — Это неэтично, — сразу же возразил Гейдж. — Так делают только младенцы. — Рыгают едой от несварения тоже в подавляющем большинстве только младенцы, — холодно рассудил Джеймс, даже не подняв взгляда на своего собеседника. — Так и сколько же вам на самом деле лет? Явно побольше двадцати с хвостиком, раз уж шериф зовёт вас приятелями своей молодости. — Двести шестнадцать и… — ответил Форест, и, не поворачиваясь к Гейджу, подвёл глаза в его сторону, а брови вспоминательно нахмурил. Потом бросил это дело и безразлично махнул рукой. — Ему за триста. Точно не помню сколько. — Триста сорок шесть, — негромко, даже скромно огласил Гейдж и коротко закатил глаза в ответ на явное пренебрежение. — Нам обоим было по двадцать четыре года. Запомнить не так сложно. — Вообще несложно. Только в том случае, если мне не наплевать. А мне, знаешь ли, наплевать. — равнодушно кинул Форест, когда его голос для офицера Роджерса уже заметно смазался, стал невнятным от шока. Каждое из этих чисел прозвучало для Джеймса не меньше, чем просто дико и безумно. Он ничего не ответил, узнав то, о чём сам же спросил. Аркетт подумал, что его молчание уже можно считать прогрессом в уверовании, ведь, в любом другом случае, Роджерс высказался бы о том, насколько глупо звучат попытки вампиров косить под самих же вампиров. Также Стивен невольно окунулся в дни покинувшей его молодости. Каков же сейчас его собственный возраст, раз тогда вампиры были сильно младше, чем сейчас? Когда он видел их впервые, Форесту было всего сто девяносто лет, а сегодня его возраст уже перевалил за двести. Стивен занемог покорно принять то, как от него ускользает время, покорно застывшее для молодости детей ночи. С тех пор им троим прибавило два десятка лет, но вот Стивен Аркетт уже не был также свеж, как его вечные партнёры. Конечно же, сейчас Стивен видел молодость иначе — как период взбалмошности и неопытности перед жизненными невзгодами. Однако, если бы он мог, он бы предпочёл не терять силы и здоровье по мере того, как становится мудрее и осмотрительнее. Жаль всё-таки, а очень даже справедливо, что этого нельзя сделать, не отрекаясь от Господа. «Следы зубов девушки, пьющей кровь. Моментально заживающие на теле раны. Труп, говорящий лицом, отделённым от тела и взлетевшим в воздух. Я сошёл с ума или мир сошёл с ума? И самое главное, что из этого хуже?» — критически размышлял Джеймс, постукивая пальцами по столу. — Вы считаете свой возраст от дня появления на свет или… От дня, когда стали вампирами? — вдруг стал расспрашивать Джеймс. — И какой из дней рождения предпочитаете отмечать? Форест отстал от молочного коктейля и паскудно захихикал, когда эти каверзные вопросы прикоснулись к его ушам. Этим он показал, что отвечать, очевидно, не собирается. Гейдж тоже мягко улыбнулся, что стало видно по блеску в его глазах — ведь рот он прикрыл ладонью, посчитав, что насмехаться будет невежливо. — От рождения. Я бы сказал… Вступив в брак, вы не обнуляете срок своих отношений, верно? Но теперь вы считаетесь с обеими датами, — сравнительно пояснил Гейдж. — Что касается дня рождения… Полагаю, у каждого найдётся свой ответ на этот вопрос. Не всем людям нравится справлять этот праздник. А мы тоже когда-то были людьми, в каком-то смысле даже остаёмся ими, и оставили при себе некоторые этические привычки. Я не люблю праздновать день своего рождения. Ни один, ни второй. Зато Форест… Гореть вам в аду, если не поздравите его, как минимум, самодельной открыткой. — Иди к чёрту, — хмыкнул Форест. — На твоём месте я бы тоже не праздновал. День, когда ты явился миру, скорее трагический, чем праздничный. Но каждый день в году должен быть моим, а эти два — тем более. И окружающие тоже, непременно, должны пребывать в приподнятом настроении, ведь однажды матушка подарила миру кого-то вроде меня, а затем, его тёмность господин фон Лабарр преумножил и увековечил все мои сильные качества. Гейдж только едва заметно покачал головой, а остальные, похоже, сильно изумились, что можно настолько возлюбить себя и не почувствовать неладного. Форест был абсолютно серьёзен, рассуждая о том, как же всем вокруг несказанно повезло знать его. — Ну и… Я коллекционирую игрушечные машинки. Реалистичные модели, — буркнул Джеймс неловко, почёсывая затылок. — В свободное от работы время. Я имею в виду, это действительно занимает время. Поскольку мне приходится часто обходить магазины, искать редкие модели на просторах Интернета, отчаянно торговаться и ждать посылок из Балтимора, Олимпии или даже Ванкувера. И чем же… Чем же вы предпочитаете заниматься, когда не пьёте человеческую кровь? — Скупкой и продажей антиквариата, путешествиями, коллекционированием вина и плюшевых летучих мышей… — охотно перечислил Гейдж, пожав плечами. — Плюшевых?.. Летучих мышей?.. — переспросил Джеймс удивлённо. Похоже, всё, до этого прозвучавшее, никаких несоответствий в его голове не вызвало, но нечто с приставкой «плюшевое» показалось ему нелепым в контексте ситуации. — Что Вам не нравится? Кажется слишком несерьёзным? Чересчур новомодным? Бросьте, офицер. Я могу пропасть на сутки, если решу включить плэйстейшн, — усмехнулся Гейдж, втянув через трубочку немного молочного коктейля. — Я четырежды учился в университете. Дважды состоял в браке. Освоил