Салем

September, 1692

Когда Томас открыл глаза, он совершенно не понял, где находится. Его тело терзала мучительная боль. Ощущение было такое, словно сотни крошечных, но беспощадных паразитов медленно курсируют по его венам скользкими лапками и неторопливо жуют, смакуя, его плоть. Обессиленный хрип вырвался из иссохшего горла, внутри которого сидела подавляющая разум тошнота. Поначалу перед своими глазами Томас видел только серо-бурые пятна и суровый настил неосязаемой бледной дымки. Его толком и не существовало: Томми с трудом осознавал, кем он был до нынешнего момента, и кто он есть сейчас. Он не мог отыскать себя, скитаясь по туманному бессознательному миру. Слабые отголоски рассудка, откуда-то издалека, из недоступных глубин сознания, пытались докричаться до него. Экстренно сигнализировали о том, что он должен прийти в себя, поскольку с ним происходит нечто страшное. Сложно было хотя бы приблизительно отмерить, сколько времени он провёл в температурной лихорадке, зловеще скрывающей его собственный разум от него самого. Сложно было определить и тот момент, когда он чётко увидел перед собой тускло освещённый сырой подвал. Томас не знал, кто он такой и не помнил своей жизни, которая привела его сюда. Не знал, что это за угрюмое место и как выглядит мир за его стенами. Но знал, что он существует и знал, что должен иметь хоть какое-нибудь прошлое, которое хотя бы частично могло бы объяснить, почему он очнулся здесь. Удручённый, подавленный и напуганный, его мозг послал телу сигнал подняться с промозглых сырых камней, на которых оно валялось выжатой тряпкой. Приподнявшись, Томас уловил слухом отчётливый лязг холодного металла. Поначалу ему было непонятно, откуда взялся этот кислый звон. Но когда глаза привыкли к темноте, он понял, что прикован суровой цепью к каменной стене. Голова закружилась, и рассудок на миг помутнел. По тесному сумрачному подвалу промчалось эхо обезумевшего от боли вопля. Внутри словно догорел подожжённый фитиль и разорвал собою убойную пороховую бомбу, всё тело прорезала нечеловеческая боль. Томаса накрыло странное, неизвестное чувство. Нутром он ощущал, что в нём проснулась ненасытная жажда, неистребимый голод. Только он скрёб не где-то в желудке, а внутри всего тела. Штормовые волны безумия и измученного рассудка резко сменяли друг друга. В одну секунду он переставал быть человеком и начинал вопить от боли, за счёт которой чудовище, сидящее внутри, требовало немедленно насытиться. В другую — адская боль утихала, а в голову возвращался испуганный растерянный Томас Скелтон, который отчаянно пытался вспомнить, как оказался в этой мучительной ситуации. Он долго боролся с собой, чтобы вскрыть запертый сундучок с воспоминаниями. Они нахлынули резко, и Томас с ужасом осознал сразу всё, что прежде было для него неразрешимой загадкой. Незадолго до того, как попасть в плен, Томас вынужден был стать ярым противником жестоких инквизиций, проводимых его отцом. Томас публично бросил вызов его авторитету, упрекнув отца в том, что он лишь бездумно разжигает ненужную панику среди жителей Салема. Томас даже не подозревал, что акт его неповиновения привлёк внимание злобных созданий ночи, но стоило солнцу завалиться за горизонт, как перед ним вырос холодный строгий мужчина с беспощадными глазами. Тогда Томас подумал, будто… Очередная вспышка страданий пронзила его тело, заставив кричать и биться в конвульсиях от нечеловеческой жажды. В глазах потемнело. — Любопытно, как сын преподобного угодил в такую передрягу, — бесстрастно усмехнулся холодный, угрюмый голос. — Как думаете, какое наказание для Вас выберут? — Это неважно, — мрачно ответил Томас, не глядя на устрашающего незнакомца. Судя по его наблюдениям, тот был неместный. Томасу даже показалось, будто в его речи временами проскальзывал британский акцент, и это вполне звучало как повод зацепиться за неважную мелочь. — Вы приехали из Англии, сэр? Вас так сильно прельщает глумиться над американцами? — Вынужден признать, вы слегка диковаты, но меня подкупает ваше упорство, — сказал он с лёгкой усмешкой, нарочито неоднозначно высказавшись; так, чтобы было неясно, адресовано это американцам в целом или одному лишь Томасу. — Быть может, я неудачно выразился. Но я не преследовал цели насмехаться над Вами. — Тогда чего ради Вы здесь стоите? — Томас поднял на него враждебный взгляд из тени деревянной крыши, и чуть поёрзал на накиданном в уличную темницу сене. Для него было позором оказаться здесь. Обыкновенно преступников запирали в эту тесную клетку, страшно напоминающую хлев для скота, чтобы любой прохожий на площади мог порадовать себя издёвкой над заключённым, пока тот дожидается суда. Томас в основном успел столкнуться лишь с сочувствием, но и бесстыдной иронии услышал предостаточно, чтобы одичать и обозлиться на всякого, кто решал постоять рядом и посмотреть на него. Мало того, что единственным утешением в заточении было наблюдение за проезжающими мимо повозками, к ночи здесь становилось очень холодно. Томасу никто не приносил еды, ему было нечем укрыться, чтобы не окоченеть. В такой обстановке оставаться спокойным было тяжело. — Я и двое моих компаньонов приехали из Бостона, дабы положить конец инквизициям. Видите ли, Салем ныне славится в больших городах небылицами о всякой чертовщине, — сухо заговорил мужчина, поправляя солидные запонки на пиджаке. — Ваш отец руководит инквизициями, верно? Сыновья с отцами часто сталкиваются с разногласиями, однако, право, никто не ожидал, что Вы столь бурно выскажете свою точку зрения. — Там была моя невеста, — почти беззвучно объяснил Томас, но мужчина его прекрасно расслышал. — Я уверен, что эти девушки не могут быть ведьмами. Однако, их, всех до одной, повесили. Он обещает, что это только начало. — Так значит, вы с ней были помолвлены? — с сочувствием спросил мужчина. — Да. Были… — горько ответил Томас, чувствуя, как глаза предательски наполняются слезами. Ему едва далась стойкость не выронить ни одну из них перед человеком, которого он увидел впервые. Да и что уж там — перед близкими рыдать было бы также постыдно. Но как пересилить себя и сдержать внутри такое горе? Он знал, что его возлюбленная мертва, а труп её висит прямо над его головой, над потолком темницы, который является полом эшафота. И, казалось, его жизнь закончилась там же, на эшафоте, где в последний раз раздался стук сердца его невесты. Было невыносимо думать об этом снова и снова, представлять свою тоскливую жизнь без возможности взглянуть в глаза, которые вживляли воодушевление и уверенность в светлом будущем. Для юноши двадцати четырёх лет это было настоящей трагедией, достойной грешной мысли о самоубийстве. Он даже не мог представить себе что-нибудь, что могло бы ранить его сильнее, чем это событие. Много ли кому доставалась честь пойти под венец с родственной душой? Томас прекрасно знал, что у супругов часто принято ненавидеть друг друга. Он был в шаге от того, чтобы избежать этой участи. А теперь ему необходимо было не только жениться на той, по которой сердце не трепещет, но и сделать это, тесня внутри воспоминания о прекрасной Энн, которую он никогда больше не сможет поцеловать. И если тогда, когда они прятались в ночи от посторонних глаз, чтобы позволить себе запретную близость, Томаса порой терзала совесть… Он знал, что Господь видел всё, чем они занимались, и винил себя за то, что согрешил с Энн Хилер, не дождавшись свадьбы. Сейчас он мог лишь утешать себя этими воспоминаниями и благодарить её за ошибку, что они совершили. Ведь гораздо хуже ему пришлось бы, если бы он так и не успел вкусить это прекрасное чувство. Это заставляло Томаса испытывать ненависть к отцу. Этот человек дал ему жизнь, но он же сумел сделать так, чтобы эта жизнь не казалась ему отвратительным ужасом. — Тогда, верно, Вы желаете положить конец этой несправедливости и отомстить? — ненавязчиво натолкнул незнакомец, вытаскивая Томми из омута губительных мыслей. — Положить конец… Но не мстить, — упорно отказался Томас, покачав повешенной к земле головой. — Око за око, и весь мир ослепнет… Я лишь хочу, чтобы Салем стал прежним. Чтобы каждый мог ходить под солнцем, не опасаясь, что однажды утром тебя или твою невесту могут обвинить в несуществующем преступлении и отправить под жестокий суд. — Вы столь… Чисты и наивны, — с удивлением выкроил мужчина, не ожидав подобных суждений от человека, который осмелился порезать своего отца ножом. — Спешу заверить Вас, мой дорогой Томас, не всякой благой цели можно достигнуть, избегая жестоких жертв. Кто-то должен поплатиться за смерть Вашей невесты, не так ли? У вас двоих впереди была долгая, счастливая жизнь, но и Вас, и её лишили этого. Такое не прощается. — …К чему Вы клоните? — уколовшись о столь тоскливый пересказ собственной судьбы, Томас резко и подозрительно оглянулся на стоящего по ту сторону мужчину. Смесь страха и интереса подтолкнула Томаса вперёд, к решётке. Казалось, он мечется меж двух огней. Одна мысль велела ему не вести таких неверных диалогов, другая заставляла оживиться и выслушать незнакомца, который явно спешил что-то ему предложить. Увидеть, какая из двух незримых чаш весов пересилила Томаса, оказалось несложно, когда он подался вперёд и ухватился тонкими пальцами за холодные прутья, чтобы впервые за всё время разговора действительно внимательно посмотреть на незнакомца. Мужчина увидел, что в глазах юноши блеснуло живое любопытство. Он понимал, что сейчас Томас не так разгневан, как во время эпичного действа, развернувшегося посреди суда. У него было время, чтобы эмоции утихли и сменились усталостью. Но было, несомненно, приятно заметить, что Томми по-прежнему не отпустил мысль о необходимости изменить положение дел. Воспользовавшись его безукоризненным вниманием, стоило подобрать наиболее правильные слова. — Я способен высвободить Вас отсюда и даровать Вам силу, которая поможет отомстить обидчикам и завладеть их уважением, — старательно подкупал холодный незнакомец. — Я буду покровительствовать Вам, и Вы станете частью союза, который борется за справедливость. За жизни этих невинных девушек. Его слова норовили растекаться по ушам сладкой патокой. Казалось, мужчина приглашает Томаса присоединиться к отважным воинам, которые сражаются на стороне добра. Но что-то в этой пламенной речи вызвало ощутимое отторжение в душе Томми, несмотря на убеждение в исключительно добрых помыслах. Он подспудно ощутил, что здесь присутствует некий подвох. Будто за томными речами скрывалось нечто совершенно им обратное. Такое, словно, по правде, его звали ступить на дорогу, выстланную кровью. Звали нырнуть в неизвестную пропасть вслед за размытыми, слепыми обещаниями чего-то сродного с жестоким, зловещим господством. — Не пугайтесь, Томас. Дайте мне Вашу руку, — мягко вымолвил мужчина, приблизившись к решётке вплотную. Очевидно, он ощутил, что Томаса охватили сомнения. — Вы совершите большую ошибку, отказавшись. Я предлагаю Вам стать частью власти и наказать всех виновных по заслугам. Разве это не то, что Вам необходимо? — Уходите, — промямлил Томас и с опаской попятился назад, пока его спина в упор не уткнулась в каменную стену. — Что бы Вы ни предлагали, я этого не желаю, и мне это не нужно. Я достаточно согрешил и более делать этого не намерен. Отправляйтесь искать себе союзников в иное место. Мужчина не собирался уходить. Кажется, он попытался уговорить Томаса ещё, по крайней мере, несколько раз, но, не добившись успеха, пошёл по иному пути. Последнее, что помнил Томас перед тем, как провалиться в неведение, леденило душу сильнее всего. Мужчина с дьявольской лёгкостью поломал железные прутья и ступил дорогими туфлями на помятую солому, тем самым одолев барьер, разделявший их. Томас чертыхнулся прочь, надеясь ловко обойти его и убежать, но оказался загнан в угол. Затем незнакомец схватил его за плечи, без особенных усилий поднял с земли, будто тряпичную куклу, и сжал в своих руках. Когда ещё с минуту назад они были двумя собеседниками, разделёнными решёткой, в тот самый момент они превратились в матёрого охотника и в беспомощную жертву. В ночной тьме его глаза засверкали угрожающим алым цветом, кожа покрылась сетью чёрных вен, а изо рта выскочили острые клыки, которые вонзились в шею Томаса. Статный мужчина с приятной наружностью вдруг обернулся устрашающим чудовищем. Томас даже не успел осознать, как скоро его дипломатические уловки, не сработав, переменились на неестественную грубую силу. Очередное наваждение снесло с головы болезненные воспоминания. В короткие моменты власти рассудка и здравого смысла, продираясь сквозь навязчивые ощущения боли, Томас пытался отгадать, чего жаждет его нутро. И озарившие голову обрывки воспоминаний натолкнули его на правильную догадку. «Крови?» Его изломило изнутри от этой мысли. Каждая клеточка тела отозвалась на это дикое предположение, которое заставляло и дальше делать страшные открытия. «Меня похитил монстр» Томас заволновался гораздо сильнее. Одолевая адскую боль в костях и мышцах, он стал дёргать руками и ногами, пытаясь прощупать, насколько крепки цепи и есть ли у него вероятность их поломать. Прежде всего, он понял, что нынешние обстоятельства вытекают из его последних воспоминаний. Это значило, что Томасу сулит ещё одна встреча с этим неприятным мужчиной, который пил его кровь, и похоже, действительно похитил его из городской тюрьмы, чтобы замуровать в своей собственной. То, что Томас ещё жив, — как он рассуждал, — значило только одно. Он зачем-то нужен этому дьяволу и его таинственным подельникам. А это, в свою очередь, суммируясь с откровенно дерьмовым самочувствием, очень вероятно означает, что… «Я — монстр» Маленький мальчик по имени Томми молился чаще, чем играл в игрушки. Рождённый в семье пастора, он раньше других детей узнал, кто такой Бог и какое значение он имеет в человеческой жизни. Как же тяжко было принять, что нечистая сила не только успешно затесалась среди салемских пуритан, но и проникла в его душу, безвозвратно изуродовав её. Точно. Тогда, в тот злополучный вечер, Томас не мог взять в толк, чего желает этот незнакомец, заговоривший с ним. Появившийся в момент, когда уже село солнце, и весь город отправился спать. Но сейчас он понял: этот нечеловек предлагал ему добровольно подставить свою шею под поцелуй самого дьявола. И когда Томас, подсознательно почуяв что-то недоброе, отказался, его укусили против воли. Томас мучился и медленно осознавал, что причина тому — борьба его естественной человеческой природы, дарованной Господом, с некой тёмной сущностью, паразитом, пронизывающим его с головы до пят. Разум провалился. Жажда становилась крепче и с каждым новым приступом всё более свободно владела им. Безымянное чудовище подавляло Томаса Скелтона. Безымянное чудовище, которое совсем скоро станет носить громкое благородное имя Гейдж Арлен Кавелье.

