Салем

Как только звонок был сброшен, Форест небрежно откланялся, вырвался из-за стола и второпях покинул забегаловку. Словно только и жаждал отыскать малейший сигнал, позволяющий уйти прочь из этого места. Его поведение сочли предсказуемым. Брезгливость, гордость и самовольность — пожалуй, очень ему присуще. Но, что действительно всех присутствующих поразило, Гейдж, вторя его действиям, тоже устремился прочь, не став прощаться с отрядом даже жалким коротеньким кивком или мимолётным взглядом. И оба они не убрали за собой стаканчики. Все, кто остался за столом, отведя глаза от захлопнувшейся входной двери, рассеянно переглянулись и в некотором замешательстве помолчали примерно с полминуты. — Вот так просто? — первым заговорил Джеймс, замерев взглядом на бойко хлопнувших входных дверях. В его глазах читалось явное непонимание; только что они были слаженной группой, расследовавшей запутанное дело, а сейчас двое вампиров, поскупившись на объяснения, отделились от остальных и рванули прочь. Мало того, что это было просто невежливо. Джеймс подумал, что это натуральное предательство — за эти двое суток он понял, что не может расстаться с успокоительными, а дело, перевернувшее его жизнь, завершилось так рвано и скомкано. — Они знают своих, — устало вздохнул шериф, потирая лоб. Глаза у него были такие, будто он знал, что именно так всё и завершится, но очень этого не хотел. — Остаётся только надеяться, что мы ещё их увидим. — Не говорите, что ожидали иного исхода, — покачав головой, Эрин раздражённо захлопнул книгу и сел на освободившуюся скамью. Он тоже не был изумлён, но ощутил себя использованным, ведь именно ему пришлось хорошенько поработать головой, зашившись в запутанную древнюю литературу, чтобы сейчас орден мог ликовать. — Они покорно сидели здесь, пока им нужна была информация и способы её найти. Теперь… Мы им больше ни к чему. Как я и говорил всю свою жизнь… Вампиры совершенно бесчестны и в этом крайне предсказуемы. — Дальше… — хрипловато крякнула Морана и тут же прочистила горло, услышав свой диковатый тон. — Что будет дальше? — Они заберут её в поместье, закуют в цепи и проведут суд, где выдвинут и приведут в исполнение смертный приговор. — пустым тоном рассказал Эрин, приоткрыв для молодой ведьмы завесу тайны чужого дома. Его глаза, как и глаза Джеймса, по-прежнему не могли отлипнуть от двери, которая стала финальным аккордом в бесцеремонной сцене исчезновения членов ордена Клыков. — Я имею в виду… Что будет с полицейским расследованием? Если они решили сами арестовать её. — поправила себя мисс Сибли. — Дело будет закрыто в связи со смертью убийцы. Опустим подробности бюрократической лжи, — кратко вздохнул Стивен и, сытый по горло, отодвинул от себя поднос с остатками еды. — Мы не можем бороться с вампирами. Речь идёт и о том, чтобы требовать от ордена Клыков предоставить нам преступницу, и о том, чтобы держать её за решёткой — из нашей тюрьмы она точно сбежит раньше, чем надзиратель закроет двери камеры. — Какова вероятность, что они будут покрывать её? — с опаской поинтересовался Джеймс. — К счастью, такой вероятности нет, — ответил ему Эрин, отпустив задумчивый взгляд гулять по скрытому оконным стеклом виду спящей улицы. — Как бы негативно я ни отзывался о вампирах, вынужден признать, их законы, достаточно жёсткие и бескомпромиссные, соблюдаются отменно. К тому же, согласно договору Крови, на суде должны присутствовать вожак или его советник и верховная жрица или одна из её приспешниц, а также представитель от людей. Вампиры ещё непременно объявятся, чтобы послать нам приглашения на процессию. И хотя они не позволят нам вмешаться в суд, они проведут его остаточно честно, чтобы мы остались удовлетворены. — Это… В том числе, касается и ведьм с оборотнями, — отметила Морана и пожала плечами, тем самым как бы выделив очевидность обстоятельств. — Это необходимо для свидетельства соблюдения принимаемых мер. — Оборотней и ведьм тоже казнят за провинности? — почему-то удивился Джеймс. — Какие у вас… Жестокие и бесчеловечные меры. Мне кажется, совместив усилия всех сторон, вы могли бы оборудовать что-то вроде надёжной тюрьмы для нарушителей. — Тюрьмы актуальны в человеческом обществе. Но и они, как правило, не слишком часто помогают донести до преступника, что он был не прав, верно? Ведь многие освобождаются и совершают преступления снова, — усмехнулся Эрин, потирая подбородок в философской задумчивости. — Иногда маргинальные слои общества оказываются невероятно изобретательны в своём намерении избежать судебного наказания. Или в характере совершаемых преступлений… Что уже говорить о тех, кто имеет большую силу, чем человек? Ведьмы, оборотни и вампиры, нарушающие законы, могут быть слишком опасны. От них непременно стоит избавляться, сохранять им жизни равно потворствовать распространению хаоса. — Тюрьмы занимаются изоляцией опасных людей от общества, и за время этой изоляции дают им шанс исправиться, — подключился шериф Аркетт, желая вместить в диалог и свою правду. — Это происходит, когда человек оказывается в неволе и каждый вечер перед сном отнимает по одному прожитому дню от срока, представляя, что мог бы сделать за всё это время, продолжая находиться на свободе. Они жалеют себя, скорбя по невосполнимой потере — драгоценному времени жизни. Ведь с каждым днём старость становится всё ближе. Будет ли заключение такой же страшной мукой для вампира? Год, два, десять или двадцать лет. Даже сто. Он будет тосковать, но знать, что не потеряет так много, верно? Ведь он выйдет таким же молодым и полным сил, а смерть не станет к нему ближе ни на фут. А если осудить его навечно… Что ж, вечности, полагаю, будет вполне достаточно, чтобы, в конце концов, найти способ сбежать. Особенно, если за всё это время рядом окажется кто-то в похожей ситуации. — Я также спешу напомнить, что смертная казнь — не наказание, — дополнил вдруг Эрин. — Более мелкие нарушения, чем это, могут прощаться или наказываться менее строго. Но, лишая кого-то права жизни, мы скорее избавляем себя от опасности, чем наказываем. И к тому же, даём другим замечательный пример того, чем грозят попытки выйти за рамки дозволенного. — Не все согласятся. Но смертная казнь — не худшая мера в отношении того, кто отнимал чужие жизни за так, — категорично высказался Аркетт, и утомлённо вздохнув, поглядел на свои наручные часы. — Спасибо за сотрудничество и оперативную поимку убийцы. Думаю, что пора расходиться. Джеймс, подвезти тебя до дома? — Да, шериф, спасибо. — охотно согласился Джеймс, почувствовав, что хочет оказаться в стенах своей квартиры как можно скорее. Казалось, даже его любимые философские беседы о нарушении закона, искуплении и праве на жизнь не заставили его задуматься, таким измотанным он был. Хотя, обыкновенно, на подобные темы Роджерс мог рассуждать часами. — Вам тоже спасибо за совместную работу, — Эрин чуть наклонил голову, вежливо благодаря шерифа, а затем посмотрел на Морану. — В свою очередь, мисс Сибли, я бы мог подвезти Вас. Нам по пути. — Не откажусь. — Морана вымученно улыбнулась и приготовилась прощаться с сотрудниками полиции. Эрин незаметно закатил глаза; Морана была так слаба, что он сопроводил бы её до дома в любом из возможных случаев. Но он дал ей иллюзию выбора, потому что, даже чуть не отправившись на тот свет за руку с покойником, она не растеряла гордости. Обменявшись ещё парочкой дежурных фраз, состоящих из благодарственных речевых связок и прощаний, они начали расходиться. Сейчас они находились в Салем-Нэк, прибрежном районе, расположенном на торчащем из материка полуострове. Джеймсу нужно было на границу центра и северного района. И хотя шериф жил в противоположной стороне, Роджерсу было не стыдно напрягать его, дабы сделать крюк по городу. Он был жутко вымотан. Как и Морана, которая решила не быть слишком упрямой в этот раз — её дом находился в противоположном конце города, что, в её степени усталости, звучало так, будто прежде, чем попасть в собственную постель, она обязана обогнуть весь земной шар и обязательно в неудобной обуви. Когда они покинули закусочную, вампиров уже и след простыл. Пикап Эрина и полицейский Форд разъехались в разные стороны без особого сожаления, зная, что больше не придётся пересекаться. — Такое облегчение… — решила заговорить Морана, не удержав в себе радость от успешного завершения дела. — Даже не верится, что обряд сработал. — Мне тоже, мисс Сибли, — не отводя взгляда от пустой дороги, Эрин тихо хмыкнул. — Вынужден признать, что я недооценивал Вас. — Неужели? — с толикой гордости улыбнулась Морана, обернувшись на своего спутника. — Я не знавал ни одной ведьмы младше полувека, что могла бы провести этот обряд. Даже с фамильяром, — признался Каомханах и легонько покачал головой. Если бы его взгляд находился в зоне досягаемости Мораны, она могла бы воспользоваться своей проницательностью и уловить в его глазах едва заметный огонёк восхищения. — Должно быть, Вы гордитесь своими предками. Быть потомком госпожи Самайн времён великой инквизиции — это большая честь. Морана обрывисто вздохнула. Госпожа Самайн — иное обращение к верховной ведьме. К сильнейшей из всех ныне живущих ведьм. Морана не знала, что в её роду такие были. И больше всего её удивило не то, что не знала она, а то, что знал Эрин. — Удивлены? — с магической ловкостью уловил Каомханах. — Быть может, последовательницам Изабелл Гарди невыгодно держать Вас в курсе, но Сибли — далеко не последняя фамилия в истории Салема. Не думайте, что обряд не удался. Ни моя поддержка, ни кровь вампира не сработали бы, не будь в Вас столько затаённой силы. То, что духи отозвались на Вашу просьбу и отпустили к нам покойного хотя бы на несколько минут — уже великое чудо, даже если он был им не особенно нужен. Этому, вероятно, поспособствовало наличие Ваших уважаемых предков в мире мёртвых. — Действительно? — аккуратно спросила Морана. В груди странно укололо, и радиус действия её беспокойства стал значительно увеличиваться, охватывая рёбра целиком. Эрин беззвучно усмехнулся. Ведьмы могли бы быть во сто крат сильнее, если бы уважали силу предков также, как это делали оборотни. Находясь там, за чертой, завершающей мир живых, они могли помогать своим потомкам как в мелких делах, так и в больших начинаниях. Но очень немногое количество ведьм относилось к покойным родственникам с должным уважением — было очень хорошо, если почившие бабушки и прабабушки вспоминались хотя бы в канун Хэллоуина или в день Благодарения. — На Вашем месте, Морана, я бы не хвастался перед верховными ведьмами своим успехом. Вы можете меня не слушать и можете не воспринимать меня всерьёз только оттого, что я неприятный и надменный человек. Но я более чем уверен, что, пока Вас нет в резиденции Ковена, они боятся Вашего приезда и рассчитывают услышать, что Вы с треском провалились, — с присущей себе лёгкостью он отдавал слуху Мораны целый колчан ранящих её слов и притом продолжал воздушно улыбаться. — Большой талант — не только иметь великую силу, но и уметь притаить её в себе, когда это необходимо. Попробуйте сказать им, что покойник не пришёл на Ваш зов. Они окружат Вас сожалениями и заботой. Но тайком, поверьте, будут радоваться. А Вы, тоже тайком, сможете узнать себя сама. — Мне слабо верится, что… Неужели, это правда настолько хорошо известно всем, кроме меня? — уязвлённо спросила Морана, с обидой поджав губы. — Нет, мисс Сибли. В этом городе очень много лжи, тайн, злого умысла. Не думаю, что Вам будет впору спорить со мной после того, как я скажу, что мой народ наименее подвержен духу беспощадного соперничества, — Эрин чуть сбросил скорость и ненадолго замолчал, думая, как лучше сформулировать свои последующие слова. — Не без исключений, разумеется. Однако, даже свергая