стрельбу, фехтование, метание ножей, искусство скульптуры и лепку из глины, многое-многое другое. О, я не говорю, что во всём этом мне нет равных, да и потом, многое имеет свойство забываться без должной практики, однако же… Я также свободно владею пятью языками, включая родной английский, ещё три знаю весьма поверхностно. Китайский забросил, польский показался слишком неважным в военное время, а латынь вызывает у меня лёгкое чувство тошноты. Время идёт, появляются новые науки и искусства. Почему бы мне не пробовать всё подряд? Плюшевые летучие мыши довольно милые, и сегодня многих увлекают мягкие игрушки или куклы. Как Вас, например, машины. Я бы сильно заскучал, если бы все эти годы продолжал занимать своё свободное время исключительно тем, что было популярно во времена моей молодости. Мне, подобно вставшему на ноги ребёнку, любопытно осваивать новый мир вокруг себя. Я не из тех, кто отчаянно бежит в прошлое, боясь неизвестного. — Я не американец, — добавился голос Фореста в довесок тому изумлению, которое Джеймс уже испытал от насыщенного монолога Гейджа. — Слышишь хоть тень акцента? Я живу здесь почти два века и на родном языке читаю только молитвы или национальную литературу. Английский очень складно лёг на язык, хотя в первые пару лет я даже простой вопрос задать без ошибок не мог. Я актёр, хирург, конюх, скрипач, флейтист, модельер, архитектор, немного даже химик-фармацевт и физик-теоретик. Для меня гордость оседлать все эти ремёсла на чужом для меня языке. — Не скучно столько жить? — категорично спросил Джеймс, хотя вопрос звучал несколько противоречиво после таких ярких перечислений. — Вечность — это слишком долго. Я бы ни за что не купился. Может, с какой-то точки зрения это интересно… Но для меня маяться вечность и вдобавок питаться кровью — не самое привлекательное предложение. — Не скучно. — сухо отозвался Форест и почему-то посмотрел на Гейджа, а тот, что ещё страннее, посмотрел на него в ответ. — Очень даже весело. — сказал он следом. Рассуждения Джеймса были интересными. Как и то, что он озвучил это поперёк такого количества перечисленных занятий, которыми можно увлекать себя на протяжении нескольких сотен лет — и ведь спустя такое количество времени, ни один из вампиров ещё не стал витрувианским человеком. А значит, им по-прежнему было куда стремиться. И всё-таки, было ли это явление именно тем, чего и Форест, и Гейдж несказанно желали? Форесту уже нельзя было сделать никакого предложения, поскольку он был мёртв, когда Гилберт решил превратить его в вампира. А вот Гейдж слишком верил в Бога, и как только Ноэль предложил ему сделку с дьяволом, наотрез отказался её заключать. Однако, они оба сегодня были здесь, являясь тем, во что их превратил укус кровопийцы. По иронии судьбы, этот дар, или он же — проклятье, зачастую получают именно те, кто меньше всего мог бы этого желать. В убыток желаниям тех, кто очень сильно жаждет стать вампиром. Было похоже, будто Гримальд не особенно любил ублажать желания тех, кто беспрестанно грезил о вечной жизни. Но, наряду с тем, ему явно нравилось заражать вампиризмом всех, кто старательно от этого открещивался. Так что, возможно, категорическое нежелание Джеймса переходить на тёмную сторону, делало его потенциальным кандидатом на участие во всякого рода дьявольщине. Разговор свернулся сам с собой. Стивен продолжал тихо переговариваться с Мораной, выдвигая разные предположения и теории о том, что всё-таки сказал покойный. Но делали они это достаточно тихо, чтобы казалось, что молчание заглотило компанию. Ещё несколько минут вспыхивали короткие диалоги, обделённые излишней эмоциональностью и смыслом. Обряд вышел тяжёлым не только Джеймса. Пожалуй, Кавелье и Лабарр пострадали меньше всего, но тоже не выглядели слишком энергичными. Оживились все только тогда, когда перед столом возник Эрин. — «Она представилась Луизой», — вместо приветствия влепил Каомханах. — То, что он сказал, дословно переводится именно так. Все взгляды, пусть и по-разному эмоционально окрашенные, устремились на Эрина. Он отодвинул поднос с остатками еды и бумажной посудой, наклонившись, и вместо него уложил на стол пыльную толстую книгу с шёлковой закладкой. Другая страница оказалась отмечена бумажкой, выкроив которую, можно было прочитать слова, услышанные от покойника. — Вас только за смертью посылать. — осведомившись о времени, которое перевалило за четыре часа до полудня, фыркнула Морана. — Вы уверены в том, что перевели фразу правильно? — спросил Аркетт. — Более чем. Выяснилось, что я записал предложение с десятком ошибок, но старейшины помогли мне их исправить и расшифровать эту фразу, — проигнорировав замечание ведьмы, отчитался Эрин перед шерифом. — Он сказал, что она назвалась Луизой. — Значит, Луиза… — задумчиво произнёс Джеймс, пробуя это имя на язык. — Круг подозреваемых значительно сужается. — И даже сильнее, чем Вам кажется, офицер, — загадочно произнёс Форест, как только смог унять гневный скрип зубов. Экран его мобильника, лежащего на столе, полыхнул, и Лабарр сразу вызвал звонок на номер, находившийся на быстром наборе. — Доброй ночи, Берт. Ты, как и всегда, был прав. Надеюсь, Вам известно, где сейчас находится Элоиза Холлинсворд. Потому что мне не хочется дожидаться третьего убийства.