Nowadays

Полная луна покровительски застыла в небе. Облака уважительно расступались перед ней, зная, что должны позволить Салему окунуться в лунное сияние. Когда часы готовились пробить полночь, из тени начали выходить оборотни. Для них эта ночь была чем-то большим, чем обычное небесное явление. Это была возможность выпустить на волю свою волчью сущность и объединиться с душами предков, почувствовав их благословение. Лес Салема ожил и превратился в убежище для волчьей стаи. Пушистые ветви деревьев, залитые блеском лунной тени, перекликались между собой сакральным шёпотом. Во мраке раздавался хруст веток. С гордой силой и должной грацией, массивные волчьи фигуры, чей мех блестел под сиянием луны, свободно бродили между стволов взрослых вязов и густой листвы. Протяжный вой доносился из глубины чащи. Стая, объединённая нерушимыми узами родства, взывала к духу общих предков. Среди горожан ходило множество жутковатых баек и примет, и одна из них гласила, что ступать в лесную чащу в полнолуние равноправно самоубийству. Горожане достаточно активно обсуждали любопытный факт, опровергать который было невозможно — в ночь полной луны лес, по непонятным причинам, полнился волками. Боясь оказаться в полной острых зубов пасти ночного хищника, люди справедливо сторонились этих мест, хотя, на самом деле, никто из оборотней в зверином обличии не стал бы причинять вред человеку. Если где-то был палаточный лагерь или нечто подобное, волки чуяли это с расстояния, которое позволяло им обойти привал стороной и остаться незамеченными. Тем временем, чуть поодаль, в скрытой от лишних глаз роще, собрались ведьмы Салема. Все как одна босые и в длинных белых сорочках. Для них полная луна также имела огромное значение, поскольку её мощная энергия усиливала их способности и связывала их с высшими силами, направлявшими ведьминское ремесло. Окутанные тьмой, они проводили шабаш. Невидимые человеческому глазу, их обступали любопытные бесы. Рощу наполнила атмосфера ожидания. Этой ночью они надеялись отыскать знак, который поможет определить самую могущественную колдунью среди них. Каждая ведьма представила свои знания и мастерство в сотворении зелий. От котла валил дым. Традиционно, на шабашах было принято варить зелья именно в большом чугунном котле, поставленном на огонь. Небо, покрытое сонной листвой, наблюдало за захватывающим зрелищем. Когда луна достигла зенита, Ковен погрузился в глубокую тишину. Только отголоски отдалённого волчьего воя беспокоили тёмную чащу. Ведьмы собрались вокруг костра, в который было вылито наполнявшее котёл варево. На миг затухнув, костёр вдруг заревел с новой силой. Ведьмы закрыли глаза и в унисон зашептали, сосредоточив свою пульсирующую энергию подле огня. Без ведома колдуний к священной роще приблизилась одинокая волчья фигура с красной пометкой на лбу. Это была аннатовая краска — традиционная метка индейцев, защищающая от злых чар и несчастий. Крупный буро-рыжий волк безмолвно притаился в кустах, его яркие золотые глаза светились в ночи и внимательно наблюдали за шабашем. Бесы могли бы доложить ведьмам о его присутствии, но почему-то не стали этого делать. Для них так было даже интереснее. Напряжение в роще стало ощутимым, поскольку ведьмы ждали знака. Внезапно лунный блеск усилился, бросив потусторонний свет на одинокую молодую ведьму. Духи сказали своё слово — была избрана самая могущественная ведьма среди всех ныне живущих. Гвинерва Берк осторожно приоткрыла глаза, стараясь не разорвать магическую связь и не спугнуть энергию, окружившую место шабаша. Её разум навязчиво потеснил разум Бретты. «Я так и знала. Мы должны что-то сделать с этим» — раздалось в мыслях у Бретты чужим голосом. Ещё до начала шабаша, до наступления темноты, они провели обряд ментального объединения, чтобы иметь возможность тайком связываться друг с другом, не подавая никому видимых признаков. Идея принадлежала Гвинерве, поскольку она очень эгоистично опасалась того, что новая избранница лукавого не придётся ей по вкусу. «Быть может, нам всё-таки не стоит перечить голосу самого дьявола?» — ответила ей Бретта. Её губы с сомнением сморщились, но этого никто не увидел, поскольку каждая ведьма находилась в прострации. «Мы не можем допустить этого, Бретта. Он выбрал ту, кто наделён самой мощной силой. Но не ту, кто приведёт Ковен к благу. Подумай о том, какой судьбы ты желаешь всем нам. Морана слишком юна и неопытна, и ей это совершенно не нужно.» — вновь раздался голос Гвинервы. Её слова показались достаточно убедительными. Бретта, скрепя сердце, незаметно подбросила в костёр пучок шалфея, который прятала в потайных карманах своей юбки. Костёр злобно зажевал шалфей, зашипев и заискрившись. Прошло несколько мгновений, прежде чем треск в костре угомонился. и тогда раздался торжественный голос Гвинервы. — Очнитесь ото сна, сёстры! Дух салемских лесов избрал новую властительницу Ковена! Всё также держась за руки, волшебницы лунной рощи синхронно открыли глаза и увидели, как хрупкую фигуру Мораны благоговейно обнимает магический луч света. Морана, заметив на себе блеск древней мудрости, излучающей необыкновенную силу, ошеломлённо вздохнула. И прежде, чем ведьмы, по общему наитию и единому импульсу, пустились в пляс, прославлять новую госпожу Самайн, луч нехотя перебежал на силуэт Гвинервы Берк. — Что это может значить? — воскликнула одна из ведьм. — Похоже, что… — Бретта вновь печально поджала губы, но нашла в себе смелость продолжить. — Дух салемского леса передумал. — Разве может он передумать? — послышалось с сомнением. — Что, если он избрал сразу двух? — спросил кто-то. — Это была ошибка, — убеждённо заявила Морана и покачала головой. — Я не могла бы сгодиться на роль жрицы. Гвинерва готова к этому гораздо больше. — Что, если мы встали не по канонам пентаграммы? Нечего было путать Тёмного Владыку! Нечего было пьянствовать с полудня! Мы запутали его. Но он всё равно нашёл сильнейшую… — заругалась вдруг одна из ведьм. Её слова показались остальным вполне логичными… Если кто-то встал не там, где должен был, чистота обряда могла пострадать. На несколько мгновений таинство ведьм погрузилось в задумчивую тишину… Луч света теперь обнимал Гвинерву Берк, и похоже, не собирался больше перебирать. — Да будет так! — воскликнула Бретта пламенно, и за ней тут же начали смиренно повторять. — Да будет так! В кустах послышался глухой шелест, но лязг юбилейных голосов и жаркие пляски вокруг костра не позволили ведьмам уловить этого таинственного шума. Вдали раздался вой, в котором буро-рыжий волк с пометкой шамана на лбу расслышал отчётливый зов. Близкие требовали, чтобы он возвратился к семье. Волк почти беззвучно заскулил, отягощённо поджал уши и неторопливой трусцой побрёл прочь. Он увидел всё, что должен был, и более его ничто не подстёгивало подсматривать за шабашем.

September, 1692

Вампиры, похитившие Томаса, держали его в глубинах своего подвала, медленно выжидая момента, когда тот очнётся. Они рассчитывали, что это случится в первые несколько дней, но Томас пролежал мёртвым практически неделю. Когда он пришёл в себя, ему пришлось провести взаперти ещё около суток, питая свою жажду, в то время как его человечность стремительно угасала и превращалась в ничто на фоне мучительного голода. Такие длительные пытки были уготованы ему не случайно. Гримальд распорядился, чтобы к назначенному моменту в глазах Томаса не осталось ничего человеческого. Его медленно, но верно истязали, заставляя терпеть муки жажды крови и стонать от убивающей тело боли. Ещё немного, и новорожденный вампир погиб бы от голода. Его демоническая сила, требующая свежей крови, разорвала бы его на части, не отыскав успокоения. Но вот пробил роковой час, и Гримальд де Годсвен со зловещей ухмылкой на губах приказал вывести Томаса наверх, в городскую церковь, под которой они прятали его всё это время. Хотя Томас всё ещё был скован цепями, его переполняла смесь страха и предвкушения. Он знал, что его должны наконец опоить кровью, и это событие было долгожданным. За прошедшие сутки он совсем лишился прежнего сознания. Его речь стала сухой и бессвязной, а все мысли были наполнены внутренним требованием утолить мучительную жажду. Подвалы церкви некогда были затоплены и заброшены, а потому горожане во главе с Ричардом Скелтоном, бросившие все силы на поиски пропавшего Томаса, не догадались заглянуть туда. Гримальд считал сию ситуацию достаточно ироничной: каждый день минувшей недели Ричард Скелтон проводил в слепых молитвах Господу, не догадываясь, что его пропавший сын находится так близко. Прямо под его ногами, под полом, на котором он стоит, умоляя Бога помочь ему отыскать своего единственного наследника. Раннее утро едва заметно осветило пасмурное небо. К осени солнце стало совсем редким, да и время было слишком раннее, чтобы свет окончательно выгнал ночь с синего небосвода. Из глубин узких улиц доносились первые звуки повседневной рутины; горожане начинали просыпаться и готовиться к новому дню. Преподобный оказался в числе тех, кто вставал раньше петухов, и сейчас он должен был направляться в церковь, чтобы подготовиться к утренней службе. — Так Вы опасаетесь, будто ведьмы способны уничтожить целый мир? — со смесью любопытства и иронии выспрашивал Ноэль, чинно вышагивая по площади в компании Ричарда Скелтона, идущего к церкви. — Быть может, Вам это слышится как сумасшествие, — усмехнулся преподобный Скелтон, поправляя полы своей скромной мантии. — Ваше право не доверять, мистер Кавелье. Но ежели Вы приехали положить конец моим деяниям, я спешу Вас огорчить. У Вас будет время убедиться в том, что здесь взаправду властвует чёрная магия. — Я верю Вам, преподобный Скелтон, — бесстрастно поддержал Ноэль. — В прошлом мне приходилось встречаться с ведьмами. Вынужден признать, они чрезвычайно опасны. Ноэль на секунду погрузился в мысли, пропитанные неприятной сатирой. Сейчас от него требовалось поддерживать диалог ровно до тех пор, пока преподобный не окажется на пороге церкви. Но стоит заметить, Ноэль был честен, говоря с ним о ведьмах. Впрочем, будучи противником лжи, он не стал бы выдумывать ярких сказок. Его манера вести беседу была крайне осторожной, и нередко можно было заметить, как он избегает нежелательных моментов. В далёком прошлом ему действительно пришлось пережить очень болезненную встречу с ведьмами. Воспоминания об этом, похоже, странно будоражили его разум. Сейчас всё обстояло иначе. Направляясь в Салем со знанием, что ведьмы вновь возродились на этой земле, вампиры были неприятно встревожены и готовились к новой войне. Но эти ведьмы оказались гораздо слабее, чем ожидалось. Сегодняшние люди потонули в панике, но они даже представить себе не могли, насколько, в сущности, безобидны те ведьмы, которым удавалось держать весь Салем в страхе. Увидев картину событий, как она есть, вампиры сразу поняли, что у них есть все шансы овладеть властью. Всё, чего им бы хотелось — не чувствовать нужды находиться в бегах, не переживать о том, что ведьмы способны положить конец их существованию. Для этого было необходимо возглавить новое общество, навести здесь свои порядки. И теперь, когда они были на пути к триумфу, преподобный Скелтон с его строгими религиозными убеждениями и порядками, по которым жили все горожане, казался незначительным препятствием, которое можно было очень легко обойти. — Я уверен, что пропажа Томаса — их рук дело. Не обманывайтесь, как прочие зеваки, случаем на казни. Энн Хилер приворожила его, вот он и лишился разума. Но Томас бы не стал бежать. Его похитили, это можно сказать наверняка, — мрачно поделился преподобный Скелтон. — Я уже не питаю надежд обнаружить его живым. — Вы полагаете, что Ваш сын мёртв? — переспросил Ноэль сухо, растягивая время, которое требовалось, чтобы добраться до дверей церкви. — Многие утверждают, будто он бежал от правосудия. Я же не сомневаюсь, что он стал жертвой этих сатанинских шлюх, — злобно прорычал Ричард, схватившись за бусы, на которых висел большой церковный крест. — Мне удалось выяснить, что в конце октября они проводят самый кровавый обряд в году. Для него требуются невинные жертвы. И поскольку ведьмы, как правило — женщины, сами по себе существа коварные и склонные к греху… Позвольте, ведь не просто так женщинам в руки не вверяют власть. Многие мужчины склонны говорить, будто женщины глупы как пень и абсолютно беспомощны, но это далеко не так. Им просто не дано признать, что женщины бывают гораздо умнее нас, мужчин, и потому, имея власть, становятся в разы опаснее. — К чему Вы клоните? — впрочем, мысленно согласившись с его точкой зрения, всё же спросил Ноэль. — К тому, что пощады нам не видать. Их выбор может коснуться кого угодно. Но они вздумали мстить мне за то, что я пытаюсь им помешать, и потому отняли у меня единственного сына, — аккурат Ноэлю удалось заметить, как преподобный Скелтон вскипает от злости, беспомощно стараясь угомонить её приливы, чтобы оставаться спокойным. — Но смерть Томаса сделает меня лишь более безжалостным. Его жизнь только начиналась, и лишив его будущего, а меня — сына, они