вожака, — что, к слову, огромная редкость, — мы делаем это не ради заполучения власти, а ради блага стаи — потому как если вожака возможно свергнуть, то он не в состоянии вести за собой целую общину. Вами, созданными под сатанинским началом, гораздо чаще движет зависть, личная выгода, эгоизм. Мы храним настоящую историю, чтобы помнить своих предков и не совершать ошибок прошлого. Для нас нет ничего ценнее правды, какой бы она ни была. Мы помним своих героев, помним своих предателей и не клеймим их родственников. Вы же способны жертвовать драгоценным опытом предков в угоду себе. Поверьте, каждый волк, даже будучи потомком изгоя, может рассказать своё семейное древо вплоть до десятого колена, а иногда и гораздо дальше. В моей семейной книге сохранились записи о тех, кто жил более тысячи лет назад. А Вы, мисс Сибли, сохранив такую громкую фамилию, не знаете даже имени той, кто правил родом ведьм всего три века назад. Это не Ваше упущение, но усилия тех, кто, будучи Вашими воспитателями, не посчитал нужным передать Вам знания о Вашем происхождении. — …Спасибо, Эрин. Я обязательно свяжусь с Вами. — после минуты молчания в честь своего вмиг исчезнувшего покоя, ответила ему Морана. — Я рад знать, что Вы благоразумны и упорны. — Эрин кратко улыбнулся, после чего по салону разлетелось молчание. Для Эрина оно было любопытным. Ему было интересно поразмышлять о том, чем сейчас занят разум Мораны. Для самой же Мораны это молчание было тяжёлым и волнительным. Родной район был всё ближе, но теперь он не казался таким родным. Она чувствовала себя обманутой и потерянной. В её голове смешивались воспоминания, мысли, сомнения. Всё это могло бы выглядеть как хитрое сплетение непроходимых ветвей, и вдруг, по одной ниточке, Морана добралась до следующей. После нескольких минут непроглядной тишины она заговорила снова. — Как думаете… Мистер Кавелье знал ту мисс Сибли? Госпожу Самайн, — Морана с дискомфортом поёрзала по сидению, ощущая себя загнанной в железную клетку с колючими прутьями. Почему она вообще верит ему? — Разумеется, знал. Ведь они ходили по земле Салема в одну эпоху, имея не столь значительный разрыв в возрасте. Но почему вам это любопытно? — с интересом осведомился Эрин и даже на секунду отвлёк взгляд от дороги. — Сегодня я ненароком услышала о его возрасте. И, сопоставив эту цифру с тем, что Вы сказали, сделала вывод, что он родился примерно в то же время, когда жила она. Впрочем, как и Вы мне сейчас пояснили, — призналась Морана, немного волнуясь о мыслях собеседника. — Пользуясь этим, я хотела бы узнать у него побольше об этой госпоже. Ведь это же очень удачно, что я могу поговорить о ней с кем-то, кто знал её в лицо. — Готов поспорить, он лично когда-то отвесил ей глубокий поклон за плодотворное сотрудничество. Вот только я не думаю, что он захочет помогать Вам. — сурово предположил Эрин, посчитав её надежды крайне наивными. — Мне кажется, что он… Другой, — совсем тихо, стыдливо произнесла Сибли. — Не поймите превратно… Я впервые в жизни общалась с вампирами. И тем не менее, мне кажется… Будто… Большинство из них такие же, как и Форест Лабарр. И лишь единицы — такие же, как Гейдж Кавелье. Потому Вы и преисполнены ненависти к ним. — Знаете… — Эрин на пару секунд погрузился в задумчивость, что стало ясно по длинной паузе в речи. — Форест Лабарр очень похож на своего названного отца — господина Гилберта фон Лабарра. Такой же высокомерный и чопорный. А Гейдж Кавелье очень похож на своего. На господина Ноэля Кавелье. Он такой же своевольный, сам себе на уме. Но кое-что их объединяет: все они ходят под лучами ордена Клыков и повинуются своему бездушному владыке. Я советую Вам быть осторожнее, когда Вы решите доверять свои переживания одному из носителей… Клыков. Их сегодняшний уход, бесцеремонный и равнодушный, только укрепляет мои слова. Они вам не друзья. Только не тогда, когда им неудобно называть вас так. Морана решила прислушаться. Эрин почти вдвое старше, и будучи просвещённым шаманом, точно знает больше неё. Тем не менее, за собой Сибли оставила право поступить иначе. Она ещё не ведала, как будет располагать неожиданным признанием Эрина дальше, но точно знала, что ей нужно многое обдумать, прежде чем перейти к действиям. После обряда она неожиданно нашла в своей душе ниточку, энергетически соединяющую её с Эрином. Очевидно, эту ниточку Эрин сам привязал к ней, когда оборонял Морану от нападок разгневанных духов. Это один из способов энергетической защиты. Но почему не отвязал после? Забыл? Или нервничал, что Морана будет слишком уязвима после обряда? Она не решилась спросить. Разумеется, после их неудачного знакомства и по печати рода, Морана не могла полностью переменить своё неприятное впечатление. Но что-то всё же изменилось. Она, по крайней мере, больше не была так охвачена неприязнью и даже ощущала некий столп защиты. Эрин Каомханах завещал ей свою поддержку на время ритуала, и сила этого обещания, энергетически, продолжала отбрасывать тень на ослабленную душу Мораны. Поэтому она готова была опустить разногласия, прислушавшись к тому, что он ей сказал. Быть может, и его внезапное благоговение по отношению к ней было обусловлено остаточным действием покровительского слова. Приехав домой, она, даже после обнажившейся правды, всё равно страшно удивилась тому, что верховные ведьмы дождались её возвращения. Это было неприятное удивление, поскольку оно только укрепило сомнения в надёжности тех, кто до сегодняшнего дня прочно считался семьёй. Морана замешкалась, но ради исключения поступила так, как велел ей Каомханах. Эмоционально наврала об эпическом провале и хмуро сообщила, что ничего и никогда не желала также сильно, как сейчас желала лечь спать, чтобы оборвать наконец-то этот долгий день. Её пожалели. Бретта пообещала к пробуждению изготовить для Мораны лечебную настойку, которая восстановит «зря» затраченные силы. Гвинерва же сочувственно погладила её по плечу и только сказала, что Морана не должна винить себя за несостоявшийся спиритический сеанс, ведь на такое способны только взрослые, опытные ведьмы. Это и подковало новые сомнения. Если Гвинерва и Бретта заранее знали, что юной колдунье вроде Мораны не подчинить себе обряд подобного толка, почему не выслали к расследованию кого-то более подходящего для спиритического сеанса? Были слишком заняты утренним скандалом из-за шарлотки, чтобы отнестись к словам Мораны с должной серьёзностью? Или, быть может, надеялись на то, что сеанс не удастся, и поэтому не спешили препятствовать? Это было странно. На одной чаше весов находился чужак, с которым она с первой минуты не поладила. На другой — семья, женщины, которые качали Морану в колыбели. Было бы логичнее не придавать значения разговору, случившемуся между ней и Эрином по пути домой. Но предчувствие подсказало ей, что есть причины волноваться. Ведь, право, Морана и правда не знала о своих родственниках дальше матери, а потому не могла уверенно заявить, что мистер Каомханах нагло солгал ей. С этим предстояло разобраться позже. Несмотря на то, что голова была перегружена беспокойством, Морана заснула, стоило только ей прильнуть затылком к подушке и сомкнуть веки.

✝

Ветхий трёхэтажный домик на Норт-Пайн-Стрит дышал на ладан, но Джеймс Роджерс не был прихотлив в вопросе жилищных условий. Он арендовал тесную квартирку на верхнем этаже со студенческих лет и успел как следует обжить её. Сейчас Джеймс мог позволить себе переехать в дом получше. Но, когда старые друзья на редких встречах спрашивали у Джеймса о том, почему он до сих пор не перебрался в более комфортабельное жильё, он лишь отмахивался. Ему это было ни к чему, а в своей нынешней квартире он видел массу преимуществ.Небольшие счета, живописный райончик вблизи набережной, отличное расположение относительно места работы — всего минут пятнадцать пешком до полицейского участка. К тому же приятная цена на аренду позволяла Джеймсу откладывать больше денег. Он считал это отличной компенсацией стабильных проблем с проводкой, канализацией и толстыми грызунами, которые порой здоровались с Джеймсом, когда он выходил из подъезда. Джеймс был смертельно измотан, хотя и не проводил обряд самолично. Тем не менее, в отличие от Мораны Сибли, добравшись до дома, он не смог уснуть. Он быстро ополоснулся в душе и уже в халате сел за рабочий стол, на котором загорелась тусклая лампочка светильника. Еще покидая отделение морга, Джеймс знал, что дома не ляжет спать, как бы сильно того ни хотелось организму. Он должен был наконец-то распахнуть эту папку, которую так небрежно принял из рук шерифа несколько дней тому назад. Хотя дело было закрыто, и очень хотелось верить, что вновь сотрудничать с нечистью придётся ещё очень нескоро, ознакомиться с этими файлами было необходимо уже сейчас. Не говоря уже о вспыхнувшем чувстве ответственности перед шерифом и всей полицией Салема. Когда Джеймс выходил из машины и прощался с Аркеттом, услышанный ответ его не меньше, чем поразил до глубины души. — Ещё раз извините меня, мистер Аркетт, за то, что не верил Вам. За то, что был с Вами непозволительно груб и наговорил кучу гадостей. Спокойной ночи Вам, шериф. — устало бросил Джеймс, вылезая из салона автомобиля. — Пустяки. Спокойной ночи, детектив Роджерс. — с тёплой улыбкой отозвался Стивен, приковав к подчинённому свои озорные светлые глаза в нетерпении насладиться его реакцией. — Прошу прощения?.. — оторопело ляпнул Джеймс, не поверив своим ушам. Он ослышался или шериф оговорился? Ни один из вариантов не оказался верным. — Как только дело будет закрыто, я подготовлю документы о твоём тестировании на повышение. Ведь это ты застрелил преступницу, когда мы ловили её с поличным, помнишь? — в его тоне отразилась толика хитрости, а лицо Джеймса вмиг застыло от изумления, оставаясь при своём выражении даже после того, как машина шерифа скрылась за поворотом. Джеймс засиживался в офицерах чуть дольше, чем ему бы этого хотелось. Но долгожданное повышение всё никак не начинало маячить на горизонте, поскольку Джеймсу не поручали дел, в которых он мог проявить себя должным образом. В частности, именно из-за того, что мало кто верил, что Джеймс Роджерс в принципе на это способен. В последнее время Джеймс даже и думать забыл, что выслуга лет уже позволяет ему стремиться к получению более высокого чина. Первостепенно, он даже и не подумал, что участие в таком громком деле не может не стать трамплином для повышения. Ведь то, что Джеймс справился, означало достаточность его квалификации для перехода на ступень повыше. Да, с одной стороны, на самом деле Джеймс не ловил никакую преступницу. Но с другой, он совершил над собой огромное усилие, когда принял то, чему так хотелось воспротивиться. Именно за это его награждал шериф, и Джеймс знал, что не может подвести его. Толстая охровая папка с файлами, раскрывшись, легла на стол и распространила повсюду запах старых бумаг. Первым, на что наткнулся Джеймс, был упакованный в целлофановый файл древний как мир лист, на котором едва проглядывались выцветшие прописные чернила. Заглавие заставило Джеймса вспомнить о загадке, которую он успел не единожды услышать от своих союзников — договор Проклятой Крови. Ему никто не пояснял, что это за договор, да и не должен был — всё это время он покоился в папке, которую Джеймс обязан был прочесть ещё до встречи с членами этого самого договора. «Отныне и во веки веков сей пергамент освящён тремя каплями крови проклятой и чернилами, выведенными рукою смертного. Здесь запечатлены: кровь вампира первородного, благородного Гримальда де Годсвена; кровь верховной жрицы Ковена ведьминского, достопочтенной госпожи Самайн Мэри Сибли; кровь вождя стаи оборотней, доблестного Филиппа Бейкера, — а равно и согласие человека, посвящённого