навлекли на себя страшную кару. Клянусь, мистер Кавелье. Ценой собственной жизни я излечу Салем от ведьминских чар. Пускай времени осталось не так уж много, если Вы поможете мне, а не помешаете, то у человечества ещё есть шансы предотвратить страшный обряд, к которому они готовятся. — Вы правы, однако… Разве не Вы готовы были даровать ему смертный приговор? — осторожно напомнил Ноэль, руководствуясь исходом недавней сцены. — Вы полагаете, будто я бы вздёрнул Томаса? — удивлённо уточнил преподобный Скелтон и с укором посмотрел на своего собеседника. — Мистер Кавелье, он молод и глуп, а потому имеет бурный нрав. Разумеется, я был зол, когда он посмел позорить меня перед всем городом… Однако, наказанием его детской шалости было провести сутки в темнице, и на рассвете его должны были выпустить. Я посчитал, что голод, холод и одиночество помогут ему осознать ошибки или хотя бы прочувствовать последствия необдуманных действий. Ежели бы я знал, что под покровом ночи его след простынет… Я желал только уберечь Томаса от чар этой злодейки, которая совсем запудрила его мозг с этой женитьбой, но он всё равно попался в их загребущие руки. — Спору нет, ведьмы — крайне опасные существа, — утвердительно произнёс Ноэль. — Но есть и некто более опасный, чем ведьмы. Вам об этом что-нибудь известно? — Вы имеете в виду самого дьявола? — спросил преподобный, но ответ получить не успел. К тому времени Ричард взялся за связку ключей, висевшую на поясе, и отпёр замок, закрывающий длинную деревянную дверь. Она со скрипом отстала от косяка, и двое мужчин нырнули в тёмное холодное помещение, пропахшее воском. Ричард собирался было приступить к обычным рутинным делам, но три силуэта на том конце зала заставили его замереть на месте и с подозрением прищуриться. — Кто здесь? — голос преподобного Скелтона эхом разлетелся по застеленному мраком залу. Не дождавшись ответа, он осторожно ступил по холодному каменному полу и бросил короткий взгляд на Ноэля, лицо которого не источало никаких эмоций. Стоило преподобному пройти несколько рядов с деревянными лавками, как близ трибуны, с разницей в секунд пять, зажглись три кандила. Поначалу преподобный оказался озадачен мыслью о неестественно быстром силуэте, одолевшем расстояние между подсвечниками с неподвластной человеку скоростью. Но как только глаза Ричарда Скелтона увидели в посветлевшем помещении спутников Ноэля Кавелье, насильственно удерживающих Томаса, он обомлел. — Томми! — первостепенно выронил он из своего рта со смесью скорби и отцовской ласки, которой Томми почти никогда не приходилось видеть. Казалось, в последний раз отец звал его так не меньше пятнадцати лет назад. Ещё будучи ребёнком, он понимал, что отец требует от него серьёзного поведения, поскольку всякий раз, когда тот к нему обращался, его кликали Томасом или хотя бы Томом. Но не Томми. Слабый блеск надежды в глазах сменился гневом. Первая мысль о том, что де Годсвен и фон Лабарр могли бы вызволить Тома из плена ведьм, погибла довольно быстро. Будь они спасителями, а не мучителями, не пробрались бы тайком в запертую на ночь святыню пуританской общины и не удерживали бы его на цепях с обеих сторон. Вновь обретя пропавшего сына, которого мысленно он уже похоронил, Ричард готов был сражаться с теми, кто держал его в плену. Его вид, бледный и измотанный, грязный и неухоженный, говорил Ричарду о многом — первостепенно о том, что Томаса истязали пытками и заставляли страдать. — Доброе утро, преподобный Скелтон, — зловеще ухмыльнулся Гримальд, смакуя имя пастора. — Надеюсь, Вы соскучились по своему сыну? О, я уже предвкушаю трогательное воссоединение! — Томас! — преподобный ринулся к нему, одолевая стройные ряды с лавками, и казалось, его слух совсем не воспринял к сведению речей Гримальда. — Лучше бы Вам стоять на месте, преподобный Скелтон, — угрожающе предупредил Гилберт и грубо дёрнул Томаса на себя, так плотно сжав ладонь на его бледной шее, что он обессиленно захрипел. — Вы ведь не хотите увидеть, как я сверну ему шею? Преподобный послушно замер, увидев, что Томми находится на волоске от смерти. У него не было иного выбора — он хотел бы сейчас же вызволить его, но понимал, что не успеет добраться до противников и одолеть их раньше, чем они причинят вред своему пленнику. — Что вы сделали с ним?! С этого расстояния он мог разглядеть пустые глаза Томаса, который рвано дёрнулся вперёд и утробно застонал, сражаясь с неизвестными внутренними муками. Звон ржавых цепей противным эхом разносился по священному залу, некогда полному божьего благословения. — Ваш сын — столь чудный юноша, — безумно усмехнулся Гримальд, схватив Томаса за подбородок и тем заставив его податься к себе. — Храбрый, умный, недурно образован и воспитан. Он даже почти вёл себя хорошо, пока находился у нас. Я считаю, он достоин чести преумножить свои лучшие качества и запечатлеть их в чертогах вечности. — О чём Вы говорите? Отпустите моего сына, — Ричард смело сделал наступательный шаг вперёд, но далее почему-то не двинулся. — Скажите, что вам нужно взамен на его жизнь? Чего Вы хотите? Не просто так ведь всё это лицедейство. — Не беспокойтесь, преподобный Скелтон. Томасу ничто не угрожает. И мы, конечно же, отпустим его, — затянул Гримальд омерзительно вольготным тоном, элегантно зацепив пальцами на вид очень крепкие цепи, которыми был скован Том. Он ощутил своё видимое господство над ситуацией, над тем, кто управлял этим городом, и такое господство, видно, очень ему льстило. Он наслаждался этим моментом, не желая упускать ни единой возможности похвалиться и помучить заложников ситуации. — Плата за это будет совершенно небольшая, даже символическая. Нам нужно лишь несколько капель Вашей крови, преподобный Скелтон. — Моей крови?! — воскликнул Ричард ошеломлённо, смешавшись от безумия этой просьбы. — Что за дьявольщина! Он хотел потратить ещё несколько мгновений на попытку осознать, в чём заключается польза такой жертвы. И вмиг до него дошло, что эти существа, похоже, были заодно с ведьмами. Томас в очередной раз предпринял попытку вырваться и оказался схвачен Гилбертом фон Лабарром, который грубо заткнул ему рот своей массивной ладонью. Том брыкался в его руках как бабочка, запертая в банке, и это жестокое зрелище заставляло отцовское сердце Ричарда обливаться кровью. Он не знал, что нужно этим бездушным созданиям, но глядя на то, как они самозабвенно измываются над своим измученным пленником, Ричард не хотел ждать, пока они навредят ему ещё больше. — Вашей крови, — повторил Гримальд звеняще. — Ноэль, одолжишь преподобному Скелтону кинжал? Преподобный Скелтон резко обернулся на Ноэля, о присутствии которого совсем позабыл. Увидев в его руке протянутый кинжал, Ричард враждебно зашипел. — Разумеется, и Вы с ними заодно. Вашей целью было заманить меня сюда, так ведь? Ноэль не стал ничего ему отвечать. Он посчитал, что это будет лишним. Холодный, отстранённый и невозмутимый, он упорно молчал, держал в протянутой руке точёное лезвие и выжидающе смотрел на Скелтона. Под гнётом отчаявшегося сознания, рука его потянулась навстречу предложенному кинжалу, оставив идею спорить и выявлять предателя. — Хотели мою голову… — сказал Ричард мрачно. — Сказали бы и раньше. Если я сдамся Вам… Вы отпустите его? — Отпустим, — пообещал Ноэль хладнокровно. — Ваша голова нам ни к чему. Нужна только кровь. — Нет! — оглушительно раздалось вдруг в тот момент, когда преподобный Скелтон готов был взяться за ручку ножа. Голос Томаса заставил Ричарда молниеносно обернуться и увидеть его, измождённого, с дикими от страха глазами. Гилберт старался помешать ему говорить, однако, несколько мгновений Томасу удавалось увернуться, и за это время он успел быстро и скомкано, но сообщить отцу что-то важное. — Они превратили меня в монстра! Во мне отныне дьявол, и мне больше нет спасения, кроме смерти! Это ловушка, отец. Не жертвуй собой, уходи!.. — Томас будто желал сказать что-то ещё, но Гилберт вновь заткнул его рот, подавляя всякие попытки неповиноваться. — Монстр? О чём ты говоришь, Томас?! — Ричард, охваченный племенем гнева, одёрнул руку от ножа и посмотрел на Ноэля. — Что здесь происходит?! — Я имел в виду не дьявола. — заговорил Ноэль, вдруг отвечая на вопрос, оставленный возле дверей церкви. Ошарашенный, Ричард вмиг растерялся, и одной лишь секунды его смятения хватило, чтобы Ноэль ловко вцепился в него со спины и поднёс к его шее острое лезвие. Он точно знал, что должен был делать, когда Томас стал угрозой для их плана. — Вы были близки, преподобный Скелтон, — процедил Ноэль в его ухо совершенно бесцветно, без всякого упоения, с которым над несчастными жертвами, попавшими в ловушку, глумились Гримальд и Гилберт. Ноэль не наслаждался этим, он просто делал то, что ему было велено. — Здесь, в плотском мире, мы представляем его интересы. Точно также, как и ведьмы. — Нечестивые чудовища! — зарычал Ричард, отчаянно пытаясь выпутаться из прочной как сама смерть хватки. — Мы предпочитаем звать себя вампирами, — приторно ухмыльнулся Гримальд и вновь схватил Томаса за подбородок, чтобы посмотреть в его подавленные страхом глаза. — Запомни, Томас. Мы предпочитаем звать себя вампирами. — Я не желаю этого делать, — решительно возразил Томас, подтапливаемый своей голодной ненавистью. — Я ни за что не стану одним из вас, не подчинюсь вам и не буду с вами заодно! — Не станешь одним из нас? — Гримальд раскатисто засмеялся, похоже, сильно оскорбившись. — Какова жалость! Ты уже один нас, дорогуша. И будешь вынужден с этим примириться, желаешь того или нет. Я даже готов помочь тебе, Томас. Сопротивление Томаса умудрилось одновременно и позабавить, и разозлить де Годсвена, что стало видно по его яростным глазам и кривой, дрожащей усмешке. Он чувствовал, что долгожданное шоу вот-вот наступит, а потому удержал ладонь в паре мгновений от того, чтобы ударить Томаса по лицу за неповиновение. — Ноэль! — суровый и неожиданно серьёзный, окликнул Гримальд. — Пора бы показать бедному Томми, что он не в силах отрицать, кто он теперь есть. — Я вижу, Вы бесконечно любите Томаса, — почти беззвучно заговорил Ноэль, направляя свои благочестивые речи в ухо Ричарда. — Обещаю, преподобный Скелтон, после того, как Вас не станет, я позабочусь о нём как должно, и никогда не оставлю его одного. — Сгинь, дьявольское отродье… — прошептал Ричард Скелтон, постепенно ослабевающий от своих бесполезных попыток противиться. Он счёл слова Ноэля высокомерными. Ему и представить было дурно, чтобы у Томаса появился новый отец, да ещё и какой… Тот, чья душа отписана дьяволу. — Я понимаю Вашу злость, — спокойно ответил Ноэль, не отреагировав на грязные оскорбления в свой адрес. — Мы всегда злимся, когда не можем повлиять на обстоятельства. Единственное, что Вам остаётся — достойно принять эту жертву во имя Томаса. Сейчас он умирает от первородного голода, и, поверьте, он навсегда останется благодарен Вам, если Вы позволите ему спастись. Разумеется, эти слова Ричард Скелтон тоже воспринял как наглую издёвку. Разве проклятье крови можно было назвать спасением? Томас сам только и говорил о том, что ищет погибели, лишь бы не остаться тем, кого из него сделали. Но правда была в том, что ни у Ричарда, ни у Томаса действительно не было никакой возможности изменить что-либо. Ричард был заперт в церкви с четырьмя вампирами, один из которых являлся его сыном. И никто не мог прийти ему на помощь. Он не ведал, как ему достигнуть равновесия со своим разумом, зная, что его род осквернили настоящие демоны. Что Томас оказался совсем один, беспомощный, и попался в крепкие когти кровожадного порождения ночи. Глядя на Томаса, который, после всего, что ему пришлось вытерпеть, всё ещё оставался тем самым чистым, послушным природы Господа Томми, Ричард не мог испытывать к нему отвращения. Только любовь и глубокое сожаление с примесью чувства вины. Они так и не объяснились друг другу. Так и не достигли мира, не смогли вернуть потерянную семейную связь, которая начала стремительно угасать после того, как привезённая на торговом судне чума забрала жизни матери и младшей сестры Томаса. Ричард так и не смог донести до него, что казнью Энн Хилер лишь желал позаботиться о нём, оградить его от опасности, которая всё равно его настигла. Если бы только Ричард знал. Если бы только мог предвидеть такой исход… Он подумал, что ни за что не позволил бы Томасу оставаться в этом гниющем месте. Он давным давно отослал бы его прочь из Салема, куда-нибудь в Джорджию или в Вирджинию, а того лучше — в Европу. Всё, лишь бы Томми никогда не знал этого ужаса, лишь бы худшими его юными воспоминаниями остались вспышки малярии и чумы. Ричард эгоистично жаждал, чтобы его наследник оставался подле него. Чтобы впитывал в себя непоколебимую веру и строгую приверженность религиозным принципам. Чтобы каждое воскресенье наблюдал за тем, как Ричард утешает ищущих духовного руководства горожан, собравшихся возле крепких стен церкви, и становился таким же. Голос Ричарда гремел, неся в себе бремя убеждения, когда он говорил о грехе, покаянии и спасении. Пуритане всегда внимательно слушали, а он чувствовал стук их сердец, требующих духовного очищения. Преподобный Скелтон был призван следить за тем, чтобы община жила в соответствии с доктриной, несущей в массы дисциплину, самообладание и трудолюбие. Церковь служила ядром общественной жизни любого народа и везде была едина. Однако, Ричард, невзирая на это, продолжал беспокоиться, что Томас, оказавшись без строгого, но благочестивого отцовского контроля, отобьётся от привитых с детства принципов своей веры. По юной глупости с головой окунётся в греховные развлечения. Начнёт пьянствовать, играть в карты, посещать публичные дома — всё это сломило бы его чистый дух, поссорило бы его с Богом. Молодому поколению всегда было свойственно бросать вызов прочным устоям и традициям, добиваться большей свободы выражения мнений и меньшего порицания духовной распущенности. Редкий ропот инакомыслия не мог бы повредить целому обществу, но отдельному человеку, в чьей голове он зазвучал — да. И Ричард страшно боялся, что этим человеком станет Томас, потому отвергал всякие мысли о том, чтобы отправить его подальше от этого страшного города, потонувшего в отчаянии и страхе. Ричард хотел стать для сына маяком света в мире, окутанном тьмой. Он был уверен, что сияния его веры, огранённой суровой строгостью, хватит, чтобы Томаса не затащило во мрак. Было слишком поздно. Теперь можно было лишь смотреть на то, как Томми отчаянно борется со своей новообретённой чудовищной природой, и жалеть об упущенных возможностях. Думать о том, что всяко лучше бы Томас забывался дешёвым пойлом и жрицами любви, чем находился сейчас здесь, прикованный к цепям порождениями зловещей ночи. Шея Ричарда приняла короткий надрез, сделанный ровно по вене. Тонкая струя крови спустилась под строгие чёрные одежды. Казалось, будто ничего критического не произошло. Однако, секунды смиренно тикали, приближая момент, когда плотина рухнет под разрушительным давлением. — Ну вот… Это ведь было несложно. Сейчас мы его отпустим… Мы же не изверги какие-нибудь. — Гримальд почти пропел это соловьём, дав Гилберту знак освободить Томаса из цепей. — А своё слово мы держим, — радостно поддакивал Гилберт. — Это дело чести… Обострённые до предела, чувства новообращённого вампира с расстояния улавливали тонкий аромат свежей горячей крови, и его истерзанное от долгих пыток тело вдруг переполнилось нечеловеческой силой, которая поглотила его разум, стремясь утолить зов естественной потребности. Томас шипел и извивался, будто старался изгнать из себя нечистую силу. Это зрелище заставило Ричарда Скелтона испытать смесь ужаса, страха и родительской боли. Он видел, что Томас борется не со сковывающими его цепями, а со своей тёмной стороной. Он изо всех сил старался уничтожить в себе дикого хищника, которым руководили безжалостные инстинкты. Старался сделать всё возможное, чтобы против воли не навредить своему отцу. Гилберт нарочито неторопливо разыскивал по карманам изысканного костюма ключи, чтобы освободить Томаса от оков. Он прекрасно знал, что это не требовалось, и с большим удовольствием смаковал ожидание давно предрешённого момента. Сила человека, глубоко верующего в Бога, способна была одолеть многие невзгоды и оградить душу от многих опасностей. Справиться с грехом, имея крепкий внутренний стержень — это посильная задача. Но справиться с грехом, когда он пробрался в тело и разграбил святыню светлого сознания, сожранного паразитирующей сущностью… Томас больше не был человеком, а его тело теперь не являлось храмом. Зато преподобный Скелтон, раненый и сломленный морально, продолжал находиться на берегу, который был покинут Томасом. Сперва Ричард Скелтон обомлел, замер как стекло, вынужденный наблюдать за Томасом, которого выворачивало наизнанку. Затем он, поражённый увиденным, подсознательно начал нашёптывать молитву. Слово божие — последнее оружие, которое осталось у мужчины, чья вскрытая глотка стала приманкой для новорожденного чудовища. — О источник всех благ, уничтожь во мне всякое горделивое помышление… Разбей гордость в осколки и развей по ветрам, — начал Ричард хлипко и неуверенно, когда сзади вдруг послышалось едва уловимое утробное мычание… Сила молитвы была невелика. Но Ноэль Кавелье, удерживающий преподобного Скелтона сзади, оказался уязвлён словом, прославляющим Господа. Его руки крепче сжались на теле Ричарда Скелтона, но тот, осознав, что ещё может воспротивиться, стал говорить громче, сильнее, разборчивее. — Убери налипшие остатки самоправедности, посели во мне истинное смирение духа, уничижи меня так, чтобы я возгнушался собой и себя презрел… Ноэль Кавелье затрясся, противясь словам преподобного. В нём пробудился демон, которого истязали святые слова, произнесённые в святом доме. Самая обыденная повседневная молитва, направленная на укрепление святости человеческого духа, принесла ему адскую боль. Гримальд де Годсвен съёжился, заткнув уши, и с алыми от гнева глазами беспомощно заверещал: «Безобразие! Безобразие! Безобразие!». Гилберт зашипел, задёргался. Слово пастора в городе, где вера в Бога имеет огромное могущество, в освящённом зале церкви, обездвижило вампиров и повергло их в дьявольские муки. — …Отверзи во мне ключ покаянных слёз, сокруши меня и затем исцели! Тогда моё сердце станет достойным жилищем для моего Бога, тогда… Голос Ричарда, вопреки угасанию его жизненной силы, разрастался всё пуще и приближался к проклятым душам Гримальда и Гилберта. Рана в шее Ричарда Скелтона была ничтожной, клинок не задел артерии, лишь взбухшую венку, из которой кровь вытекала мучительно медленно. Гримальд де Годсвен желал, чтобы Ричард Скелтон страдал как можно дольше. Чтобы этот момент, когда Томас беспомощно одолевает себя, гремя цепями на все залы церкви, растянулся навечно. Но, когда Ричард Скелтон начал бороться с планом вампиров, разрушать его, всё пошло кувырком. — Во имя того, чтобы ты заткнулся! — Ноэль, точно обожжённый, резко и почти бессознательно полоснул преподобного Скелтона ножом. Яркий красный фонтан брызнул из шеи, брызнул по полу, и чудодейственная молитва тут же сменилась беспомощным хрипом человека, захлёбывающегося собственной кровью. Принято считать первой жертвой вампира того человека, чьё тело он иссушил от крови. Но истинная первая жертва вампира — тот человек, который умирает в нём самом. Пожалуй, для Томаса это была самая тяжёлая схватка с самым упорным сопротивлением. Пока он сражался, рана в теле его отца продолжала кровоточить, распуская по залам осквернённой церкви ясный дразнящий аромат крови, который всё сильнее подпитывал и обострял жажду Томаса. Голод нарастал с неизмеримой силой и оказался слишком велик, что помогло внутреннему монстру всё-таки подавить мятеж человеческого разума. Спустя несколько мучительных мгновений, сопротивление Томаса рухнуло под его тяжестью. У него не было ни единого шанса победить самого себя в этой кровожадной схватке. И когда вампир наконец одержал верх над обессилевшим человеком, когда ясные медовые глаза Томаса налились кровью, он бессознательно бросился вперёд, с легкостью разрывая прочные звенья цепей. Разрушительная сила только что родившегося вампира была способна безжалостно уничтожить любые преграды на пути к утолению жажды, стоило только этой силе выбраться на волю. Во взгляде Томаса больше не было самого Томаса. Ни слабости, ни боли, ни опустошения и отчаяния. Кажется, будто сейчас он вовсе не видел, что было у него перед глазами, его тело безвольной куклой следовало зовам инстинктов. Ноэль, едва успев, инертно отступил, когда руки Томаса грубо рванули тело преподобного Скелтона на себя. По залу разлетелся неуместный злорадный смех Гримальда де Годсвена, торжествующего, что молитва не уберегла преподобного от уготованной ему участи. Что молитва так и не смогла навредить вампирам, хотя уже готова была поглотить их проклятые души без остатка. Томас жадно пристал губами к ране в шее Ричарда Скелтона и повалил его тело на пол своим нечеловеческим напором. Острые клыки вонзились в его плоть, окрашиваясь в красный. Залы церкви услышали крики страданий и боли. — Тогда… Отец… Сотворит… Во мне… Обитель… Аргх! Задыхаясь и захлёбываясь в собственной крови, с трудом одолевая безумство, в которое хотелось впасть от боли, Ричард Скелтон осознавал, что эта война проиграна. Осознавал, что чудовище, поселившееся в теле его сына, разрывает его заживо, беспощадно опустошает. Горячий вкус крови наполнил рот Томаса как горько-сладкое напоминание о жизни, которую он когда-то знал. Его окутала глубокая тьма, вытолкнувшая из души всё святое. Единственная городская церковь, непоколебимый символ общественной праведности и веры в свет, побеждающий грех любой силы, превратилась в колыбель для исчадия ада. Ноэль выглядел отстранённым, но не отводил взгляда от насыщающего своё внутреннее чудовище Томаса. Гримальд и Гилберт открыто получали удовольствие от наблюдения за этой сценой. Им нравилось смотреть, как ещё совсем недавно непокорный Томми жадно глотал кровь, чавкая и причмокивая, безжалостно сжимая в тиски ослабевающее тело своего отца, который не переставал затмевать святость пропитанных молитвами помещений своими криками. Одичавший и ненасытный, Томас не оставил в глазах отца ни капли жизни. И когда его тело, бездыханное, осталось совсем без крови, Томас бессознательно отпихнул его в сторону как нечто, утратившее всякий смысл. Его жажда была непримирима. Измазывая руки в запачкавшей пол крови, Томас жадно облизывал пальцы, желая только того, чтобы голод наконец-то отступил. Казалось, он готов был вылизать пол языком, не ведая, что творит, лишь бы это проклятие перестало пожирать его душу. — Ноэль, — строго окликнул Гримальд, с трудом оторвавшись от радующего глаз зрелища. — Твоё дитя не насытилось. Тебе стоит позаботиться о том, чтобы это исправить. Предоставь ему другой сосуд с кровью. Ежели понадобится, то два или три. Плевать, кто это будет, но, когда Томас закончит завтракать, уведи его и прибери здесь. Пока Гримальд распоряжался о воплощении намеченных планов, Томас, всё ещё голодный, но понемногу приходил в себя и начинал осознавать силу ужасного поступка, который сотворил. Когда цвет его глаз потерял кровавый оттенок, он схватил бездыханного отца за руку, понадеявшись услышать его пульс и поверить, что не всё потеряно, но только убедился в обратном. Слёзы покатились по лицу, когда мозг осилил необратимость случившегося. — Нет… — прошептал Томас в отчаянии. — Я не мог… Не мог этого сделать… — Не стыдись себя, Томми, — издевательски протянул Гримальд над самым его ухом, украшая лицо безумной улыбкой победителя. — Ты поступил правильно. Ты был зол на отца, не так ли? Этот старый ублюдок заслужил такую смерть. Ох, а ведь он не ошибся, когда обвинил твою подружку в ведьмовстве. Энн Хилер действительно была ведьмой. Но всё сложилось так, как и должно было. Ведь ты теперь один из нас, а мы с ведьмами заодно. Томас промолчал. Он лишь повесил голову, чувствуя горький привкус крови на губах. Он начал осознавать… Всё это время ведьмы не были выдумкой, а его отец не был выжившим из ума деспотом, беспочвенно вешающим бедных женщин, которые тоже, вопреки старым убеждениям Томаса, не были невинными. Собственными руками Томас уничтожил процветавшее благое дело отца и его бесстрашную душу. Вот, что нужно было вампирам. Заключившие союз с ведьмами, они намеревались устранить рычаги сопротивления со стороны людей и подавить их общество в войне церкви и нечисти. А Томас, сам того не ведая, помог им и сделал победу человечества над нечистью невозможной. Устранил того, кто мог ещё всё исправить и заставить этих тварей подавить свои злодеяния, отойдя во тьму. Убил единственного, кто действительно желал отгородить его от злых дел. Единственного, чья паства была столь искренна, что могла сломить силу дьявола. — Ты был рождён, чтобы стать убийцей, — надавил Гримальд, безжалостно терзая без того раненную душу Томаса. — Не отвергай свою сущность, не мучайся миражами, представляя себя светлым человеком. Тебе станет легко рушить чужие жизни, поли ты признаешь, что весь от головы до пят — кровожадное чудовище. Вампир. В этот момент сердце Томаса вдребезги разбилось. Отступая, слепое наваждение оставляло его лицом к лицу с призрачной реальностью нового существования. При тоскливом взгляде на обескровленный труп родного отца, он понял, что отныне и навсегда теперь привязан к миру нежити, ставший пленником собственной жажды крови. Там, в тени этого мира, он будет бороться со своим бессмертием, вечно преследуемый вкусом крови отца на губах. Вся его семья, включая него самого, мертва. И его родные, должно быть, воссоединились в лучшем мире, а он навсегда оторван от них, ставший пустым местом для Господа.

Nowadays

Этой беспокойной ночью Гейдж посетил могилу отца, чтобы возложить к ней букет полевых цветов и обдумать все минувшие события. Точно тень исчезнув с общего праздника, затянувшегося после казни, он ушёл в поле собирать сонные цветы. Закрывшиеся бутоны выглядели особенно тоскливо, но Гейдж всё равно положил собранный букет к подножию памятника.