в великую тайну, чьё имя да пребудет сокрыто от взоров непосвящённых. И да будет ведомо каждому, в чьих жилах струится нечеловеческая кровь: надлежит ему знать сей кодекс и чтить его неукоснительно, а в случае предательства — понести заслуженную кару, то есть быть умерщвлённым по праву и закону, утверждённому сим актом.» «Мэри Сибли» — заметил Джеймс внимательно. Он прищурился, перечитывая потёртые буквы. Все фамилии, упомянутые в договоре, были ему знакомы. Он успел краем уха услышать и о господине де Годсвене, ныне здравствующем, и о Бейкерах, ведущий стаю по сей день. Но о Сибли он не слышал ничего примечательного. После того, как Морана представилась, шериф лишь без лишнего умысла упомянул, что эта фамилия ему хорошо знакома. Джеймс едва мог отчленить буквы от засохшей, пожелтевшей бумаги. Писали, похоже, пером. Ниже он увидел список положений договора, прав и запретов, которыми облагались его стороны. Среди всего этого чётко было прописано, какую защиту получают члены альянсов нечисти, кому подвластна какая территория и за что предусмотрены особо жёсткие меры наказания. Как он понял, все пункты уместились на одном листе, но было и маленькое приложение на более новой бумаге — видимо, дополнения, нажитые горьким опытом. Договор был небольшим, но ёмким, и каждое из положений, несмотря на устаревший стиль письма, было предельно ясным. «По добровольному согласию, данному пред лицом вечности, члены Договора Проклятой Крови обязуются блюсти нижеследующие установления: 1. Воздавать должное роду человеческому, не чинить людям страданий и не посягать на их жизни. В дни Самайна и Лунного Зенита, когда частично снимаются запреты на неприкосновенность души человеческой, надлежит соблюдать особую честь и сдержанность. Кто преступит сие правило — да будет предан казни по праву и закону. 2. Не покушаться на жизнь членов иных альянсов. Всякий, дерзнувший нарушить сие установление, подлежит немедленной казни. 3. Не посягать на власть в землях, отведённых иному альянсу, равно как и в землях, принадлежащих роду человеческому. Надлежит неукоснительно соблюдать законы и обычаи, действующие на сих территориях. За нарушение сего правила виновный привлекается к ответственности, а мера наказания определяется Великим Собранием Альянсов. 4. Не узурпировать власть, принадлежащую членам иных альянсов, и не сеять раздоров между сторонами с целью тайного сговора против них. Кто дерзнёт нарушить сие — да понесёт кару смертную. 5. Хранить в строжайшей тайне само существование ведьм, вампиров и оборотней, не допуская разглашения оного ни умышленно, ни по оплошности. Всякий, кто нарушит сие предписание, да будет предан смерти без снисхождения…» Следующие три страницы были посвящены типам объединений. Община ведьм, орден вампиров, волчья стая. Не было сомнений, заметки были составлены человеком, не считая приложенных со скрепками сложенных листов, тоже от времени жёлтых, на которых были отдельно изложены правила каждого из альянсов. «Доподлинно неизвестно, откуда произошли вампиры, ведьмы и оборотни. Впрочем, как сокрыто от человечества и то, откуда оно само появилось на Земле. Однако, существует древняя легенда, которую нечисть считает подлинной историей своего зарождения, и передаётся она из уст в уста. О происхождении вампиров, проклятых вечностью: Вампиры пробудились в незапамятные времена, когда сам дьявол, ужасающий владыка тьмы, гулял по Земле как мы по ней под Господом гуляем — свободно и размеренно. Уколовшись о строптивые стебли терновника, он обронил каплю своей крови. Чёрной, как безлунная ночь, и исполненной адской силы. Капля покатилась по ветвям и шипам, упав на засохшие губы мертвеца, запутавшегося в кустах терновника и нашедшего свою погибель в этой хитрой ловушке. Тогда, напитавшись и насытившись каплей дьявольской крови, мертвец распахнул глаза, яростной силой, обуявшей его, разорвал цепкие ветви и стал бессмертным кровопийцей. И когда пил он кровь человеческую, его несчастные жертвы заболевали той же болезнью, что и он, расширяя род вампирский, множа свои ужасающие полчища. О прародительницах ведьм, носительницах тёмного дара: И ведьм сотворил владыка тьмы ненарочно. Но в тот миг, когда заметил за собой своё творение, величаво и надменно восхитился, бросившись плодить греховных женщин. Когда он вступал в связь с дочерьми человеческими, то наполнял их не даром божьим, но семенем греха и проклятья, коему нет искупления. Чрево их не давало новой жизни, благословенной небесами, но становилось вместилищем тёмной силы, искажающей душу и разум. Наполнялись женщины этой силой, гнила их душа, данная Богом и влюблялись они в своего тёмного владыку, пресмыкаясь перед ним в обмен на силы учинять раздор. Они стремились к пороку и, обольщая сестёр своих, заманивали обманом всё новых и новых дочерей Евы в ложе к дьяволу, множа число посвящённых в тёмные тайны, распространяя скверну по земле, как ядовитый плющ, оплетающий древо жизни. О происхождении оборотней, детей природы и древних богов: Легенда о появлении оборотней, вопреки церковным доктринам, приписывающим им связь с дьяволом, не имеет отношения к князю тьмы. Сии создания, наделённые дивной силой, имеют собственных богов, неведомых христианам, и ведут род свой от коренных народностей Америки — древних индейцев, мудрых и близких к природе. Племена, преисполненные благоговения перед мирозданием, стремились к истинному слиянию с силами природы, обожествляя всякое растение, всякую тварь земную, видя в них проявление божественного начала. По древнему преданию, существовал некогда особый обряд — ныне безвозвратно утерянный, затерянный во мгле веков, — что наделял избранного чудесной способностью оборачиваться волком, соединяя в себе силу человека и зверя. Ныне сие умение передаётся лишь по наследству, от отца к сыну, от матери к дочери, сохраняясь в избранных родах, хранящих древнюю тайну, как драгоценное сокровище, недоступное непосвящённым. И доселе живут среди нас потомки тех, кто некогда овладел сей тайной, неся в себе частицу древней магии, дарованной им их праотцами.» Джеймс листал страницу за страницей, погружаясь в параллельный мир, осознание которого по-прежнему казалось неподвластным разуму. Его глаза не то слипались от тяжести бренной ноши, не то разбегались от безумного шока. Сможет ли он примириться с этим? Очевидно, придётся, ведь у него нет иного выбора. Теперь, по крайней мере, многое становилось на свои места. Джеймс знал, что, когда жизнь вновь сведёт его с нечистью, он сможет чувствовать себя более уверенно, поскольку будет гораздо больше подкован в этой теме. Он будет знать, откуда они пришли, каких правил придерживаются, как вели себя с людьми на протяжении последних веков. Будет знать, кто они такие и чего от них следует ожидать.

✝

Возвращаясь немного назад, к закусочной, откуда только-только вышло двое вампиров, можно было услышать жаркие споры. Ведь они были единственными, кто нарушал покой пустующих предрассветных улиц. Форест стремительно отдалялся от громоздкой вывески закусочной, а Гейдж широко шагал за ним следом, стараясь нагнать его. Оба они были погружены в свою собственную драму, безрезультатно пытаясь доказать друг другу правильность своих мнений. — Ты точно в здравом уме и сознании? — вдогонку ему бросил Гейдж. — Неужели взаправду возможно столь филигранно избегать очевидных истин? Чину вроде твоего пристало первостепенно обдумывать свои действия, но ты всякий раз отчаянно рубишь сгоряча. — Что тут думать? — категорично отправил ему Форест, не сбавляя шага. — Всё ясно как белый день. Это Элоиза. — Спешу тебя огорчить, но это не она. — твёрдо возразил Гейдж, наконец-то нагнав его, поравнявшись с ним. — Да что ты, — хмыкнул Форест надменно и с прищуром оглянулся на Гейджа. — Приди в себя, Кавелье. То, что ты не можешь оставаться беспристрастным, когда дело вдруг коснулось твоей бывшей подружки, не говорит о том, что она невиновна. Все улики указывают на неё. — Её не зовут Луиза, мать твою, — весомо аргументировал Гейдж сквозь сжатые зубы. — Я вполне беспристрастен, не обвиняй меня в отсутствии того, чего сам не имеешь. Тебе важнее всего ублажить своё эго, показав, что ты был прав, но не всегда всё будет по-твоему. — Луиза и Элоиза звучит недостаточно похоже? Поздравляю, Кавелье, ты обладаешь разумом простейшего микроорганизма! Мало ли в деле этапов, на которых произношение её имени могло исказиться? По боле, нежели этапов, на которых могло случиться подобное совпадение, — продолжал настаивать Лабарр, притом активно жестикулируя. — Мало ли тебе всех прочих сходств? Мода, по которой она одета, причёска, что она носит на челе. В нашем тесном селении не хватило бы места на двух совершенно идентичных друг другу женщин, ежели только они не вылезли из одного чрева. Но ведь у Элоизы нет и никогда не было сестёр, верно? Не говоря уже об её большом изъяне. Всякому хорошо известно, что вегетарианство губительно для вампира. Мы должны питаться кровью людей, покуда так велит нам наша природа, идти против которой — большое кощунство! — Это ложь, — отскочило от зубов Гейджа. — Я не уважаю эту диету, но кровь животных не сводит с ума, чёрт возьми. Делает слабее — да. Блокирует развитие вампирических сил — да. Учащает чувство голода — да! Но не потворствует безумству. По крайней мере, не спустя сотню лет! — Она не насыщается в полной мере! — жарко поспорил Форест, не позволив Гейджу продолжить его мысль. — Чёртов болван. От голода недолог путь до безумия. Чем меньше сыт вампир, тем сильнее в нём жаждущий крови дьявол. — Ты забыл о том, что под гипнозом она не призналась в своей виновности. — выслушав вполне сбалансированную и полную стойких тезисов речь, Гейдж оперировал последним аргументом, который считал наиболее веским. — Конечно. Заметь, я даже не стану ставить под сомнение твою благонадёжность, обвиняя тебя в том, что ты с ней заодно и покрываешь свою дорогую возлюбленную. Хотя мог бы. Я просто задам тебе другой вопрос: а ты уверен, что твой гипноз сработал? — пытливо спросил Форест и даже остановился, чтобы поставить руки в боки и смерить Гейджа уничижительным взглядом. — Сам же говорил, что твоей силы будет недостаточно, чтобы воздействовать на неё. Или теперь у тебя кишка тонка признать, что тебя пьяная дамочка обвела вокруг пальца? Гейдж затормозил посреди дороги и ничего ему не ответил. Его зубы свело от злости. Форест — настоящий потомок змея-искусителя, не иначе. Другим не объяснить, как тот посмел сперва манипуляциями и хамством уговаривать Гейджа использовать гипноз, а затем ещё и попрекать его тем, что он должен был осознавать свою слабость! Такими аргументами может орудовать лишь совершенно бесчестный нечеловек — и речь здесь даже не о происхождении говорящего, но о его моральных качествах. Форест самодовольно хмыкнул, как только понял, что Гейджу больше нечего возразить, и отвернувшись, пошагал прочь. Он намеревался отойти от неприятного разговора как можно дальше, прежде чем его заберёт автомобиль господина. Гейдж остался стоять на месте, проваливаясь в размышления, пока в кармане беспокойно вибрировал телефон. У него было достаточно поводов подумать. — Слушаю. — холодно сказал он позвонившему, продолжая взглядом буравить отдаляющийся силуэт Фореста. — Мы едем за Элоизой Холлинсворд, — торжественно зазвучал голос Ноэля. — Я горжусь вами обоими, вы справились достаточно оперативно. Гримальд велел тебе явиться на суд к сегодняшнему вечеру. До заката. Ты и сам знаешь, но я посчитал необходимым передать. — Хорошо. — также бесцветно и коротко согласился Гейдж, после чего, не дожидаясь никакого ответа, сбросил вызов. Гейдж ощутил давящую тяжесть внутри. Его охватили сомнения, которые перекликались с лёгким чувством тоски. Происходящее не предвещало