«Ричард Харви Скелтон

1641-1692

Салем навеки благодарен Вам за веру и доблесть, и пусть Господь вознаградит Вашу светлую душу в лучшем мире»

— Ты всегда говорил, что любой грешник способен искупить свою вину перед Господом, — Гейдж задумчиво склонился к безликому памятнику, зная, что где-то там, под землёй, дремлет скелет последнего члена его семьи. — Я не смею просить для себя прощения и по-прежнему стесняюсь смотреть в лица иконам. Но Элоиза никогда в своей жизни не бывала так жестока, как бывал я. Даже под сатанинским началом она была близка с ангелами и не боялась ходить в церковь по воскресеньям. Быть может, она заслужила, чтобы наверху ей простили её злую природу, которой она никогда не давала поблажек? Гейдж тихо вздохнул и опустился на холодную траву, прижавшись спиной к стволу величественной чёрной вишни, плодами которой обожали лакомиться черноклювые вороны. Его мучила тоска. После того, что произошло с Элоизой, он не мог угомонить в себе болезненных воспоминаний. Его руки вновь оказались испачканы в невинной крови, потому что того желал Гримальд де Годсвен. Снова и снова он наказывал Гейджа за то, что тот смел ценить что-нибудь человеческое. Отнимал у него всё, чем он мог быть рад. Верно, Гримальд де Годсвен поступал так со всяким, на кого ронял свой злобный глаз. Ему нравилось наблюдать за тем, как кто-то теряет нечто важное. В тот момент Гейдж оказался жертвой обстоятельств, но с того самого дня и по сегодняшний день ему казалось, будто он мог сделать больше, чем сделал. Будто у него была возможность не подчиниться своей тёмной природе и изменить ход неминуемых событий. А может, всё обернулось бы иначе, если бы он повёл себя более взросло и обдуманно в тот самый момент, когда решился прервать казнь Энн Хилер и окропить эшафот кровью отца? Да, тогда он видел её, эту кровь, совсем иначе. Непримиримый и обиженный, он изнемогал от своего подросткового бунтарства, не ведая, какие последствия будут у его ошибок. Он считал, будто намного умнее всех взрослых и опытных людей. Будто видел и понимает в жизни гораздо больше них. Почему он был так слеп? Почему подвергся инакомыслию и не поверил своему отцу? Прибывшие в Салем, вампиры сразу наметили план действий, который состоял в захвате основной власти — церкви и суда. Именно проповедник божий диктовал простым людям, как они должны жить, чтобы показывать Богу свою преданность. Подвинуть судью Уильяма Хаторна после всего этого не составило никакого труда. И вот весь город оказался под сапогом вампиров, которые желали возвратить себе свои земли. Преподобный Ричард Скелтон был самым первым авторитетом, люди были послушны его речей и беспрецедентно следовали за ним. Так уж сложилось, что Гейдж уродился его наследником. Но додумались бы вампиры использовать его в своих целях, если бы не его собственное поведение?.. Околдованный ведьмами, лекарь констатировал Ричарду Скелтону естественную смерть. С его телом дали проститься в закрытом гробу — так что никто не мог опровергнуть этого. И после почётных похорон его место занял Томас. Вампиры считали это удачным ходом, поскольку Томас был хорошо знаком жителям Салема, они принимали его за своего, узнавали в нём дух покойного отца и готовы были следовать за ним. Стоя на плахе с обрубленной петлёй в руке, Томми вещал в толпу, что ведьм не существует. На каждой воскресной службе старательно убеждал пуритан в том, что они не должны быть помешаны на вымышленных оккультных сущностях. Всецело пользовался их слепой верой и авторитетной должностью пастора, чтобы вживить людям в головы то, что хотело видеть в них сообщество ведьм и вампиров. И ведь Томас Уильямс правда слепо верил в то, чем просвещал людей. Верил, что ведьмы выдуманы, а все жизненные трудности случайны и не имеют отношения к магии. Всё было бы гармонично, если бы только Томас Уильямс не погиб прежде, чем его назначили новым служителем пуританской церкви. Перед жителями Салема тогда уже стоял не Томас, а Гейдж. Дитя дьявола, держащее на изуродованном грехом лице маску ребёнка, поцелованного Богом. Его использовали как оружие, и каждый выстрел из этого оружия был сделан на поражение. Гейдж оказался неогранённым бриллиантом для тех, кто мог обуздать его дикую жажду, бурный характер и неположенную вампирам эмоциональность. Обратить кого-то в себе подобного для вампира было всё равно, что для смертного человека родить ребёнка, и Ноэль действительно стал отцом. С Гейджем ему приходилось неприлично туго. Ни Гримальд, обративший Ноэля, ни Гилберт, позднее обративший Фореста, никогда не имели со своими приемниками таких крупных проблем, какие Ноэль имел с Гейджем. Он неистово противился своей сущности, и притом поразительно часто оказывался подавлен ею. Гейджа всюду преследовало неукротимое чувство голода, которое превращало его в зверя. Грязные убийства, кровавые озёра и неоправданные риски. Стоило только оставить Гейджа без присмотра, как его приходилось разыскивать по кровавым следам. И Ноэль порой находил его с вырванным из груди жертвы человеческим сердцем, в слезах и в отчаянии. Его искренне изумляло то, как Гейдж наивно сочувствует тем, кого без надобности жестоко убил. Искренне изумляли нескончаемые муки совести, которые было невозможно заглушить. Молодые вампиры очень часто плохо справлялись с контролем своей новообретённой природы. Организм перестраивался, а вместе с ним менялись не только физиологические потребности, но и восприятие себя. Кто-то, как Гейдж, чисто физически не мог управиться со своей бешеной силой. Кто-то, как Форест, спешил слишком сильно гордиться своим превосходством и потому считал себя более важным, чем есть. Но, так или иначе, с возрастом всякий вампир привыкает к своему внутреннему демону и учится гармонично сочетать его с внутренним человеком. Всякий вампир, который заслуживает дожить до момента взросления и осознанности. Если бы Гейдж получил свою тёмную сущность сегодня, в нынешнем обществе, он бы очень скоро попрощался со своей головой и сгорел в ясном пламени. В те годы его спасли преимущественно ныне канувшие в лету устои. Америка сильно страдала на этапе своего формирования, колониальные периоды были окрашены в чёрный цвет скорби неизвестными человечеству болезнями, гнетущим грузом рабства и постоянными межгосударственными склоками, вызывающими экономические упадки и нескончаемые делёжки территорий. Люди умирали как мухи, многие страшные преступления не замечались на фоне нетерпимости общества к менее важным вещам. Это была борьба за выживание, где каждый был сам за себя, но даже в таких условиях Ноэль не единожды слышал, что Гейдж приносит слишком много проблем и должен компенсировать это. Усложняло задачу Ноэля и то, что сам Гейдж никак не способствовал завоеванию милости от старших. Сегодня он больше склонялся к тому, что рад находиться в этом мире и благодарен Ноэлю усилия. Но тогда Гейдж совершенно не берёг себя, и угрозы расправы были для него если не заманчивым предложением, то как минимум вариантом, вполне его устраивающим. Но Ноэль всё же смог совладать со своим проблемным отпрыском и вырастить из него достойного вампира, которого сегодня беспрекословно уважали в Салеме за стойкость, сдержанность и хладнокровие. Со временем и с большими усилиями, но Гейдж научился контролировать свою жажду, охотиться осторожно и находить свою меру, в которой пресыщение сочеталось с осознанием ценности человеческой жизни. Одомашнивая хищника внутри себя, Гейдж постепенно смирялся с новой реальностью и приспосабливался к ней. Переучивался чтить другие ценности, стараться на другое благо, и эти постулаты помогали ему, пока он изучал нового себя и развивал свои силы. Многое менялось, и если некоторые вещи Гейдж себе простить так и не смог, то он, по крайней мере, смог убедить себя, что заслуживает жизни и не является чем-то, что обязательно должно быть уничтожено. Наряду с проклятиями вечной жизни, он увидел её ощутимые преимущества. Начал ценить свою бесконечную молодость, устойчивость к болезням и ранениям. Научился спокойнее воспринимать чужое старение и чужую смерть. Отпускать что-то или кого-то, покидающего его. Понял, что вампиризм не мешает ему совершать добрые дела. Понял, что он даже даёт ему множество невероятно приятных преимуществ, которые помогают мириться с потерями. Когда он обучился одолевать свою жажду и утолять её без страшных последствий, ему стало заметно, что он может получить всё, о чём безрезультатно грезят многие люди. Выучить несколько языков, получить фундаментальные знания о многих областях науки, перечитать всевозможные книги или даже подарить вечную жизнь кому-то, кто ему особенно дорог. К тому же далеко не все ведьмы мечтали о мировом господстве. И получив свой роковой изъян, Гейдж смог понять и их проклятие, вслед за чем решил, что они, ведьмы, также имеют право на существование. Воспоминания рассказали Гейджу, что ключевым моментом, когда он заинтересовался своими возможностями, стала случайность открыть в себе дар к гипнозу. Постепенно впуская тьму в свою душу, он должен был отпустить прежнее воспитание и смотреть на вещи по-новому. Поэтому в своём таланте он увидел интересную способность управлять людьми. Он много думал о том, связано ли это с его изначальным предназначением, для следования которому его тёмная сущность появилась на свет: было ли какое-то переплетение в открытом таланте к гипнозу с необходимостью регулярно промывать народу мозги от имени церкви. Ответа на этот вопрос Гейдж так и не нашёл, но, казалось, не было никакого предела в развитии вампирических способностей. Пока Гейдж учился правильно понимать и утолять свою жажду, он открыл для себя необычную фишку с воздействиями ядов, которые впрыскивались в кровь жертвы через клыки. Он заметил интересную вещь: процесс утоления жажды и процесс обращения в вампира происходит методом укуса. Но в первом случае вампир высасывает кровь из своей жертвы, впрыскивая парализующий яд. А во втором… Впрыскивает в тело другой яд. То есть рифлёные клыки, подобно китайскому чайнику, могут менять одно вещество на другое. А самое главное — их всё-таки несколько. Эта мысль натолкнула Гейджа на эксперименты, и он обнаружил, что в слюне вампира есть и другие полезные яды. У него сформировались определённые пищевые привычки. Так, он предпочитал пить исключительно кровь девушек, потому что, если его жертвой оказывался мужчина, его поражали неприятные воспоминания, связанные со смертью отца. Вместе с тем Гейдж понимал, что ему в любом случае не нравится слушать крики страдающих людей, чью кровь он пьёт, и замечал, глядя на других вампиров, что это далеко не всегда сопровождает процесс приёма пищи. Как уменьшить страдания своих жертв, он не знал. Первой идеей было совмещать приёмы пищи с актом соития. Гейдж полагал, что может как-то компенсировать боль этих девушек, если пока он будет пить их кровь, они будут получать удовольствие. Это не очень-то помогло. Сегодня он уже по привычке вонзал клыки в шеи девушек, прижимая их, стонущих от удовольствия, лицом к постели, хотя и умел обезболить их иначе. Действительно, Ноэль позволил ему убедиться в своих предположениях: он сообщил, что вампир может всячески влиять на восприятие человеческого тела при помощи этих самых ядов. Он рассказал Гейджу про возможность парализовать добычу, чтобы лишить её сознания на время акта донорства. Таким образом, добыча переставала сопротивляться и после случившегося теряла из памяти фрагмент встречи с вампиром. Однако, Гейджу больше по душе оказалось впрыскивать в организм своей жертве гормоны удовольствия — этому он научился сам. После жертва, так или иначе, забывала о том, что симпатичный молодой человек, забравший её ночью пятницы из клуба, оказался потусторонней нечистью и полакомился её кровью. Зато помнила о восхитительной эйфории, в которой пребывала, находясь с ним в одной постели, и Гейджа это устраивало. Право, ведь библейские демоны-искусители, инкубы, последователи Маммона и Астарота, многие из этих и прочих тварей заманивали людей в свои путы на обещанное удовольствие. Всякая сделка с дьяволом начинается с того, что жертва получает нечто желаемое. И в этом слуги лукавого поразительно честны — они всегда выполняют обещанное, предпочитая не оставаться в долгу. Ему нравилось, что он может использовать свою демоническую сущность, чтобы доставлять кому-то удовольствие. Нравилось, что он способен отплатить за оказанную услугу и дать что-то взамен. Именно поэтому, когда стало так популярно использование донорской крови, Гейдж продолжил отдавать предпочтение свиданиям и охоте в самом непривычном её проявлении. Так уж получилось, что он был единственным в своём роде вампиром, который решил подумать о том, чтобы сделать процесс приятным для отдающей стороны. Он совсем не такой ледяной и жестокий, каким его привычно было видеть чужому взгляду. Его сердце пылало жарче солнца, и в сердце этом никак не выгорали осколки совести за каждый несправедливый поступок, совершенный по долгу крови перед своими создателями. «Жизнь или просто существование?» — постоянно терзался Гейдж, окунаясь в тёмные туманы своего прошлого. Ему было тяжело принимать, что он беспрекословно являлся тем, кого из него сделали. В том Гейдже, который был широко известен и всеми уважался, не было практически ничего из того, что представляло его самого наяву. Это был искусственно возведённый мираж, возведённый не его руками. Ему не хотелось даже казаться таким, каким он выглядел и, возможно, против своей воли являлся. «Но каким я являюсь?» — не мог растолковать Гейдж. Его настолько сильно задавили, настолько изуродовали и перекроили, что он сам себя не знал. Ему привычно было делать то, что сказано, потому что он не знал иной жизни и не знал, как может существовать в этом мире иначе. Как может диктовать свои правила и слушать своё сердце. Да и потом, его сердце давно молчало — слишком часто его заставляли заткнуться.