ничего хорошего. Не было ощущения, будто это развязка, к которой всё должно было прийти. И его поражало, что все вокруг охвачены такой праздничной радостью. Слова Фореста лёгким молоточком ударили по хрупкому стеклянному равновесию Гейджа, и это пустило незначительную, но заметную трещину. Теперь он не мог быть уверен в том, что твёрдая почва под ногами — не болото, плавно затягивающее в свои склизкие недра. Вместо того, чтобы отправиться домой, Кавелье, задумчивый, побрёл в сторону ближайшего пляжа. Их в городе было несколько. Ни один из них не считался эталоном курортного пляжа; туристов, приезжающих в Салем в летний сезон, никогда не манило на побережья также, как гостей тихоокеанских берегов в Калифорнии. Однако, в Салем туристы приезжали не за тем же, за чем приезжали в Калифорнию, так что в таком стечении обстоятельств не было никаких странностей. Местных жителей любого оплота туристических приключений от приезжих отличал иммунитет к восхищению окружающей средой. Тем не менее, равнодушные к дразнящим громкими названиями сувенирным лавкам, здешние горожане находили что-то прекрасное в совершенно иных местах. Вроде скудных на вид каменистых пляжей, обнимающихся с грубыми холодными водами, что на волнах приносил океанский ветер. Солнце медленно поднималось над горизонтом, теснясь за кустистыми облаками. В это время суток здесь обычно не бывало совсем никого. Ещё пару часов, и поблизости появятся силуэты сонных владельцев собак, выгуливающих питомцев близ массачусетского залива, но сейчас ни души. Только крохотные крабы, которые до безумия обожают цепляться к голым ногам любителей поплавать. Не стесняясь запачкать изысканный костюм, Гейдж осел на песок подобно туману и уткнулся взглядом в теплеющий горизонт. Что-то внутри неприятно трепетало. Внутренний дискомфорт медленно, но планомерно нарастал, пока к горлу не подступил ощутимый комок. Гейдж едва донёс содержимое желудка до мусорного бака, стоящего возле пешеходной дорожки, проложенной над пляжем. Он схватился за этот мусорный бак, и его в секунду порывисто вывернуло от дурнопахнущего аромата из соседнего контейнера. Ещё несколько секунд его организм с утробными звуками извергал из себя всё то, что уже несколько веков было не положено включать в диету. И только после этого Гейдж, наскоро вытащив из кармана одноразовый платок и утерев им губы от кусочков сгнившей еды, посмотрел внутрь бака и ужаснулся. Он взглянул на другие контейнеры, окружающие его. Этот предназначался для пластиковых отходов, но не для пищевых. На фоне всего его существа, было очень смешно винить себя за неправильное распределение мусора, но он это делал. Подняв глаза, которые, подсвечиваясь первыми солнечными лучами, обрели яркий янтарный оттенок, Гейдж увидел пробегающего мимо мужчину с поводком. Тот смотрел на него с осуждением. Казалось, даже прыгающий за ним бульдог отнёсся к поступку Гейджа с неприязнью. — Может, стоит меньше пить, парень? — бросил он ему через плечо и повернул голову обратно, как ни в чём не бывало вернувшись к пробежке. — Может, — сквозь зубы выдал Гейдж, и когда бегун с собакой совсем отдалились, зарычал и зло пнул песок, хаотично поднявшийся в воздух. — Просто замечательно… Но в чём была его вина? Можно подумать, будто он нарочно потворствовал хаосу, решив нарушить порядок в мусорных контейнерах. Приятного в этом процессе мало, и контролировать его слегка проблематично. Может, он вёл себя немного странно, когда воздерживался от заказа еды в ресторанах. Может, выглядел так, словно вывел девушку в свет на последние деньги, пока она сидела рядом, объедаясь роскошными блюдами, а он бесстрастно попивал вино. Но вчерашней ночью, когда Райли поставила его перед фактом, что готовит ужин для двоих, Гейдж уже не смог сказать, что он не голоден. Он действительно был голоден, только ему нужен был не говяжий стейк, который сейчас засорял контейнер для пластиковых отходов. Сейчас Гейдж чувствовал себя так, будто абсолютно все невзгоды этой Вселенной решили клином сойтись на нём одном. Вот только что, к примеру, его вырвало в контейнер для пластиковых отходов прямо на глазах у какого-то парня, а сегодня вечером он должен будет обезглавить девушку, с которой на днях занимался любовью — этот эпизод действительно был очень эмоциональным и вызвал в сердце Гейджа пробуждение давно забытых чувств. Ему было бы тяжко расправляться с Элоизой даже если бы этой встречи не случилось. Если бы они по-прежнему были так далеки друг друга, а старые воспоминания крепко спали на подкорках, не посещая голову. Но, право, их недавняя близость сильно всё усложнила. Гейджу стало крайне тяжело руководствоваться одним лишь разумом. И ему будет крайне тяжело сделать это даже учитывая то, что в голове поселилось так много сомнений насчёт её искренности. «Может, мне пора начать писать мемуары? Увлекательная получится книжонка, трагикомичная» — иронически проиграл голос разума, когда Гейдж понял, что с таким привкусом во рту просто невозможно драматично смотреть на восход, сидя на утреннем пляже с мыслью о том, что для кого-то это утро будет последним.

✝

«Заметка 1. не путать «Ковен ведьм» с «общиной ведьм». Община ведьм — это юридически зарегистрированное объединение, созданное губернатором штата Массачусетс для девушек, считающих себя ведьмами, но ведьмами не являющихся. Ковен ведьм — тёмное сестринство настоящих ведьм Салема. Нас в данном случае интересует исключительно Ковен, но надо знать, что община тоже порой устраивает общественные беспорядки. На этот случай их нужно отличать. Что же такое Ковен и на сколько суток мы их сажаем? (Юмореска). Ковен ведьм имеет вполне классическую иерархию: Верховная жрица или госпожа Самайн — главная предводительница ведьм. Необязательно самая старая, но обязательно самая сильная. Разумеется, допускается только женский пол. Имеет двух или трёх приспешниц, которых вправе назначать сама. Это обычно женщины, с которыми жрица имеет более близкие отношения. Они выступают в роли первых помощниц, имеют наибольшую власть над остальными ведьмами. Если тебе говорят «я приспешница» — не связывайся с ними. Бывает, от избытка власти они дуреют. Другая почётная роль — гувернантка или проводница. Необязательно воспитывает детей. В её обязанности входит приглядывать за новыми ведьмами, которые получили свою силу в зрелом возрасте. Такие тоже есть. Проводницы аполитичны, но не стоит их недооценивать. Это обязательно впечатляюще сильные, хоть и не власть имущие женщины. Других значимых статусов, помимо вышеупомянутых, установлено не было. Историческая справка. Сегодня невозможно установить, кто именно основал Ковен. Миссис Мэри Сибли — первая известная союзу госпожа Самайн. Она основала союз с вампирами и стала соосновательницей договора Проклятой Крови. До тех пор жрица и её приспешницы оставались в тени, но можно утверждать наверняка, что и до неё у ведьм было некое сообщество со своими правилами и обычаями. Впрочем, вплоть до печально известного 1692 года о вампирах и оборотнях нам также ничего не известно кроме того, что они отсутствовали на землях Салема. Заметка 2. Потомственные ведьмы склонны сохранять фамилию своего рода по матери. В те времена, когда девушки обязательно брали себе фамилию мужа, в Ковене их продолжали знать под именем, полученным по материнской линии. Мэри Сибли умерла в достаточно молодом возрасте. Точной даты её рождения я не знаю, с этим вышла какая-то путаница. После себя Мэри Сибли оставила только сына. Дальнейшая судьба её рода известна лишь по слухам, согласно которым, в семье с фамилией Сибли (с 1685 по 1974 год) рождались только мальчики. Углубляясь в эту тему, можно услышать мнения, что некая завистливая недоброжелательница (обычно намекают на Присциллу Гарди, о ней позднее) прокляла Мэри Сибли. Я склоняюсь к тому, что это не больше, чем совпадение. К тому же сведения о дочерях могут быть утеряны в связи с их замужеством и переходом к другой семье. Это всё не так важно, поскольку несколько столетий семья Сибли никоим образом не участвовала в политике и не проявляла себя в обществе в принципе. Любопытно другое. В 1974 году в роду Сибли родилась девочка по имени Мариэлла. Которая, в свою очередь, в 1995 году родила дочь по имени Морана. Заметка 3. До сих дней, я не обращал на эту ветвь истории никакого внимания. После того, как среди помощников оказалась мисс Морана Сибли, я стал смутно припоминать, что читал об этой фамилии в глубокой молодости. Прежде чем начать писать тебе, дорогой Джеймс, это письмо, я внимательно изучил архивы. Сложившиеся обстоятельства указывают на то, чего я не замечал в заметках других хранителей папки: мужчины, вышедшие из рода ведьм, не могут колдовать, но могут быть носителями ведьминской магии. Больше двухсот лет фамилию Сибли наследовали только мальчики, но стоило одной жене родить девочку, как ей в полной мере, ничуть не растратившись за года, передался дар к тёмной магии. Заметка 4. Также, спешу заметить, ведьмы стареют значительно медленнее людей и доживают, в среднем, до двухсот лет. Это касается и мужчин, и женщин. Но только в случае, если те не отреклись от магии. Мне сложно объяснить этот бардак. Мужчины из семьи Сибли, по моим наблюдениям, жили не намного дольше обычных людей. Видимо, из-за того, что связь с магическим родом была утеряна. Я могу лишь догадываться, ниже привожу заметки из архива. Джон Сибли (1685-1730) — умер в возрасте 55 лет. Для того времени это почётный возраст. Он умер естественной смертью. Джон Сибли Младший (1708-1759) — умер естественной смертью в возрасте 51 года. Такой себе результат. Немного не дожил до изобретения вакцины от оспы и скончался в муках от болезни. Рональд Сибли (1738-1801) — умер естественной смертью в возрасте 63 лет. И так продолжалось вплоть до появления Мариэллы Сибли, которая возродила свой магический род. К сожалению, она скончалась в родах в возрасте 21 года. Как я понял за время сотрудничества с Мораной, сегодня фамилия Сибли не имеет отношения к власти Ковена. Следующей жрицей Ковена после Мэри Сибли стала Присцилла Гарди. С тех пор дочери её фамилии наследуют власть. Насколько мне известно, за это время Гарди дважды пытались сместить с должности жрицы, но оба раза неудачно. Присцилла Гарди родилась в 1636 году, скончалась в 1844 в возрасте 208-ми лет. Пожила как настоящая ведьма. Хоть где-то обошлось без противоречий. После Присциллы Гарди правила Элизабет Гарди (1760-1969). Прожила на год дольше своей матери и умерла всего через 9 лет после того, как на свет появился я. Сумасшествие, неправда ли? Последняя жрица Ковена, дочь Элизабет — Изабелл Гарди. 1911-2014, скончалась около недели назад в возрасте 103-х лет, слабенько. Причина смерти не оглашается. Но вряд ли это старость, молодая ведь совсем была. Новую жрицу до сих пор не выбрали. После себя Изабелл оставила двух детей. Фауст Гарди (1958, 56 лет), травник, по половому признаку на место жрицы претендовать не может. Йена Гарди (1981, 33 года), отказалась от магии и, по слухам, буквально на днях покинула Салем со своим молодым человеком. Из полицейской базы данных я узнал, что недавно они приобрели дом в Ванкувере. Стало быть, она хочет уехать как можно дальше от Салема, чтобы оборвать свои корни. Думаю, ты понимаешь, что выбор новой жрицы коснётся нас напрямую. У жриц из рода Гарди была стабильная политика, которая нам была вполне ясна. Так как род Гарди трагически оборвался, нам предстоят изменения. Полагаю, с выбором новой жрицы затягивать не станут, поскольку до Самайна, главного праздника в магическом календаре Ковена, осталось меньше трёх месяцев. Вскоре всё решится. Есть смысл полагать, что, при отсутствии прямой наследницы, самыми очевидными претендентками на роль госпожи Самайн оказываются приспешницы почившей жрицы. Немного о них. Гвинерва Берк. 1968, 46 лет, потомственная. По моим наблюдениям, Ковен отзывается о ней хорошо. На меня эта женщина наводит ужас. Она всегда натянуто вежлива со мной, и всегда позволяет почувствовать, что за её безобидными словами прячется угрожающий подтекст. Гвинерва Берк действительно может претендовать на роль жрицы. Она холодна и прочна как сталь. У неё есть шансы обойти соперниц. Бретта Соулик. 1934, 80 лет, потомственная. При личном общении производит приятное впечатление. Свою роль приспешницы делит с ролью гувернантки. Молодые ведьмы воспитаны её рукой и словом, с ними она всегда нежна и обходительна. Но мне известно, что за видом милой старушки прячется настоящая дьяволица. Она далеко не так безобидна, как кажется. Я так и не смог уличить её во многих противозаконных деяниях, в которых, не сомневаюсь, она повинна. Но я бы не сказал, что она может стать жрицей. Уверен, ведьмы этого не допустят. Пруданс Квенделл, потомственная во втором поколении. Около 36 лет. Она не стояла у власти, но эта ведьма очень сильная и очень злая, поэтому я решил написать о ней, чтобы ты имел в виду. Полагаю, она точно предпримет попытки баллотироваться. Если их выборы можно называть выборами. Мисс Морана Сибли, на мой взгляд, вне конкуренции. Она могла бы заявить о себе на правах своей великой прабабушки. Но жрицами, как показывает статистика, ведьмы становились, в среднем, в возрасте 60-ти лет. Самой молодой жрицей была Мэри Сибли — ей было около тридцати. Самой молодой жрицей после неё могла бы стать Йена Гарди. Но Моране Сибли не позволят и думать о власти. О других ведьмах мне практически ничего неизвестно. Они в принципе не славятся любовью давать себя рассматривать. Что касается противостояния Сибли и Гарди. Я уверен, что это лишь старые сказки. Не думаю, что на это стоит обращать внимание. К тому же оба заметно рода обеднели. Неизвестно, что сейчас начнёт твориться. Убедительно прошу тебя, в будущем, никак не вмешиваться в дела Ковена, но добросовестно наблюдать за ним и своевременно пополнять записи свежей информацией для твоего будущего приемника. Ведь и ты когда-нибудь сможешь передать эти дела молодому поколению.» Джеймс утомлённо потёр глаза, и скрипнув стулом, отодвинулся от стола. Краткий взгляд на часы позволил ему узнать, что время было близко к тому, когда весь город уже просыпается. После длительного изучения материалов старые записи в голове уже неприятно смешивались с новыми. К тому же, чем дольше Джеймс зачитывался, тем охотнее готов был сравнить свой разум с ситом, а информацию, поступающую в него — с жидкостью. Джеймсу было сложно приноровить взгляд к многообразию чужих почерков и разрозненности мыслей. Не говоря уже о том, что мозги слипались от бессонницы. В основном, записи велись в формате привычных рапортов — сухо, чётко и по делу. Но, порой, их разбавляли заметки с личными домыслами авторов. Эти домыслы бывали крайне полезны, но всё равно сбивали с толку. Быть может, здесь, элементарно, было слишком много всего. Джеймс и представить себе не мог, сколько усилий было приложено, чтобы разобрать исторические путы и разложить всё по полочкам, отделив фундаментальные факты от сплетен и второе от первого. Он держал в руках очень ценные документы, которые создавались на протяжении трёх столетий. Люди положили на это целые жизни, во что сложно было поверить. Даты, проставленные при записях, говорили об этом. Джеймс видел, что папка пополнялась далеко не каждый божий день. Разница между записями могла составлять как день, так и несколько лет. Ему дали готовую связку всех известных людям знаний о сверхъестественном. Но насколько в это можно было верить? Сколько же интриг и лжи пришлось развязать, чтобы написать хотя бы это? И оставалось ли здесь что-то обманчивое, ненастоящее, во что было принято верить? Джеймс анализировал критически. Он сделал себе крепкий кофе, наскоро приготовил тосты с арахисовой пастой и окончательно переместился на кухню. Настольный светильник ему больше был не нужен: за окном рассвело, и теперь он мог спокойно читать письмо шерифа, устроившись за обеденным столом. Глаза уже сваливались в кучу, но голодное любопытство и хронический трудоголизм не позволяли Джеймсу оставить чтение остального на потом. Он знал, что, вопреки своей бесконечной усталости, не сможет сомкнуть глаз, если ляжет в постель и попытается отойти ко сну. Его непременно будут мучить вопросы, догадки и проработка кусков информации, хаотично вырванных из текста. По традиции, каждый шериф, готовый передавать бремя тайны подписанного кровью контракта, писал письмо тому, кого решил выбрать для этой цели. Насколько понял Джеймс, некоторые начинали это письмо ещё до того, как выбирали себе приемника. Свежий лист бумаги, вложенный в папку, наводил Джеймса на мысль, что шериф брался писать письмо несколько раз и в конечном счёте выбрасывал его, начиная новое. Это было бы в духе Аркетта, хотя наверняка утверждать было нельзя. Некоторые страницы заполнялись по ходу службы. Многие записи датировались день-в-день, и Джеймсу было немного странно понимать, что в самом начале он столкнулся с записями, которые шериф Аркетт сделал примерно в его возрасте. «Прежде, чем читать дальше, остановись и ответь на один вопрос: как ты думаешь, кто опаснее — ведьмы или вампиры?» Джеймсу многое сказало и то, что оборотней в этом списке не оказалось. Их каждый автор записок характеризовал как безвраждебных, спокойных существ, которые не представляли для общества никакой угрозы. Они держались особняком внутри своего общества, пока ведьмы и вампиры водили друг с другом не очень приятную остальным членам союза дружбу и регулярно учиняли хаос. Вклейки с материалами дел, в которых фигурировали исключительно вампиры или ведьмы, были тому доказательством. Всего лишь два или три раза Джеймс прочитал краткую сводку об оборотне, напавшем на кого-нибудь. Но и то слабо выходило считать за провинность именно со стороны оборотней, поскольку такие нападения оборотни учиняли в основном лишь после того, как их проклинала какая-нибудь обиженная ведьма. Да, эта мысль в голове шуршала: периодически случалось такое, что ведьмы проклинали оборотней, заставляя их лишиться рассудка. Ужас, он же кошмар. Мало того, Джеймс до сих пор был разбит тем, что у него перед глазами находилось левитирующее лицо мертвеца, говорящее загробным визгом с мисс Мораной Сибли. Может, она и выглядела безобидной, привлекательной девушкой — со своим щекастым лицом, рассыпанными по нему веснушками, да в лёгком сарафане… Но она была настоящим чудовищем, гуляющим рука об руку с дьяволом. — Ведьмы опаснее. — вслух произнёс Джеймс, хотя и едва различимо его губы это сделали. «Полагаю, ты ответил, что ведьмы. И этот ответ имеет все логические обоснования. Что вампиры? — чрезмерно быстрые, ловкие, сильные, да. Но ни один вампир не может левитировать в трёх футах над землёй, читая всякие гадости на латинице. Ни один вампир не может создать то, что можно незаметно подкинуть под порог, чтобы дальше человека везде и всюду преследовали смертельные неприятности. Но вампиры опаснее, сынок, запомни это. Первая ошибка, которую ты можешь сделать — недооценить их. Некоторые вампиры могут обладать магической силой. Не знаю, с чем это связано. Но я знавал многих дьявольски одарённых упырей. Один из них мастерски одолевает человеческое сознание гипнозом, другой умеет распускать вокруг себя оглушающие ультразвуковые волны, третья — создавать световые проекции, обманывая твоё зрение жуткими галлюцинациями. Словом, всё, чтобы запутать и свести с ума. Всё выглядит так, словно в каждом вампире есть немного от ведьмы… Мы можем и не брать в расчёт исключительных персонажей, которым почему-то достался осколок магической силы при обращении. Но также напомню, что вампиры вечны и удивительно хитры. В хитрости и искусстве лжи они ничуть не хуже ведьм, а иногда умудряются и превосходить их. Цели, которые преследуют вампиры, тоже совершенно ужасны. Ведьмы живут своей культурой, преследуя некие высшие цели. Иногда они делают людям пакости, которые могут оказаться просто неприятными или нечеловечески жестокими, но вампиры… Они покорны жажде власти и контроля. Их люди интересуют куда больше, чем ведьм. Подлинная статистика преступлений по Салему говорит о том, что в год здесь пропадает в среднем 64 человека. 5-6 почему-то стабильно пропадают в период подготовки к Самайну с августа по октябрь. Открою страшную тайну: это происходит по вине ведьм. Ещё около 10 человек, по их вине, могут обрести серьёзную болезнь, треть случаев приведёт к летальному исходу. Но остальные полсотни человек исчезают из-за вампиров. Некоторые идут на корм новообращённым, другие погибают во время лунного зенита (ежегодный вампирский праздник в честь самого короткого дня в году), третьи, полагаю, разделяют наихудшую участь — превращаются в зомбированных узников поместья, где трудятся на его благосостояние. Сделать с этим что-либо невозможно, поскольку эти «жертвы» согласованы с договором Крови. Тот факт, что мы не можем противостоять вампирам и вынуждены принять это, о многом говорит, когда задумываешься, на коне ли мы. Запомни: убить ведьму — сложная задача, убить вампира — невыполнимая задача.» Джеймс прихлебнул горячего кофе и невольно нахмурился. В каком же чудесном мире он жил всего неделю назад! Хотя присущее его званию обострённое чувство справедливости тоскливо заскреблось по стенкам сознания, Джеймс всё же понимал, что не пойдёт против укоренившихся правил. Пока что… Он ещё не видел суть вампиров во всей красе, но видел суть ведьм минувшей ночью, когда Морана призвала душу покойника с того света и заставила её говорить сквозь отрезанную от лица плоть. И если это не было наивысшей степенью опасности во всём её проявлении, то идти против вампиров было бы верхом союза слабоумия и отваги. Кроме того, Джеймс полагал, как сильно он испортит своё общество, если начнёт собирать единомышленников на войну против вампиров. Пожалуй, в лучшем из всех возможных случаев, его просто закроют в психиатрической лечебнице или тихо убьют в тёмном переулке, оставив уликой одно крохотное пятно крови на асфальте. В худшем случае человечество будет охвачено помешательством — нет, никак нельзя такого допустить. Джеймс, как уже не первый день работающий полицейский, понимал, почему существование этих тварей является тайной и почему оно должно ею остаться. К сожалению, люди были не готовы принять это. Их нужно было защищать от лишних знаний. Ценой кровавых жертв и пропавших без вести горожан. Ценой тяжёлого смирения и укрощённой жажды справедливого соблюдения законов гуманности. Возможно, ему бы тоже хотелось оставаться в неведении. Минувшим вечером, когда шериф Аркетт предложил ему стать свидетелем ритуала, Джеймс был также предупреждён, что это зрелище может оказаться крайне травмирующим. Джеймс не поверил, что это действительно так, посчитал, что сможет от души посмеяться, а теперь он крупно жалел, что решил посмотреть, как кто-то достаёт покойника с того света. Но он, так или иначе, справится. Он должен, ведь он клялся верно служить своей стране. В этой лотерее ему крупно повезло. Вместо того, чтобы сойти с ума посреди морга, Джеймс ощутил, что начинает верить. Быть может, тому виной была поддержка шерифа — не будь его рядом, слепо верующего в происходящее, Джеймс бы точно не удержался в здравом уме и ощутил бы необратимый сдвиг в своей психике. Джеймс хмуро пробежался глазами по прописным буквам и перевернул лист. С другой стороны он тоже был исписан. Всё-таки, одолеть такой объём информации за раз было просто невозможно. Джеймс считал, что у него получится, но сам не заметил, как уснул прямо за кухонным столом.