✝

«Мисс Сибли, надеюсь, Вы ещё не облачены в пижаму и не видите тринадцатый сон. Я хотел бы поговорить с Вами как можно скорее. Если это возможно, дайте мне знать.» — сообщение от Эрина, которое связало мысли Мораны смесью любопытства и неприятного предвкушения. Шабаш был окончен, и она взаправду собиралась отправляться спать. Но затея эта была настолько не воплощена в жизнь, что Морана всё ещё находилась в лесной чаще под открытым ночным небом. «Доброй ночи, мистер Каомханах. Устроит ли Вас поляна у истоков Форест-Ривер?» — напечатала ему Морана и почти моментально получила положительный ответ. Ускользнуть было несложно. Ей всего-то стоило сообщить, что она желает прогуляться, пока ветвей леса не коснулся рассвет. Как любая потомственная ведьма, она знала местные леса хорошо и прекрасно понимала, где находится. Тому покровительствовала и память, позволившая выучить лесистую местность за столько лет, и мистическое чувство интуиции, незримое присутствие высшей силы, которая не позволила бы своему дитя заблудиться. Наверняка, Эрин знал этот лес ничуть не хуже. Наверное, — подумалось Моране, — он ориентировался здесь даже получше неё. Во всяком случае, его ответ означал, что он понял назначенное место встречи. Эрин вышел к ней в непривычном наряде. Прежде они встречались в официальных обстоятельствах, которые требовали от шамана соблюдения общепринятого в человеческом обществе дресс-кода. Сейчас, сегодня, в лесу, в ночь полнолуния, он предстал перед Мораной совсем иным. Накидка из медвежьей шкуры блестела под внимательным взглядом луны, служа своему хозяину символом силы и связи с миром природы. Оголённые участки тела были изрисованы неизвестными Моране символами, которые легли на кожу аннатовой краской. Традиционная шапка из рыжих перьев символизировала духовную связь шамана с богами, а амулеты, висящие на нём браслетами и бусами, только укрепляли этот символизм. У каждого камня на его теле было глубокое священное значение. — Доброй ночи, Морана. — начал Эрин, решив прервать акт бесстыдного разглядывания со стороны юной ведьмы. — Доброй, Эрин, — брякнула Морана почти неосознанно и лишь после окончательно пришла в себя. — Простите мне моё любопытство, я никогда раньше видела, какими оборотни встречают полнолуние. — Не беспокойтесь об этом. Я вижу, Вы тоже сегодня подготовились к торжеству. — осторожно улыбнулся Эрин, в отместку позволив себе изучить глазами одеяния Мораны. На ней было лёгкое воздушное платье из белой ткани. Оно было настолько длинным, что подол запачкался в земле и траве. Эрин на миг вспомнил ненароком увиденное зрелище — когда Морана танцевала на шабаше, она задирала подол юбки руками и оголяла босые ноги, чтобы свободно переставлять ими в танце. Очевидно, воспитание Эрина заставляло его стыдить себя за то, что он на это смотрел, но и отвадить себя от этого ему было сложно. Её шёлковые волосы, в которые был вплетён цветочный венок, тоже заслуживали отдельной похвалы. В лунном блеске она была непозволительно красива, и Эрину нужно было одёрнуть себя, чтобы не погружаться в мысли об этом. Морана ему помогла. — О чём Вы хотели поговорить со мной? — спросила она, тем самым оживив его. — Выборы жрицы были сфальсифицированы. — немного рассеянный, прямо выложил Эрин. Надо сказать, он и до этого не готовил особых речей, но в его задумке было сообщить об этом помягче. — Откуда Вы… — Морана на секунду запнулась, и прежде, чем она озвучила свою мысль, Эрин смог прочесть её в обозлившихся глазах девушки. — Вы следили за шабашем, Эрин? — Как бы то прискорбно ни было, я действительно позволил себе совершить этот бесчестный поступок. — открыто признал Эрин. Он намеревался начать оправдываться, раненый укоризненным взором ведьмы, но сделать этого не успел. — Это возмутительно! — принялась ругаться Морана. — Вы понимаете, что могли всё испортить? Чужое присутствие рушит хрупкий энергетический баланс, который мы создаём вокруг себя с огромным усилием. Быть может, это и есть причина, по которой наша магия дала сбой?! — Нет, мисс Сибли. Причина, по которой ваша магия дала сбой — пучок шалфея, брошенный в ритуальный костёр одной из ведьм. — строго вымолвил Эрин, не желая выслушивать нравоучения от молодой девушки, которая почти годится ему в дочери. — Пучок шалфея?.. — натурально ужаснулась Морана. Шалфей — трава, обладающая сильнейшими магическими способностями. Он всегда использовался в колдовстве с разными целями. Чаще всего значение шалфея в мире колдовства определялось защитой от злых духов, способствованием восстановлению ауры и достижению успехов в любви и финансовой стабильности. Однако, свойства шалфея открывали и много иных возможностей. Всё зависело от того, в каком виде, каким образом и с какими сопутствующими травами использовалось растение. Он был облюбован не только ведьмами, но и шаманами. Однако, если шаманы зачастую использовали благовония шалфея, чтобы войти в состояние транса или обезопасить своё жилище, то среди ведьм это растение чаще использовалось с целью утаить какую-либо правду, запутать чужое сознание, создать удобный для себя мираж. К примеру, именно шалфей ведьмы использовали в ночь забвения, когда объединяли силы шабаша, чтобы наутро жители Салема проснулись, не помня истины. Это был сложный ритуал, на который могло уйти до трёх лунных суток, и именно этой услугой раз в десять-пятнадцать лет пользовались вампиры, одаривая Ковен драгоценностями и деньгами. Морана, разумеется, об этом была осведомлена и могла догадаться, что никто не кинул бы пучок шалфея в ритуальный костёр на шабаше с целью отогнать от огня злых духов, которых, напротив, требовалось к нему привлечь. — Быть может, мне не стоило нарушать ваше единение с магическим началом. Но тогда я бы не смог рассказать Вам, как Гвинерва Берк подглядела за решением духов и велела Бретте Соулик уговорить их изменить своё мнение, — с открытым пренебрежением говорил Эрин. — Если быть точным, я подозреваю, что они общались ментально. Морана, придерживая подол платья одной рукой, присела на корточки и второй рукой подпёрла подбородок. Это выглядело одновременно и очень грубо, и поразительно изящно. Эрин неловко вздохнул, не зная, стоит ли ему оставаться подле неё или лучше будет исчезнуть в тени дремлющих деревьев от греха подальше. Краткий взгляд на небо позволил ему понять, что скоро настанет рассвет. — Мисс Сибли? — хрипло кашлянул Эрин и всё же осмелился опуститься на сырую траву рядом с ней. — Вы ведь понимаете, что это значит? — Что Вы считаете меня дурой, если полагаете, что я могла не понять. — злобно ответила Морана, покуда ею овладел холодный гнев, который не мог не выбраться, когда ей потребовалось с кем-либо заговорить. — Я не считаю Вас дурой, мисс Сибли. Я считаю, что Ваш разум мог провалиться в отрицание при мысли, что Вас предали. — разъяснил Эрин покорно, зазвучав неожиданно нежно. — Как странно, что Вы беспокоитесь обо мне, Эрин, — ядовито усмехнулась Морана, отводя мокрые глаза. — И почему я вообще должна Вам верить… Ему банально стало жаль эту свежую цветущую розу, выращенную в теплице. До сих пор Морана выглядела несколько потерянной, попав в общество оборотней, вампиров и людей. Ей многое было неясно, многое было в новинку. Ведь она никогда не имела того, что помогало молодым людям чувствовать себя стойко в обществе, не было возможности прожить в нём, в этом обществе, своё детство и юность. Безмолвный лес был её возлюбленным, а престарелые гувернантки — лучшими подругами. Теперь, столкнувшись с жизненными трудностями и разочарованиями, она могла впасть в отчаяние, и Эрин знал, что ему бы очень этого не хотелось. Наделённые волчьей силой, оборотни были наделены и волчьими слабостями. Когда его сердце предательски трепыхнулось в их первую встречу, он не смог ответить на её появление ничем, кроме агрессии. Хотя, как и завещала природа, он сразу понял, что именно произошло, в тот момент он даже не успел осознать и прочувствовать свою первую влюблённость. Оборотни влюбляются лишь однажды и живут с этими чувствами всю жизнь. Пожалуй, худшее, что может случиться с оборотнем — неудачная шутка судьбы в виде проявления чувств к тому, с кем построить семью будет невозможно. Эрин всегда знал, что природа полна иронии. Что исключения встречаются слишком часто, чтобы зваться исключениями. Особенно хорошо это было видно в мире, в котором находились сверхъестественные существа — изначально не очень правильные и крайне противоречивые. Запечатление не всегда происходило по принципу взаимности. Не так уж редко приходилось строить семьи на платонической любви или обычной симпатии, приглядывая за объектом своего романтического влечения издали, потому что тот оказался равнодушным или даже точно такой же несчастной любовью запечатлелся на ком-то другом. Но запечатлеться на ведьме — это верх издевательства со стороны высших сил. Один из главных законов общины — чтить традиции и прославлять семейные ценности, что подразумевает за собой обязательную женитьбу и создание потомства. Тем временем, закон договора Крови строго запрещает смешение кровей разных рас. Таким образом, вампиру запрещено обращать ведьму или оборотня, а ведьме запрещено заводить ребёнка от оборотня. Эрин никогда не считал это правило несправедливым. Даже, наоборот, яро поддерживал его. К сорока годам большая часть волков из стаи обзаводилась семьёй и завидным потомством. Если же того не происходило, то это считалось поводом для беспокойства. Эрин всегда жил своим истинным предназначением — потомственной силой шамана, подаренной духами его роду. Собственно, к шаманам, затягивающим с женитьбой, относились с пониманием. И когда кто-нибудь бестактно интересовался, где же его семья, он с гордостью отвечал, что судьба велела ему обручиться с его магией, раз уж до сих пор не даровала ему возлюбленную. Некоторые даже безмолвно считали, что Эрин давно в кого-то влюблён, но предпочитает это скрывать по тем или иным причинам. До недавнего времени это не было правдой. Он не был предвзят к любви, не питал неприятного отчуждения к мысли о том, что рано или поздно испытает это чувство. Но и не стремился поскорее отыскать его. Порой он с интересом смотрел в небо, как бы ища эту заразу-судьбу, и мысленно спрашивал звёздное полотно, почему любовь до сих пор не коснулась его. Но правильнее всего было бы сказать, что Эрин не ставил это на одно из первых по важности мест, прекрасно зная, что момент наступит тогда, когда будет необходимо. Когда же Эрин осознал, что на тридцать седьмом году жизни обнаружил помеченную судьбой вторую половинку в лице молодой ведьмы, его охватили гнев и отчаяние. Ведь он сразу понял, что это станет тяжким бременем, а о семье, построенной на любви, придётся забыть. Союзу с ведьмой не бывать, потомству — тем паче, и у Эрина было лишь два пути — бесчувственный брак ради продолжения рода или обет безбрачия. В культуре оборотней и одно, и второе считалось за проклятье. Пока Эрин размышлял о долге перед своим народом, он смог понять только то, что Морана пленила его. Вопреки тому, что её природа была совершенно полярна его природе. И вопреки тому, что её характер показался Эрину полным изъянов. Когда Эрину выпадала минутка помечтать о своей будущей жене, он всегда представлял сильную воинственную волчицу, которая сумеет укротить собственный нрав мудростью, смирением и желанием создать процветающую семью. На деле всё оказалось совсем иначе. Такой волчицы возле него не было и в помине. Они сразу же не поладили, и его грубость была тому виной. Эти несколько дней, брошенные на размышления, стали пыткой для Эрина, но, когда дело неожиданно закрылось, его настигло осознание того, что более у него не будет ни одной причины находиться рядом. Следом он понял, что не хочет, чтобы их встреча была последней. Находиться подле объекта своей любви для волка было почти физической потребностью. Иначе можно было и загнуться от тоски. Разумеется, он бы не посмел бросить вызов древним запретам, которые существовали гораздо дольше, чем договор Крови, где об этом впервые было сказано официально. Война между древними ведьмами и оборотнями, память о которой сегодня хранили последние, не позволила бы допустить вероятность такого союза, а пункт в договоре Крови, обусловленный тем, что никому не нужны риски непредсказуемых последствий, только укреплял это. Тем не менее, Эрину ничто не мешало пожелать выстроить дружеские отношения с мисс Сибли. Ничего, кроме его хамства и пренебрежения, которыми он одарил Морану в первые дни встречи. Он понимал, что это может быть сложно из-за почвы, которую он заготовил для их общения, но всё же решился рискнуть. Сейчас, по-прежнему не примирившийся с тяжестью своего груза, он едва ли полностью осознавал, как неприлично вмешивается в общество ведьм, приглядывая за ужасно проблемной девочкой. Но ему хотелось бы добиться справедливости для Мораны. Хотелось бы, даже оказавшись отвергнутым, хоть немного подтолкнуть её к пути, на котором она сможет отыскать истину и завоевать своё заслуженное место. — Я думаю, что Вы заслуживаете большего, чем имеете. — вероятно, Эрин слишком долго думал над своим ответом, и Морана его уже не ждала, но он всё же прозвучал. — А я думаю, что Вы зря рассказали мне об этом, — непокорная тому же духу справедливости, что и Эрин, возразила Морана. — Я никогда не желала власти и необъятной силы. Мне не нужно это место, которое у меня забрали, и мне его не жалко. Но теперь я буду мучиться. Если бы не Вы, я была бы гораздо счастливее. — …Вам стоит повзрослеть, мисс Сибли, — обвинённый в её горе, Эрин немного смешался, и ему понадобилось поразмышлять над ответом. — Вы можете не желать той власти, которую у Вас забрали, и дело не в ней. Но Вы должны знать, что были обмануты теми, кого считаете родными. Если бы они не соглали Вам, Вы могли бы сами отречься от титула и передать его Гвинерве Берк. Однако, Вас лишили права выбирать, а это предательство. Если же Вы этого не желаете, если Вам мила мысль всю жизнь прожить чужой куклой, окутанной обманом, то напейтесь и забудьте эту ночь. Я более не стану помогать Вам. Право, моя помощь была непрошенной, и я не должен был этого делать. Напоследок хочу сказать, что тем я желал искупить вину за свою неоправданную грубость и попытки недооценить Вас как колдунью. Всего доброго, мисс Сибли. Если я Вам понадоблюсь, то мой номер у Вас имеется. С этими словами Эрин поднялся и отправился прочь. Морана молча наблюдала за тем, как его крепкая спина, прикрытая медвежьей шкурой, отдаляется. В глубине души ей стало очень горько за то, что она сказала много неправильных слов, но вместе с тем она понимала, что очень желает остаться в одиночестве. «Я благодарна Вам за правду, пусть Вы и открыли её таким неудачным способом. Вы ни в чём не виноваты, но сейчас я очень расстроена и хочу побыть одна» — слова, которые ей было бы выдумать очень сложно, чтобы грамотно ответить ему. Молодая и неопытная, она порой не знала, как выражать свои мысли и чувства, поэтому сейчас могла только с облегчением вздохнуть на то, что он покинул её общество. Кроме