✝

Гейдж приехал в поместье чуть позднее полудня. Он пребывал в крайне мрачном расположении духа, но, несмотря на это, выглядел так, словно подрядился на праздник. Чёрная шёлковая безрукавная жилетка легла на белую рубашку с пышными рукавами, края которых были украшены полупрозрачной тканью, покрывающей рюшами костяшки пальцев и грубые серебряные перстни на них. Такими же рюшами был обозначен воротник, поверх которого была прикреплена увесистая топазовая брошь. Всем своим внешним видом Гейдж показывал, что чувствует себя замечательно. Хотя собирался он без всякого энтузиазма, едва глядя на вещи, которые рука вытаскивала из гардероба. Но топазовая брошь на воротнике рубашки оказалась неслучайно. Топаз — камень жребия и испытаний, придающий владельцу внутреннее просветление. Родного лунного камня, сидящего в обереге, похоже, уже было недостаточно, чтобы сохранять рассудок. Ведь последние часов десять Гейдж потратил на личное расследование в попытках найти доказательства невиновности Элоизы, чтобы отозвать суд над ней. Но… Ничего. Только неудобные для неё улики, явно намекающие на причастность. У господина Гейджа Кавелье была очень сильная репутация в Салеме. Что неудивительно для того, кто прожил в этом городе больше трёх веков, умудряясь быть полезным для основателей ордена. Богатый влиятельный холостяк приятной наружности всегда привлекает много внимания, появляясь где-нибудь — а Гейдж был именно таким. Не говоря уже о том, как сильно подстёгивает чужое любопытство его осведомлённость о делах ордена, которые не принято афишировать. Им интересовались не только женщины и не исключительно в романтическом ключе. Считалось, будто Кавелье-младший имеет огромную власть, и право, чужими глазами приближённые совета первородных впрямь выглядели так, как и должны были. Но изнутри всё смотрелось совсем иначе. Действительно, прав у него было гораздо больше, чем у любого нижестоящего, но и обязанности вместе с тем возрастали в геометрической прогрессии — об этом никогда никто не говорил также охотно, как о привилегиях, которые «так и окутывали приближённых совета со всех сторон», если верить сплетням. Гейдж занимал почётные места на каждом балу, Гейдж был наделён славой, богатством и уважением, Гейдж имел право присутствовать на собраниях Совета и влиять на исходы разговоров, поднятых за шефским столом. А ещё Гейджу доставалась вся грязная работа, но это уже не так интересно, правда? «Найди, принеси, приведи, исполни» — его могли попросить буквально о чём угодно, начиная с выкупа книги у вредной нелюдимой ведьмы или других дипломатических переговоров с заведомо провальным исходом, — который Гейдж чудесным образом превращал в успешный под страхом безжалостной казни, — и заканчивая поиском и сбором дикого древогубца — что было крайне неприятно. Да, орден своевременно заботился о том, чтобы растение, на которое у вампиров страшная аллергия, особенно не плодилось. Древогубец — вьющийся быстрорастущий кустарник, которого полно на окраинах массачусетских лесов. Он произрастает на любых деревьях, медленно их умерщвляя — оттуда и соответствующее название. Это растение незначительно, но токсично и для человека, хотя некоторые умудряются украшать ими свои сады. Его симпатичные соцветия, жёлтые цветочки звёздчатой формы, из которых растут красивые осенние ягоды, по-настоящему губительны для детей ночи. Им было очень неудобно, чтобы древогубец рос в салемских лесах и был легкодоступен всем желающим. Сегодня истреблением этого повсеместного сорняка, под командованием Гейджа или Фореста, занимались слуги. Но были и времена, когда ему приходилось справляться с этим в одиночку — очень давние, однако, оставившие после себя неизгладимо яркие воспоминания и шрам на теле. Можно выстрелить вампиру в сердце, оторвать ему кисть руки или отравить его сильнодействующим ядом, но на восстановление, после пары глотков крови, уйдёт не больше нескольких минут. Однако, стоит бледной коже вампира соприкоснуться с красными соцветиями древогубца, и болезненные, пульсирующие ожоги и волдыри задержатся на ней на несколько недель, даже если контакт произошёл сквозь плотную ткань одежды. Не говоря уже о том, что и с более дальнего расстояния древогубец неприятен для общего самочувствия: его присутствие неподалёку от вампира вызывает в нём головокружение, лихорадку и помутнение рассудка. Единственный, но очень сильный изъян. Пока любой из губящих человека ядов спокойно переваривается в организме вампира, яд, изготовленный из ягод древогубца, при большой концентрации может оказаться смертельным. Так или иначе, это было в прошлом — все ожоги сошли с белоснежной кожи, оставшись лишь обрывком в памяти. Чего не скажешь об одной из основных действующих обязанностей Кавелье — о смертной казни над теми, кто преступил законы ордена Клыков. Гейдж умел убивать, но не любил. А Гримальд был настоящим сатириком, и прекрасно зная, что никто так не страдает от невинной крови на своих руках, как Гейдж, торжественно закрепил звание палача именно за ним. Гейдж знал: сегодня Гримальду будет вдвое интереснее наблюдать за этим, ведь Элоиза Холлинсворд — слепая зона театрального безразличия Гейджа. Гейдж не стеснялся нагло врать о своих чувствах — об их отсутствии, — но жадные глаза, окружающие его везде и всюду, обладали дьявольской проницательностью и внимательно жевали всё, что видели. Гримальду было замечательно известно о том, что прочная цепь воспоминаний сковала сердце Гейджа так, будто в самом деле, осязаемая, находилась внутри и была способна размозжить его. Он не был слепцом. Он слышал фальшь в сладких голосах и чуял запах сатиры во всех сочувствующих словах этих голосов. Гейдж знал, что никто не любит его по-настоящему, кроме Ноэля. Его старались ослабить, смягчить, запутать дразнящей лестью. Но каждый раз, впуская в уши признания в уважении и восхищении, Гейдж тщательно фильтровал их, сдирал с них яркий серпантин и слышал: «Мы ждём, пока ты оступишься, чтобы уничтожить тебя». Поместье Клыков — это не обитель братского очага. Перед публикой вампиры были склонны выказывать соратникам чрезмерное почтение и всем своим видом показывать, как велика дружба членов ордена. Хвалить своих союзников за честь и преданность. Но за искусно написанным пейзажем скрывался заплесневелый холст, глубоко прогнивший. Это была отнюдь не цветущая поляна, это было поле холодного боя. Пышные балы, изысканные приёмы, безукоризненный этикет и вежливые улыбки — всё это не стоило ни цента в своей сущности. Молчаливая зависть, вечное соперничество, приторное подхалимство, холодная хитрость — вот, что заполонило общество вампиров на самом деле. Им было удобно союзничать, оказывать и получать поддержку, держаться своих. До момента малейшей трещины. Каждый здесь был сам за себя, и оступиться равно сделать первый надрез на своей шее с целью отсечения головы. Может, временами Гейджа честно почитали за покорное выполнение приказов, за выдающиеся заслуги и непоколебимую верность. Но он знал, что всего одна его ошибка способна мгновенно обесцветить милость старших и превратить её в гнетущее осуждение. Он вынес столько, что ощущал себя готовым ко всему. Разумеется, он понимал, что является незаменимой частью порочной цепи и не имеет полного права на осуждение, покуда многие негласные законы выживания нашли в нём отклик и замечательно прижились в его поведении. Дверь чёрного призрачного Кадиллака тихо хлопнула, вживляя в Гейджа мысль о том, что он ступает на тропу войны. Величественный фасад поместья чинно посмотрел на него сверху-вниз. Грустный, уставший палисадник прогнулся под грубыми изречениями ледяного ветра. Погода стояла совсем не летняя. Гейдж храбро шагнул на покрытое крутой крышей крыльцо и медленно отварил тяжёлые стрельчатые двери, которые со скрипом впустили его в тёмный холл бесчувственного особняка. Тяжёлая тень полумраком рассеялась по полу и неохотно расступилась перед тонкой полосой света, проскользнувшей внутрь с улицы. Поместье ордена Клыков отражало внутреннее смятение Гейджа. Его залы были окутаны тьмой, воздух — пропитан леденящей тревогой. Ему нужно было пройти несколько залов, чтобы добыть связку ключей, которая откроет подвальные комнаты. Поэтому, миновав дремлющий вестибюль, Гейдж вышел в холл, и ночь будто бы на час приблизилась к утру — в холле было гораздо светлее. Вестибюль потонул во мраке, лишь несколько канделябров горело на синей лепнине. В холле же была зажжена величественная трёхуровневая люстра, висящая под потолком. В обычные дни большого света в особняке не включали. Для этого требовалось терпеть много шума и тратить много воска. Гримальд ненавидел все современные веяния, включая такие блага цивилизации, как электричество и телекоммуникация. Поэтому он распорядился, чтобы в поместье ордена никогда не было никакого электричества, и подобные этой люстры зажигали по-старому: их спускали вниз, наполняли свечами, а затем, при помощи стопина, пропитанного селитрой и натёртого порохом, зажигали фитили. Вампиры, как дети ночи, прекрасно чувствовали себя во мраке, поэтому такие усилия считались напрасными. По вечерам слуги обходили залы и наполняли настольные или настенные канделябры свежими свечами, которые зажигались по необходимости. Сегодня в мёртвом поместье было непривычно оживлённо. Такое случалось либо в дни балов, либо в дни судов — залы поместья заполняли не только вампиры, но и ведьмы с оборотнями. В календаре праздников можно было сыскать лишь несколько балов, на которые было принято приглашать членов союза Крови. Но на суды почти всегда пускали всех желающих. Не только представителей власти, но и простой народ, которому хотелось посмотреть на казнь. Это значительно утяжеляло атмосферу. Некоторым вампирам не нравилось делить с чужаками ни горе, ни радость. Но Гейдж имел иную точку зрения. Видеть гостей на балах ему было приятно, он готов был с удовольствием разделить тщательно спланированный и подготовленный праздник с оборотнями и ведьмами. Оказать им тёплый приём, продемонстрировать, как безупречны вампиры в организации пышных балов. Но если эти гости захаживали на судебные процессии, ему становилось очень неуютно. По его логике, было очень странно превращать наказание преступника в театральное представление. По крайней мере, ему очень не нравилось ощущать себя обожаемым публикой актёром, когда он должен был снять с плеч чью-нибудь голову. Гейдж всегда безупречно соблюдал все формальности, к которым его обязывала должность, и сегодня не предусматривалось никаких исключений. Завидев его фигуру, всякий старался завести с ним разговор. Груз ответственности тяжело давил на его широкие плечи, пока он справлялся с заурядными приветствиями, и добыв ключи, он поспешил уйти прочь. Стоя у подножия крутой лестницы, ведущей в цокольный этаж, Гейдж на миг запрокинул голову вверх. С балкона второго этажа на него посмотрели угрюмые картины и жутковатые лица измученных статуй. Лёгкий холодок прошёлся по венам, захотелось отвернуться. Каждый уголок поместья обладал своей уникальной энергетикой, во многом передающейся за счёт запахов. Общий фон здешних чертогов — смешанный с тонким шлейфом остывшей крови, ненавязчивый душок старой дубовой мебели, пыльных шерстяных ковров, мёда и воска. Это приятная для обоняния смесь. Втягивая в нос этот запах, Гейдж обычно чувствовал, что здесь живёт исчезнувшее с глаз прошлое. Живёт и копит свою неуловимую силу. Но цокольный этаж встретил его совсем другим запахом. Затхлым запахом сырости и плесени. В проходной комнате, в которую выводила лестница, было ещё ничего. Единственная дверь, которая здесь нравилась Гейджу — дверь в его личный винный погреб. Но он направлялся не туда, а прямиком в темницу, где Элоиза дожидалась своей участи. Хотя и приходила на ум мысль, что под конец вечера Гейдж бессовестно сопьётся, уснув в окружении пустых бутылок из-под горького как этот день сухого вина. Скрипучие доски привели его к тяжёлой каменной двери, отпереть которую не смог бы ни один человек. За ней находились темницы, в которых держали новообращённых вампиров в первые дни их загробной жизни и… Преступников. Гейджа немного встряхнуло. Перед тем, как отпереть дверь, он поставил зажжённый подсвечник в сделанную для этой цели выемку в стене — дело в том, что в темнице не было предусмотрено даже крохотного окошка под самым потолком, а света для преступников не зажигали, поэтому в помещении царила кромешная тьма. Условия там были худшие из возможных, поскольку внутри обычно оказывались существа, поглощённые своей чудовищностью. Они были опасны для других вампиров, нельзя было допускать вероятность побега. Преступившие закон ордена вампиры обычно особенно озлоблены и хитры, а новорожденные вампиры — чрезвычайно сильны и вместе с тем совершенно безумны. И тем, и другим надлежали лишь такие условия содержания. Хотя Гейдж сильно сомневался в том, что небольшая прорезь для дневного света привела бы к непоправимым последствиям. И это была тёмная сторона тех роскошных перин, постелей с балдахинами, хрустальных фужеров и белоснежных рубашек. Та роскошь, с которой предпочитали жить влиятельные вампиры, затмевала собой кромешные катакомбы, о которых никто никогда не говорил. Но Гейдж был уверен, что Элоиза недостойна этого. Ещё до того, как он увидел её, ему подумалось, будто это очень жестоко — она, нежная, кроткая девушка, окружена холодным булыжником, плесенью и темнотой. За холодной железной решёткой Элоиза сидела молча и выглядела смиренной. Её взгляд, полный страха и чувства предательства, но вместе с тем непоколебимый, медленно обратился к нему в темноте, разорванной ансамблем слабо танцующих в канделябре свечей. Сердце Гейджа сжалось. Он знал наверняка: она невиновна в преступлении, в котором её обвинили. И сомневаться в этом было грубостью с его стороны. Он подошёл поближе, но остался на безопасном расстоянии. Их взгляды пересеклись, и несколько минут беспощадно пронеслось в тяжёлом молчании. Они просто смотрели друг на друга, будучи не в силах нарушить тишину. Он видел её покрытый мраком силуэт, а она — ярко-подсвеченный пламенем свечи ворот белоснежной рубашки, украшенный изысканной брошью; играющий с огоньками пламени тёмно-синий драгоценный камень, но не его лицо. И тем не менее, она смотрела точно в его душу. — Элоиза, — его голос, нежный, но печальный, едва слышным шёпотом надломился в сырой комнате. — Нам нужно поговорить. — Почему, Гейдж? — обрывисто простонала Элоиза, невольно выдав всё своё смятение. Когда она произносила его имя, её голос дрогнул и оборвался, заставив его ощутить себя смертельно отравленным. — Почему ты снова предал меня? — Я не предавал, Элоиза. — хрипло вымолвил Гейдж, оставаясь для неё загадкой, тенью, утонувшей во льду порцией терпкого рома. — Разве ты не расследовал серию неких убийств? — немного собравшись, Элоиза неровно вздохнула и поджала губы. — Вы с господином Лабарром доложили Совету, что их совершила я. — Я действительно принимал участие в расследовании убийств, — честно сознался Гейдж и сделал ощутимый шаг вперёд, обнажив для Элоизы своё лицо, беспристрастное и холодное, совсем не такое, как его глубоко сожалеющий голос. Он согнул свободную руку в локте и опёр её об ледяные решётки. — Но не я доложил Совету, что их совершила ты. Я верю в твою невиновность, Элоиза. — Но именно ты должен вынести мне приговор. — прошептала Элоиза и на миг отвела взгляд, когда темнота с лица Гейджа растворилась, позволив ей увидеть его черты. — Ты помнишь?.. Как когда-то пылали наши чувства? — Гейдж поднёс ладонь к огню, бесстрашно касаясь его пальцами. Его взгляд был устремлён на языки пламени, послушно прогибающиеся под тяжестью ладони. — А потом они стали холодными и безжизненными, как угли, лишённые пламени. Я думал, лучше покончить с этим прежде, чем это уничтожит нас обоих. Тебя — заморозки в моих глазах, а меня самого — они же, чувство вины за то, что я больше не хочу быть рядом. Сейчас я понимаю, что был не прав. Морозы прошли, но солнце вернуть было невозможно. Я не безразличен к тебе, дорогая, и я никогда бы не поверил, что ты способна безжалостно убивать. Но улики против тебя неопровержимы. Сегодня я убил весь день, чтобы понять это. Ситуация неподвластна мне, и я должен следовать протоколам, установленным орденом Клыков. Пока Гейдж топил сердце Элоизы своей речью, в её глазах мелькнул проблеск надежды, которому суждено было угаснуть вместе с тем, как Кавелье закончил говорить. — Неужели… Ты совсем ничего не можешь сделать? — обречённо спросила она. — Я никогда не смела просить тебя о дорогих подарках или высокой должности — право, это всё мне было не нужно, но… Моя жизнь мне нужна, Гейдж. Я хочу жить. Рука Гейджа протянулась через решётку. Элоиза податливо наклонилась к прикосновению, и его ладонь нежно погладила её по мягкой как бархат бледной щеке. На ней застыли слёзы, которых Гейдж не видел, но которые почувствовал. Он приник к решётке вплотную, просунув сквозь неё и вторую руку, державшую подсвечник. С щеки Элоизы его пальцы плавно переместились на затылок, на который Гейдж надавил, чтобы их губы на несколько мгновений слились в поцелуе. — Ключи у меня на поясе, — прошептал Гейдж в мягкие как шёлк приоткрытые губы, такие завлекающие и солёные после слёз. — Я могу помочь тебе сбежать. — Гейдж, — почти беззвучно протянула Элоиза и отпрянула от него. — Гейдж Кавелье, которого я знаю, никогда бы не позволил обвинённой в бесчестном проступке преступнице бежать, кем бы она ему ни была. — Стало быть, ты не знаешь истинного Гейджа Кавелье, — болезненно усмехнулся Гейдж. — Зато он узнаёт ту самую Элоизу Холлинсворд, которая готова понести наказание за то, чего не совершала, если только того желает Совет. — Моя жизнь имеет ценность только для меня одной, — холодно рассудила Элоиза. — Но, если я сбегу, всё изменится. В ней не останется ничего из всего, что делало её драгоценной. Ни тебя, ни искусства, ни меня самой — ведь кем я буду, если позволю себе построить свою новую жизнь на окончании твоей? Ведь ты не мальчик, Гейдж, даже если при взгляде на тебя так кажется. Отвлекаясь от дел ордена, проживая человеческую жизнь, ты замечательно притворяешься поздним подростком, которого мало что колышет. Но это игра, и ты видел в этой жизни гораздо больше. Ты прекрасно знаешь, какая участь тебя ждёт, если ты откроешь эти двери и позволишь мне уйти. Пускай это бесчестно и несправедливо, но я хочу, чтобы мы оба приняли свою судьбу достойно. Я должна умереть, а ты должен следовать закону. — Элоиза… — голос Гейджа полился по мраку как последние капли дождя на стекле; почти безнадёжно. — Подумай хорошо. Я в состоянии незаметно провести тебя через подвал. Ты поедешь до Милтона или Куинса в неприметной машине, которая уже ждёт неподалёку. Затем возьмёшь билет до Европы на поддельное имя, мой старый знакомый быстро слепит тебе приличные документы. А там… Растворишься в толпе и станешь свободной. Новые смыслы найдут тебя сами, да и потом… Элоиза протянула руку и приложила палец к губам Гейджа, ненавязчиво заткнув фонтан его утопических планов. — Моё последнее желание — с честью принять смерть. И я была бы очень признательна, если бы ты нашёл день, чтобы принести цветы для погибших от инквизиций. На мемориал Хармони-Грейв. Предложение сбежать было отчаянным шагом. Да, Гейдж знал, что после этого его, в лучшем случае, ждёт лишение титула и забвение. Вероятнее всего, он бы просто отправился на плаху вместо Элоизы, потому что никто бы не поверил, что это случайность. Да и Гейдж не стал бы лгать, выдумывая подлые легенды о том, как она одурманила его, чтобы заполучить ключ. Откровенно говоря, он уже представлял, как выйдет в зал суда без закованной в цепи Элоизы и гордо сообщит всем собравшимся, что отпустил её, поскольку считает невиновной. Но Гейджу действительно показалось, что он к этому готов. Он чувствовал себя виноватым за то, что не может ничего поменять, и вслед за этим приходила мысль, будто он прожил уже достаточно. Триста пятьдесят лет — это неприличная сумма годов, оскорбление матери-природы и самого Господа Бога, установившего срок человеческой жизни. Его собственная жизнь уже не казалась ему такой большой жертвой, но и пойти против последней воли Элоизы он не мог. Даже если бы он прямо сейчас отпёр замок и открыл перед ней дверь, она бы осталась сидеть в темнице неподвижной куклой. А если бы силком отсюда вытащил, то вернулась бы в темницу и села бы на прежнее место. Он прекрасно знал эту непоколебимо сильную девушку, глубоко послушную своих моральных принципов. — Ты права. Наверное, это испытание, этот тёмный путь, на котором мы оказались, я должен пройти один. — Гейдж плавно опустил подсвечник на пол, оставив его по ту сторону — чтобы в последних часах жизни Элоизы осталось хоть немного света и тепла. Он взялся ладонями за прутья решётки и томительно выдохнул, вновь размышляя над её словами. Смирение не спешило посещать его. Он не хотел, чтобы всё закончилось так, и начинал ненавидеть себя за свою беспомощность. Отблеск огня отразился в его тёплых глазах, позволяя понять, что это один из переломных моментов. Когда сваи, на которых всё стоит, начинают рушиться. Будто где-то вблизи маячил момент, когда станет нечего терять. Казалось, Гейдж уже готов был совершить ошибку и пойти всем наперекор. Элоиза это видела и не могла допустить, чтобы он, по собственной глупости, лишился всего, что получил с таким трудом. Она не знала Гейджа так хорошо, как могла бы. Как хотела бы. Откровенно говоря, всякие его отношения имели общую черту: всегда было что-нибудь, что Гейдж желал утаить, умолчать, спрятать. Он оставался сильным даже тогда, когда без объяснения причин садился перед камином и закрывал лицо руками, уберегая свои слёзы от глаз очередной возлюбленной. Но даже перешагивая через огромное количество секретов, которые наполнили их отношения, Элоиза знала, что Гейджу пришлось пожертвовать многим, включая себя самого. Того, что он имел сегодня, было недостаточно, чтобы перекрыть ту боль, которую он нёс на себе. И всё же, так было гораздо лучше, чем если бы это всё отняли и заменили на презрение, на наказание, которого он совершенно не заслужил. Ему было несложно запутаться в своих решениях, когда каждое из них сваливалось на голову, имея огромное значение. Обязанностью Элоизы сейчас было дать ему понять, что он не должен позволить себе отчаяться и ощутить, будто можно больше не играть в эту игру, обесценив свою душу. — Уходи, Гейдж. Уходи и будь тем, кем тебя хотят видеть. Но, пожалуйста, пообещай мне, что ты сделаешь всё, чтобы рано или поздно справедливость восторжествовала. — напоследок попросила Элоиза, взяв его за руки. — Я тебе обещаю. Я буду бороться за твою честь до самого конца. — клятвенно вымолвил Гейдж, чувствуя, как тает, касаясь её нежных рук в самый последний раз. Их прощание растворилось чистым, непорочным поцелуем на губах, и встреча вынуждена была окончиться. Перед тем, как настал час суда, Гейдж вновь попытался опровергнуть обвинение, но Гримальда это так слепо гневило, будто совсем не важно, виновата Элоиза или нет — будто её казнь в любом случае станет концом всех неприятностей. Ноэль встал на сторону Гейджа, и тогда Гилберт укорил его в предвзятом, необъективном взгляде, замыленном любовью к своему дорогому приемнику. Словом, ни Гейджа, ни Ноэля никто слушать не стал. Гримальд охотно принял сторону фон Лабарра, а тому это заметно польстило. — Пусть так, — прошептал Ноэль, положив ладонь на дрожащее плечо Гейджа, что стоял перед зеркалом и немигающим взглядом смотрел в своё отражение. — Если Элоиза Холлинсворд действительно невиновна, то это станет известно очень скоро. Разве ты не хочешь посмотреть на лица Гилберта и Фореста, когда Гримальд догадается, что с их подачи всё пошло кувырком? — Не хочу, — немстительно сказал Гейдж. — Я