того, несмотря на принесённые Эрином извинения, Морана чувствовала, что он совершенно чужая для неё душа, поэтому не могла находиться в его компании, когда на сердце было так дурно. Ей было неясно, с чего он вдруг окутал её этой непрошенной заботой после всех гадостей, что они успели друг другу наговорить. Однако, это натолкнуло её на мысль, что Эрин не особенный. Ей чужой не только он, но и все остальные в этом мире. Она была так слаба в искусстве общения, потому что не практиковала его в достаточном количестве. Осев на холодную землю, Морана поджала ноги к груди и тоскливо обняла их. Ей бы очень хотелось, чтобы рядом с ней был кто-то, кому она сможет доверить свои переживания. Кто-то, кто поможет ей усмирить разрушительный ураган внутри. Теперь она не могла считать Бретту и Гвинерву надёжными покровительницами, к которым можно обратиться с любой душевной мукой. Она чувствовала, что не может навредить себе ещё больше и позволить эмоциям охватить её достаточно для того, чтобы осмелиться высказать им все претензии в лицо. Но мог ли Эрин лгать ей? Он так искусно примерял на своё тело одеяния разных животных. А мог бы он также примерить чужую шкуру себе на душу, притворившись благодетелем, чтобы посеять раздор в Ковене? Ведь, насколько знала Морана, он презирал ведьм и всю их сущность. С самой первой встречи он ясно дал понять, что считает их ошибкой природы, очень сильно портящей общую картину мира. Так что мешало ему наврать про некую Мэри Сибли, бывшую госпожой Самайн, про пучок шалфея, брошенный в костёр? Таким образом он мог бы ублажить своё чувство нелюбви к ведьмам. Как бы чист душой ни был вид оборотней, ничто ограждало его от рождения индивидов, чей разум находился во власти корысти и ненависти. Морана утомлённо вздохнула, обнаружив, что подвергает сомнениям всё, что её окружает. В данной ситуации это было абсолютно нормально, но ей не нравилось ужинать догадками и вымыслами. Ей нужны были факты. Истина, которая холодным мёдом бы помазала её встревоженную душу. Она не поторопилась, бросив Эрину, что ни в какой истине не нуждается. До сих пор это было так. Но теперь, по его вине, Морана была приговорена к этим гадким чувствам неизвестности, неопределённости, туманности. По крайней мере, от того, что всё теперь ей казалось чужим и обманчивым, она чувствовала себя очень плохо. Глядя на сходящую с неба полную луну, Морана думала о том, как бы ей добыть хоть одну ниточку, за которую можно будет зацепиться, чтобы выйти на свет. На луну она смотрела без особой затеи — просто потому, что нужно было куда-нибудь деть свой глубоко погружённый в скитания разума взгляд. Но когда Морана вдруг ненарочно задумалась о луне, одна мысль, показавшаяся совершенно дикой, сильно задержалась в её голове. Следом за ней сами собой начали всплывать строки недавно прочитанного заклинания. Заклинания из той самой книги, которую Моране удалось заполучить чудом. Сегодня, перед тем как отправиться в поместье вампиров на суд, она просматривала страницы книги, сфотографированные на телефон, и почему-то невольно зациклилась на одном конкретном заклинании. То, что заклинание для призыва фамильяра особенно интересовало её и тогда, когда в её руках была книга, и тогда, когда в них же были фотографии её страниц, не было ничего удивительного. Морана очень сильно боялась, что ей не удастся провести этот обряд без помощи подручного беса, и позволила себе помечтать о личном помощнике. Поэтому именно это заклинание она внимательно прочитала не меньше десятка раз. Почему у Мораны Сибли до сих пор не было фамильяра, личного помощника, покорного беса, заключённого в теле животного? Она всегда слышала, что ещё слишком рано. И она никогда прежде не задумывалась, что это не так, но сейчас пришло время усомниться. Теперь ей казалось, будто её нарочно тормозят в попытках развить свои магические способности и ищут для этого любые возможности. Определённого возрастного рубежа, к которому у ведьмы должен был появиться фамильяр, не было. Некоторые юные ведьмочки обретали своих любимцев ещё в подростковом возрасте — тогда, когда мама решала, что время для этого пришло. Ведьмы, получившие силу не при рождении или сироты, — такие, как Морана, — обязаны были получить благословение верховной жрицы. «Изабелл, не возражаешь ли ты, чтобы у меня появился фамильяр?» — мысленно спросила Морана, ища руководства у могилы, и тем самым, по обиде, не признала Гвинерву новой жрицей. — «Думаю, что не возражаешь. Тебе уже очень сильно наплевать, ведь ты мертва». Возможно, Моране стоило поразмышлять над этим подольше, но обряд по призыву фамильяра принято проводить строго при полной луне, которая как раз спускалась к горизонту в преддверии нового дня. А это значило, что у неё осталось не так много времени, чтобы подумать. Испуганная мыслью о том, что придётся провести весь следующий лунный цикл в одиноких скитаниях по эфемерным мирам лжи и злого умысла, Морана приняла решение сделать это прямо сейчас. Сам по себе обряд был до неприличия простым. Требовалось лишь зайти в лесную чащу, где властвуют духи, и прочитать заклинание, придав словам силу несколькими каплями своей крови. Обряд призыва фамильяра строился на принципе умения прислушиваться к своей интуиции и чутью. Ментальная мощь ведьмы — её главное оружие, поэтому, прежде чем послать ведьме помощника из потустороннего мира, высшие силы должны были убедиться, что ведьма обладает должным умом, помогающим ей обуздать свою магию. Морана знала, что при общении с незнакомыми бесами очень легко сойти с ума. Как правило, до заключения контракта бесы не спешат проявлять дружелюбие и откликаются на приглашение ведьмы с целью полакомиться её магической силой. А потому их поведение чаще оказывается враждебным и сулит колдунье большими рисками отдать свой разум на пропитание нечисти. Сейчас для Мораны настал такой момент, когда никакие риски ей были не страшны. Она чувствовала, будто уже потерялась и думала так: что мертво, то умереть не может. Потому она шла по поляне без всякого страха, находясь в поисках места, на которое откликнулась бы её душа. Возможно, это действительно значило, что тот самый момент наступил. Надломившие её события, парадокс, но придали ей ощущение стойкости и храбрости, которые способны были помочь ей пройти тёмную тропинку мира духов. Ведь неспроста именно сегодня, в ночь полной луны, на неё свалились все эти неприятности, и неспроста накануне она практически безупречно заучила это заклинание без особой надобности. — Parate locum rubrum. Ubi sol non lucet, unde dicta non repellat, unde et Gloria Dei non cantatur… — уверенно начала Морана, остановившись возле извилистого берега мелкой речки. Журчание воды в ночной тиши привлекло её, и она поняла, что это произошло неслучайно. Заговор она читала шёпотом, опасаясь, что поздний гость леса может волей судьбы забрести на поляну и разрушить силу заклинания. Её голос гармонировал с шёпотом старых деревьев, окруживших поляну. Демонам не требовалось, чтобы речь ведьмы была громкой — они бы и так услышали её, а вот кому-нибудь чужому стать свидетелем этого было нежелательно. — Et comes et servus auxiliumque viae. Et resuscita me; et retibuam eis… — заклинала Морана, разыскивая глазами что-нибудь, что поможет ей пустить кровь. Ведь она не готовилась к обряду заранее и просто так с собой ножа не носила. Откровенно говоря, её облачение вообще не предполагало, чтобы с собой можно было носить что-нибудь. Кроме её тела с лёгким платьем и цветочных бутонов в волосах, у Мораны ничего с собой не было. Даже телефона, при помощи которого она смогла бы проверить, правильно ли читает заклинание. Его она оставила Бретте, когда они простились. У той была с собой большая холщовая сумка, в которой на шабаш сносились многие травы и отвары. — Ego sum formatam fortis vinculum inter nos… Perche lamentarsi della vita… Опустившись на корточки и вновь вынужденно придержав юбку, она окунула ладонь в ледяную воду и вытащила со дна остроконечный камень, которым отважно порезала свою ладонь. Несколько капель крови тут же упали в воду и унеслись прочь с проворным течением. Её сердце колотилось от предвкушения. — …Daemonium pariunt, et serviunt in aeternum… — с трудом сумела вспомнить Морана. Она сомневалась, что произнесла заклинание правильно, но как только обряд закрепился незначительной кровавой жертвой, воздух потяжелел. Морана почувствовала, что бесы учуяли её плоть и откликнулись на зов. Морана пугливо оглянулась, почувствовав вокруг себя сразу нескольких бесов. Она не видела их, но отчетливо ощущала на себе любопытные взгляды. С разных сторон в её ушах зазвучал дразнящий шёпот — голодные бесы, почуявшие юную заплутавшую душу, наперебой воспевали сладкие речи, зовущие пойти за собой. Это сильно сбивало с толку. Морана чувствовала, что её уязвимая душа оказалась распахнута для зла и обмана. Стоит ей ступить лишь шаг по ложному следу, и плачевных последствий будет не избежать. Она знала — нужно выбирать мудро, и потому поспешила сказать себе, что не позволит бесам отобедать своей душой и непременно выстоит их выводящие из рассудка речи. Сложность заключалась в том, что эфемерные голоса не вели внятных разговоров. Этот неразборчивый шёпот отличался не словами и их смыслом, а энергетикой. Смешиваясь, несколько демонических призывов создавали для слуха Мораны очень громкую и некрасивую песню. Ей нужно было вычислить лишь одну чистую ноту из целого десятка фальшивых, мешающих выбрать верный путь. Стараясь отыскать ответ внутри себя, а не внутри этих бесов, что было совершенно правильной тактикой, Морана начала отвергать их одного за другим. Это было всё тяжелее, поскольку чем меньше бесов оставалось вокруг, тем изощрённее они завлекали её к себе, заставляя сомневаться и закипать от целой смеси неприятных эмоций. Казалось, когда она говорила одному бесу «Abi! Te in infernum expello!», отталкивая его в нижний мир, должно было становиться тише… Но чем больше бесов она отправляла на родину, тем больше оттенков обретали голоса других. Они расщепляли свой потусторонний шёпот, имитируя большее количество голосов. Морана ощущала, что её голова переполнена мыслями и чувствами. Ощущала это также ясно, как и то, что её медленно охватывает паника из-за страха сойти с ума. Ей никак не удавалось оседлать ситуацию, отбросить в сторону сомнения и сделать решающий выбор. Находясь в одном шаге от него, она полностью осознавала, что неправильное решение её уничтожит, и от этого становилось лишь сложнее. Демонический шёпот усиливался… Невнятный, но навязчивый он доносился со всех сторон и даже у неё в голове. Их голоса расслаивались, в ушах у Мораны застучало. Эти звуки намеренно путали её; здесь по-прежнему было слишком много бесов, желающих, чтобы Морана наступила в капкан. «Соберись. Ведь духи не окликали бы тебя сильнейшей из существующих ведьм, если бы ты не была способна найти своего фамильяра из десятка чужих. Покойник бы не пришёл к тебе из мира живых, если бы это было для тебя непосильной задачей» — вдруг успокоила себя Морана в самый критический момент. Когда, казалось, она была на взводе и готова была сойти с ума без посторонней помощи. Длинный вдох, опустошающий разум выдох, и вот она пустилась в эту схватку по новой. В конце концов, Морана почувствовала, что возле неё остался лишь один бес. Она ожидала, что в этот момент столкнётся с огромным количеством сомнений по поводу того, что могла ненароком отогнать своего праведного спутника и остаться один на один с самым большим и талантливым обольстителем, который сожрёт её душу, как только она протянет ему руку. Однако, когда они остались вдвоём, Морана, не колеблясь, приняла его. Дело в том, что всё это время бес находился прямо перед ней, но не подавал никаких признаков своего присутствия. Его не было с теми, кто завлекал её в тёмный омут громкими обещаниями, и до Мораны дошла вся суть обряда: когда ведьма призывает фамильяра, он покорно сидит рядом и ждёт. Ждёт, пока она ошибётся, выбрав одного из шумных обольстителей, или же успешно выгонит их, чтобы наконец-то почувствовать присутствие родственной души. Впрочем, всякий фамильяр отличался от другого, поэтому Морана не могла быть уверена, что каждый обряд происходит именно так. Как правило, любой бес обладает своим уникальным характером, и иногда ведьме выпадает участь провести всю жизнь бок о бок с очень капризным, непокорным созданием. Так что, вероятно, каждый бес сам мог выбирать, каким образом ему испытать свою будущую хозяйку на прочность. Кто-то мог изо всех сил кричать ей «выбери меня» и оказаться верным другом среди плутов, а кто-то, как этот, предпочитал выжидающе наблюдать, прежде чем оказать будущей хозяйке честь познакомиться. Договор скреплялся в тот момент, когда ведьма наделяла беса определённым именем. Морана вдруг исступлённо осознала, что совершенно запамятовала об этом моменте. Конечно, когда ведьма готовится к обряду заранее, она переживает несколько томительных дней, на протяжении которых трепетно перебирает имена для своего фамильяра. Но Морана о таком не думала. Разумеется, ещё малышкой она выбирала самое-самое красивое имя для фамильяра. Но с тех пор её вкусы, к сожалению или к счастью, сильно поменялись, и она уже не хотела называть подручного беса Сладкой Ватой. Боясь, что бес устанет ждать и убежит, пока она будет размышлять над именем, Морана ляпнула первое, что пришло в голову. Она не была уверена, что такое возможно, но и обратного отрицать не могла. Ведь как глупо было бы пройти весь этот путь и потерять своего фамильяра из-за того, что не удалось выбрать ему кличку! — Nomine te Tarot. Mihi videris! Решив отдаться во власть интуиции за неимением времени и сил на размышления, Морана старалась уловить образы, которые всплывали в её голове. Она сжала порезанную ладонь, чтобы остановить кровь, и стала ждать. Почему Таро? Таро — практика, которая казалась ей наиболее интересной, хотя старшие ведьмы постоянно твердили, что в гаданиях нет ничего занимательного. При звучании этого слова как имени Морана представляла себе чёрного кота с фиолетовым полумесяцем во лбу. Возможно, это было несколько странно… Но почему бы Моране не почувствовать, что к ней вышел бес из легиона Столаса? Все бесы — жители Инферно, ходящие под высшими демонами. Так что подобная вероятность имела место быть. Почему кот? Кот из небезызвестного телесериала, который она обожала смотреть в детстве. Бес, имеющий по своей натуре очень нелицеприятную для мира людей форму, чтобы не подставлять свою хозяйку, обязательно принимал обличие какого-нибудь животного, образ которого брал из воспоминаний ведьмы, открывающихся ему в момент заключения договора. Было странно понимать, что самые тёплые воспоминания у неё связаны со смешным котом из сериала. Последние лет пять Морана даже не вспоминала, как сильно обожала смотреть его, но в детстве она всегда сломя голову неслась к телевизору и подолгу плакала, если пропускала новые серии. Но сейчас эта мысль врезалась ей в голову и убила всякое предвкушение формы животного, которую примет её фамильяр. Она