хочу, чтобы для обнажения правды не пришлось жертвовать жизнью невиновной женщины. И если это возможно, хочу не отмывать невинную кровь со своих чёртовых рук. Я не топор, у меня вместо обуха и лезвия — душа и сердце. Почему я должен убивать тех, кого не хочу? — Увы, это вынужденная жертва. Мы бессильны, — тоскливо напомнил Ноэль, и сжав его плечо чуть крепче, почти сразу отпустил руку. — Я вижу, ты хочешь побыть один. Помни, что до заседания осталось полчаса. И если что-то будет нужно, то ты знаешь, где меня найти. Гейдж благодарно кивнул — но скорее натянуто и с конкретной целью завершить разговор, в котором не был услышан. Его мысли были поглощены предстоящим судом, и ему совсем не хотелось видеть кого-либо возле себя. Сейчас он понимал, что их любовь, хоть и надломилась, но не угасла окончательно. Может, в этой любви уже даже не было романтики. Это была любовь, сотканная из уважения к воспоминаниям о днях, когда им было хорошо вместе. Но легче не становилось. Гейдж понимал, что вместе с Элоизой на тот свет уйдёт и важная часть его прошлого. Он слишком много упустил, слишком много врал себе и окружающим, а теперь груз вины, опускающийся на душу, казался неискупимым. В конце концов, он ненавидел быть беспомощным. Кипел от безнаказанной несправедливости. Его рука должна была перерезать жизненную нить, а он не мог управлять ею в тон с головой, когда знал, что казнь будет напрасной. Как только дверь за Ноэлем закрылась, Гейдж механически опустился на ковёр и уронил взгляд в пол. Перед его глазами мелькали языки пламени, ровные петли, переброшенные через балку на помосте для публичных казней. Его молодость была тем временем, когда каждую неделю было необходимо видеть, как кого-нибудь несправедливо лишают жизни. И это всегда были люди, которых он хорошо знал. С которыми здоровался каждое утро в городе, на ярмарке или под вечер возле трактира. Это были люди, которые растили детей или только мечтательно о них вздыхали. Живые, полные надежд и страха смерти, которая гораздо раньше времени стучалась к ним в двери под ликом городского судьи. Это не могло пройти бесследно, не оставив и бледного отпечатка на коже души. Гейдж помнил их и чувствовал себя причастным. Даже тогда, когда не его рука затягивала петлю или роняла спичку в стог сена под чужими ногами. Он винил себя за то, что не мог ничего изменить. Сегодня всё было, как и тогда. Его усилий не хватало, чтобы всё прекратить. И никто не хотел поддержать его, подать голос возражения. Редкие головы, согласные с ним, лишь опускались к земле, отмалчиваясь, когда Гейдж пытался что-нибудь исправить. Это заставляло его испытывать отчаяние, опускать руки и становиться частью смиренной толпы, слепо следующей неотвратимому. Когда процесс начался, Элоизу, закованную в беспощадные цепи, вывели на обозрение собравшейся толпе. Зал был разделён на две стороны: в комфортабельных креслах с высокими спинками сидели члены Совета первородных вампиров и их приближённые — на правах руководителей судебного процесса. Гейдж нервно стучал пальцами по обитому сапфировым бархатом подлокотнику, бесцветно глядя в толпу напротив: там собрались все члены ордена и представители других альянсов союза. Все эти лица были приятно обеспокоены, а Гейджа пробивало на тошноту при мысли о том, с какой охотой они дожидались чужой смерти. Эта толпа, наряженная и современная, ничем не отличалась от толпы грязных бедных пуритан, которые когда-то с замиранием сердца наблюдали за проведением инквизиций. Только сегодня казнь давали в просторном озолочённом зале, полном света и роскоши. Среди них были приспешницы покойной Изабелл Гарди — Гвинерва Берк и Бретта Соулик. Среди них находились мисс Морана Сибли и Эрин Каомханах как участники расследования, мужская часть четы Бейкеров — Долан, как член совета старейшин, и Алан, как вожак стаи оборотней. Среди них сидели и шериф Стивен Аркетт с офицером Джеймсом Роджерсом. — Пора. — шепнул Ноэль Гейджу, и тот со слабой готовностью кивнул, медленно поднимаясь из кресла, чтобы подойти к старинной трибуне для выступлений, которая давно уже стала ненавистной. Оказываясь подле неё, глядя в лежащую на ней книгу с законами ордена Клыков и заготовленными текстами для официальных выступлений, куда нужно было только подставить своё имя, Гейдж всегда успокаивал себя тем, что вершит правосудие. Это редко помогало снять с себя клеймо убийцы, но он хотя бы верил в то, что защищает невиновных от преступника. Это спасало его честь. Сегодня этого ощущения не было. — …Добрый вечер, дамы и господа. На сегодняшнем судебном заседании орден Клыков рассматривает дело по обвинению Элоизы Корнеллы Холлинсворд в следующих особо тяжких преступлениях, нарушающих закон ордена Клыков и закон договора Проклятой Крови: в убийстве двух человек, тридцативосьмилетнего Чарльза Хопкинса и двадцатидвухлетнего Джереми Паркера, и в прилюдной демонстрации своей сверхъестественной сущности, — громкий и чёткий, разросся голос Гейджа. Он даже не вчитывался в текст, который давно уже был безупречно заучен. — Суд проходит под главенством Совета Первородных вампиров. Первородного вампира Гримальда де Годсвена и двух древних вампиров Гилберта фон Лабарра и Ноэля Кавелье… Официальная часть с вступительной речью, максимально приближенной к современным юридическим стандартам, сегодня искренне Гейджа раздражала. Но вместе с тем ему очень не хотелось, чтобы поток монотонных формальностей прекращался, потому что он знал, что тогда ему придётся приводить приговор в исполнение. Момент был всё ближе. К обвинению публично приложили доказательства, которые Гейдж изнова попытался опровергнуть. Когда ничего не вышло, стали опрашивать свидетелей, а именно — Морану, Эрина, Стивена и Джеймса. Все они выступили против Элоизы. По обязательству, после этого высказывались те, чьё мнение должно было быть учтено при выносе приговора — представительницы власти Ковена, представители стаи оборотней и члены Совета Первородных. Каждая из сторон должна была прилюдно предложить наиболее подходящую преступнице участь. Несмотря на то, что она уже была предрешена, было необходимо соблюсти видимость паритета и позволить остальным высказаться. — Настоящим, я, Гейдж Арлен Кавелье, приближённый Совета Первородных вампиров и назначенный главой ордена судья, от имени ордена Клыков, провозглашаю приговор суда признать… — голос Гейджа предательски дрогнул, пока он, будучи не в силах отвернуться, смотрел на выведенную в центр зала Элоизу. Он глухо кашлянул и из последних сил продолжил. — Признать Элоизу Корнеллу Холлинсворд виновной и… Назначить ей наказание в виде смертной казни путём обезглавливания и… Привожу приговор в исполнение. Последние слова он выговорил с большим трудом, зная, что предстоит сделать дальше. В зале повисла нетерпеливая тишина. Все гости процессии находились в томительном ожидании. Пустой, с глазами гораздо сильнее обречёнными, чем у Элоизы, Гейдж вышел из-за трибуны и остановился напротив неё. Она безмятежно посмотрела ему в лицо, показывая, что готова с достоинством принять свою участь, и это убило его. — Сделай то, что должен. — прошептала Элоиза, безжалостно разрывая его сердце на куски. Всё это время Кавелье старался перебороть своё беспокойство, но сейчас он снова безнадёжно впал в отчаяние. Несколько мгновений Гейдж стоял как каменный, поскольку не знал, способен ли заставить себя сделать это. Не знал, как найти в себе силы, чтобы исполнить свою обязанность. Зато прекрасно знал, как худо станет его будущее, если он позволит себе проявить слабость на глазах у толпы, с которой сдуло всякий шум в этот тёмный момент. Прилипшие к памяти осколки их былой страсти не позволяли сдвинуться с места, нарушить глубокое молчание и дать свидетелям торжества то, чего они так беспощадно жаждут. Внутри взметнулся страх, смешавшийся с высветлившимся в памяти окровавленным эшафотом, на котором когда-то стоял его отец, бездушно затягивающий петлю на шее невесты родного сына. «Ты был рождён, чтобы стать убийцей. Не отвергай свою сущность, не мучайся миражами, представляя себя светлым человеком. Тебе станет легко рушить чужие жизни, коли ты признаешь, что весь от головы до пят — кровожадное чудовище» — принесло ему в голову, словно поездом, мчащим по рельсам, одни из первых слов, что сказал ему Гримальд де Годсвен при знакомстве. А Гейдж так и не признал себя кровожадным чудовищем за три сотни долгих лет. Отравленный чёртовым колесом воспоминаний, из которого невозможно было выбраться, Гейдж стоял и мысленно рушил себя. — Прошу тебя, — Элоиза потухши улыбнулась, изрекая своим красивым ртом такие тихие слова, чтобы слышал только он. — Не смей меня мучить. Точно околдованный, он подошёл ещё ближе, сделал решающий шаг, и его руки завладели её шеей. Напоследок, неуловимо для чужих глаз, любовно погладили мягкую кожу, чтобы навсегда запомнить, как она ощущается. Её голова покорно лежала в его ладонях, а взгляд без всяких слов признавался в любви, бесполезно стараясь внушить уверенность в светлом будущем, которое обязательно излечит его от сегодняшних ран. Элоизу по-прежнему с обеих сторон держали двое вампиров, но ощущение было такое, будто они в целом мире одни. «Прости» — заглянув ей в глаза, вставил Гейдж. Он знал, что она услышит его голос в своей голове. И когда это произошло, он заметил на её лице лёгкую скорбящую улыбку. — Элоиза Корнелла Холлинсворд, — исписывая её лицо терзающими душу воспоминаниями, соорудил Гейдж. В рот ему будто песка с горсткой насыпали, но он всё же сумел продолжить. — Твои последние слова? — Погибнуть от Ваших рук — великая честь для меня, мой господин. Ведь последнее, что случится со мной — Ваши прикосновения. — храбро произнесла Элоиза, без тени страха рассыпая свой голос по всему залу. «Обещаю, ты не успеешь почувствовать боль. Спасибо тебе за всё. Лети, мой ангел» — последнее, что Гейдж отправил в её мысли, не разрывая зрительного контакта, позволяющего ему общаться с ней без слов. Зал отвалился, погасли беснующиеся голоса и жаркие аплодисменты. Аплодировали все, не считая полицейских. Хотя шериф и офицер испытали облегчение от мысли, что преступлениям пришёл конец, их явно не вдохновила картина, которую пришлось увидеть своими глазами. И никто из них уж точно не собирался соблюдать традицию и радостно хлопать после того, как кто-то свернул кому-то шею. Её глаза помертвели раньше, чем Гейдж бросил оторванную от тела голову на пол. Его руки и безупречный костюм окропило проклятой кровью. Густой и грязно-красной. Гейдж не чувствовал, будто умер вместе с ней. Гейдж чувствовал, будто её кровью забрызгало не только его белую рубашку, но и его надломленную душу. — Настоящим, я, Гейдж Арлен Кавелье, приближённый Совета Первородных вампиров, от имени ордена Клыков, провозглашаю приговор суда приведённым в исполнение. Темнота навалилась на душу, затягивая собой взгляд. Гейдж готов был поклясться, что уже не помнил, как залил её вытащенное на улицу тело керосином и бросил в него спичку. Это было неотъемлемой частью ритуала, но никогда он ещё не ощущал, как вместе с рёвом огня погибает часть его жизни. — Как ты? — спросил Ноэль, отыскав Гейджа в отдалении от эпицентра событий, пытающегося окровавленными руками поджечь сигарету. — Не люблю, когда руки в крови. Не найдётся ли платка? — спросил Гейдж цинично и холодно, ощущая себя опустевшим до последней капли. Всего лишь спустя несколько минут после смерти Элоизы Гейдж чувствовал себя нормально. Его сознание, подавленное и расколотое, пребывало в прострации, не будучи готовым переживать разрушительные эмоции. Он знал, что впереди его ждёт не одна ночь глубокой тоски, мучений совести и ненависти к каждой клеточке своего тела. Но в данную секунду Гейдж мог думать только о табаке и сильном желании умыть руки. Её кровь на них — единственное, что от неё осталось после того, как её тело и голову, отделённые друг от друга, радостно сожгли.