уже знала, что из резко зашевелившихся кустов ей покажется чёрный кот. Как только Морана обернулась на шум, она встретилась с его пронзительными золотыми глазами, сияющими в ночи, и сразу же почувствовала прочную связь, установившуюся между ними. Будто бесовской дух внутри кошки воззвал к ней, ища цель и связь. Фиолетового полумесяца во лбу у него, конечно, не было. Но от этого он не был менее прекрасен. Таро, грациозно выбравшись из игривых пут лиственных ветвей, осторожно перепрыгнул через речку по выступающим из воды камушкам и с опаской приблизился к хозяйке, которая была полна восторга и уже души не чаяла в своём новом питомце. Не колеблясь, Морана протянула руку, и кот аккуратно приблизился, касаясь своим телом её пальцев. В этот момент Морана Сибли полностью осознала, что контракт заключён — Таро признал её своей хозяйкой. — Какой же ты красавец, Таро. — любовно произнесла Морана, осмелившись взять кота на руки. Его чёрная шерсть мерцала, как ночное небо, а глаза были наполнены притаившимся волшебством. Бесы обладали только потенциальной силой, которая способна была раскрываться лишь пропорционально силе хозяйки, так что Морана знала, какой длинный путь объединения и роста им предстоит. И всё же, начало этого пути было очень интригующим. Возможно, этот бес заключал союз с ведьмой впервые. Возможно, он делал это не единожды и теперь там, по ту сторону настоящего мира, был невероятно силён и опытен. Морана не могла знать, что уже выпало на долю этого чёрта и что выпадет в будущем, но она точно знала одно — у них впереди целая жизнь, с которой рано прощаться. Она не ожидала, что полюбит его во мгновение ока, но в тёплом калачике, сидящем на её руках, Морана сразу разглядела избыток того, о чём она молила небеса меньше получаса назад — близость и верность. Таро заботливо слизывал с пораненной ладони Мораны капельки крови. Он кормился её силой, но в то же время по мере его насыщения рана Мораны переставала кровоточить. Теперь, когда контракт между ними заключён, он — её тыл, её безопасный берег в бурном море жизни. Он не навредит ей, не обманет её и не позволит опасностям сломить её дух. Морана ощутила себя защищённой. Быть может, она пожелала это почувствовать и потому смогла убедить себя в собственной безопасности, а может, сам Таро пожелал окутать её своим теплом. Ведь фамильяр мог передавать ей некоторые чувства и мысли, имея полный доступ к сознанию своей хозяйки. Одно было ясно точно: вместе с ним Морана может отправиться на поиски ответов. Последние лунные сутки перевернули многое вверх тормашками. И теперь в своей привычной повседневности она замечала слишком много беспорядка, который не хотела прибирать в одиночестве. Но больше у неё не было причин робеть. Чувствуя, как скрепляется нить телесной и сознательной связи, Морана чувствовала и значительный прилив сил. Страх и нежелание смотреть в глаза неприятностям сменились решимостью и азартных духом приключений. Делать выводы о характере питомца было рано, но пока что для Мораны он рисовался очень уравновешенным и мудрым. Таро сидел в её руках ровно столько, сколько ей требовалось для восстановления внутреннего баланса. Правда, когда она опустила его на землю, он вдруг ринулся бежать, и Морана, пустившись следом по рассветному лесу, подумала — «сглазила». По мере того, как ей приходилось бежать за ним и безрезультатно окликать его, эта мысль укреплялась всё сильнее. Они покинули лес и вывернули на пустое шоссе, а Таро продолжал удирать, не обращая никакого внимания на просьбы остановиться. Самая большая уступка, на которую он пошёл — с рыси перебрался на трусцу, когда Морана крикнула ему быть помедленнее. Набегу у Мораны было время подумать о причинах внезапной истерики нового знакомого, и по тому, как Таро оглядывался, чтобы проверить, не идёт ли она за ним, девушка догадалась, что он хочет ей что-то показать. Пока что она слабо понимала и его, и себя рядом с ним. Ментальная связь являлась основным инструментом сообщения ведьмы и фамильяра, но её тоже необходимо было наладить, а за полчаса это обычно не делалось. — Что за срочность такая, Таро? — измождённо пыхтела Морана, едва поспевая за питомцем. — Мы почти добрались до центра! Если окажется, что это намёк из разряда «тебе пора худеть», то я обязательно что-нибудь придумаю, чтобы отправить тебя обратно на ту сторону. И меня не остановит никакое «навечно», понял? Таро, гордо вздёрнув усатую мордочку, продолжал вести хозяйку в таинственном направлении. С улиц, усеянных тусклыми фонарями, точно майская поляна — одуванчиками, он свернул на притаившееся в сумраке кладбище. В тишине спящего города шелест раскидистых деревьев и кустарников на ветру был похожим на шёпот мертвецов. Немного удивлённая, Морана ступила босыми ногами на зелёную почву, которая после пробежки по асфальту тотчас же показалась ей мягкой периной. Теперь следить за маршрутом Таро нужно было внимательнее, поскольку его маленький силуэт то и дело прятался за памятниками и кустами. Хотя небо по краю земли уже начинало обретать утренние оттенки, словно оказалось масляным пейзажем, заключенным в золотую рамку, улицы по-прежнему были погружены во мрак. Глазам Мораны было не так-то просто находить свой маленький четвероногий компас. Таро забирался в самую старую часть кладбища, всё стремительнее скрываясь от своей хозяйки. Наконец, он выскочил к подножию дерева чёрной вишни и уселся в его корнях с таким видом, будто сильно умаялся стараться. Морана недоумённо огляделась, пытаясь отыскать среди старых могил причину, по которой Таро так сильно захотелось здесь побывать. Сначала она, одолевая темноту, щурилась и вчитывалась в окружающие её эпитафии. Многие из них были так стары и заброшены, востребованные одними лишь работниками кладбища, что букв с именами и датами было уже практически не разглядеть. Исключая один вариант за другим, Морана подходила всё ближе к чёрной вишне, возле которой умиротворённо развалился Таро. Он наслаждался холодом, исходящим от остывшей за ночь земли, и нежными объятиями травы, в которой пряталось его новое земное тельце. А Морана думала о том, что это очень обидно — просто так пробежать половину города исключительно ради того, чтобы выяснить, что ей достался бес с совершенно гадким и никудышным чувством юмора. Уже почувствовав себя обманутой, Морана тяжело вздохнула и твёрдым шагом направилась к чёрной вишне с намерением наругать Таро. Если он и хотел ей что-нибудь показать в самом деле, он не спешил давать подсказок и содействовать в поисках. А Морана уже была слишком уставшей после долгого дня и насыщенной бессонной ночи, ей было неудобно играть в игры. Но, едва только приблизившись к стволу дерева, Морана вдруг отчётливо ощутила чужое присутствие. Во мраке не исчезнувшей ещё ночи, в её сонной тишине, нарушенной одним лишь сопением ветра, по ту сторону дерева кто-то находился. И, распробовав этот энергетический шлейф, Морана поняла, что ей вполне известно кто именно. — …Гейдж? — спросила она осторожно, словно боясь потревожить спящих в могилах мертвецов, и плавно обошла дерево по кругу, в самом деле заметив по другую сторону ствола глубоко задумчивую фигуру. — А-а, то есть… Господин Кавелье. Извините. — Доброе утро, мисс Сибли, — Гейдж внимательно обернулся и подарил её взгляду лёгкую обаятельную улыбку. Не чересчур искреннюю, стоило заметить. Он сидел на остывшей земле, в корнях дерева, прижавшись спиной к его могущественному стволу. Морана, короткая и небольшая, впервые смотрела на него сверху, скосив голову. А он, внушительный и высокий — впервые отвечал на её взгляд, запрокинув голову вверх. И он всё ещё был в той самой окровавленной рубашке, в которой лишил жизни Элоизу Холлинсворд. Кровавые разводы на белоснежном хлопке прикрывали лишь жилетка и пиджак. Стало быть, он даже не заходил домой после того, как завершился суд. А ведь прошло уже не меньше восьми часов!.. Моране даже в голову не могло прийти, чем он мог быть занят всё это время, чтобы не найти момента переодеться в чистое. Ведь опасно было щеголять вот так по городу, рискуя наткнуться на нежелательное внимание. В нынешнее неспокойное время. И как она бы изумилась, узнав, что большую часть этого времени Гейдж без движений просидел под чёрной вишней, разглядывая немые могилы отца, матери и сестры. Морана была сбита с толку, а Гейдж не выглядел удивлённым её появлением и воспринял эту встречу достаточно спокойно. Будто целую ночь сидел здесь только ради того, чтобы рано или поздно из-за ствола вишни показалась её фигура. Конечно же, это было не так. Скорее всего, Гейдж, напротив, рассчитывал, что это место надёжно спрячет его ото всякого любителя поболтать. Что никто не объявится здесь раньше, чем солнце на небе, и не разрушит его одиночество, которым он упивался, точно горьким бурбоном. На самом деле, Гейдж скорее был слишком утомлён и опустошён после минувшей казни, чтобы вдруг рассыпаться в ярком эмоциональном фейерверке. Да и потом, его обострённый слух уловил торопливые шаги, колыхающие холодную траву, ещё в паре дюжин футов. Он нашёл её гораздо раньше, чем она его. — Моё выступление на суде произвело такое неизгладимое впечатление или Вас смущает наша разница в возрасте? — спросил Гейдж с усталой усмешкой, бесцветно разглядывая её лицо с высоты своего положения. Хотя он пошутил и даже улыбнулся, Морана не могла не отметить, что в его обычно ярком как мёд взгляде что-то заметно потемнело. Казалось, в его глазах вот-вот должны были отразиться лучи утреннего солнца, но Морана видела только туманный сумрак. Виной тому было явно не тусклое освещение. — Вы не обязаны звать меня так. Для Вас я не господин, ведь Вы не часть ордена, — размеренно продолжил Гейдж. — Более того, прошлым вечером мы перестали быть коллегами. Я предлагаю оставить формальности позади. Если ты не возражаешь. Мне будет приятнее, если мы сможем звать друг друга по имени. Морана была изумлена таким предложением. Прежде ей не выпадало случая вот так с кем-то сблизиться, откинув в сторону социальные роли. Её ровесницы из дома Ковена всегда были её ровесницами. А старшие ведьмы и любые гости, представляющие другие альянсы договора Крови, оставались на свои местах, которые были явно повыше, чем место самой Мораны. И чтобы кто-нибудь когда-нибудь вот так подал ей руку, пригласив сесть рядом… Но тут же Моране почудилось, будто она сделала какое-то серьёзное открытие. Ненароком прощупала собеседника, сложив в своей голове то немногое, что ей удалось о нём узнать. Морана пришла к выводу, что Гейдж подавлен после вечернего зрелищного события. Ему осточертело нести это. И здесь, под покровом ночи и деревом чёрной вишни, он хотел побыть обычным парнем, а не господином при вампирском ордене. И, вероятно, если бы Морана вдруг заявила, что строгое воспитание не позволяет ей таких фамильярностей, он бы вовсе не пожелал говорить с ней дальше. Ведь это она нарисовалась откуда-то из кустов, потревожив его уединение с ночью полной луны, а не наоборот. — Конечно, Гейдж, было бы чудно, — она осторожно улыбнулась краешками губ. — Я не ожидала увидеть тебя здесь, вот и растерялась. Тяжелый выдался день. — Бесспорно, — согласился Гейдж, подметив в ней некоторую взвинченность, которой раньше не было. И, конечно, он заметил возле неё животное, которое не смогло не привлечь его внимание. — Это фамильяр у тебя на руках? — Да! — не стерпев больше таить свою огромную радость, Морана широко улыбнулась. — Мы только что познакомились, и он… Привёл меня сюда. — Любопытно… Я-то гадал, с чего вдруг такая внезапная встреча? Целый век не видел в этой части кладбища живую душу. Можно ли его погладить? — непосредственно поинтересовался Гейдж, заразившись от неё беспечной улыбкой. И для него кое-что выяснилось. Доселе он действительно мельком задавался мысленным вопросом о причинах, которые привели Морану Сибли в эту забытую часть города за полчаса до полного рассвета солнца. Гейджу этого пояснения оказалось достаточно, чтобы унять скромный порыв любопытства, а вот Морана до сих пор гадала, для чего именно Таро спровоцировал эту встречу. — Думаю, что да? — неуверенно сказала Морана и скосила взгляд на беса, который, в свою очередь, совершенно безмятежно посмотрел на неё в ответ. — Я полагаю, лучше всего тебе спросить об этом у него. — Очаровательное создание, — Гейдж приподнялся, неловко отряхнув пиджак от опавших сырых листьев и крошек земли, и осторожно протянул фамильяру руку в надежде познакомиться. Тот немного помедлил, но затем дружелюбно боднул его холодную ладонь своей ушастой головой, став ластиться так, словно они давно уже знакомы. — Как его зовут? — Таро. — гордо представила Морана, когда Гейдж уже осмелился размашисто почёсывать его чёрные ушки, не встретив сопротивления. — …Мило. Рад знакомству, Таро, — искренне отозвался Гейдж, таская довольное животное за щёчки, когда глаза его, Гейджа, вдруг обратились к Моране. — Значит, ты гадаешь? Раз дала ему такое имя. — Нет, но хотела бы, — открытая, как книга, Морана стала жаловаться. — У Ковена это не в почёте. Госпожа Берк всё время твердит, что это детские шалости. Хотя мне кажется, эта практика куда увлекательнее, если погрузиться в неё с головой. — Ты права, — заявил Гейдж столь уверенно, словно был первым экспертом в этой области. — Но госпоже Берк, конечно, виднее, чему стоит учить юных ведьм. Морана вдруг нашла у себя странную мысль. Она посмотрела в карие глаза Гейджа и стала искать связь во всём произошедшем и произнесённом. Морана призвала фамильяра, которого нарекла загадочным именем Таро. Не успев толком обосноваться в теле кота, Таро бросился вести Морану в забытую часть кладбища, где в этот самый момент как раз находился Гейдж Кавелье, который спросил у неё, гадает ли она на таро, раз выбрала бесу вот такое имя. Что самому Гейджу известно о практике таро, чтобы он мог поддерживать её точку зрения на этот счёт? Скорее всего, важно было не это. Морана вдруг заговорила о старших ведьмах и о том, от чего они старались отвести её внимание. Когда Морана помыслила об этом, Таро многозначительно посмотрел в её занятое думами лицо. Таро уже пригодился своей хозяйке. Морана не могла бы и предположить, что её путь к правде может начинаться именно отсюда, именно со встречи с Гейджем на городском кладбище. Но ещё вчера ночью, во время разговора с Эрином, Морана предполагала, что могла бы узнать у него нечто полезное для себя. И Таро, получивший силу перебирать воспоминания хозяйки по своему желанию, счёл эту идею любопытной. Морана ещё не отличала его мысли от своих так легко, как могла бы отличить рис от кукурузы, но понимала, что уже пора прикладывать к этому усилия. «Следует начинать здесь и сейчас. Довольно пресмыкаться перед страхом.» — застыло в её голове, когда она всё колебалась, не зная, как начать разговор с Гейджем. — Признаться, я была удивлена тем, что Таро привёл меня именно к тебе. Но у меня… Были кое-какие вопросы, которые я хотела бы задать. Можешь ли ты… Рассказать мне что-нибудь об одной ведьме, которая когда-то была госпожой Самайн?.. — осторожно спросила Морана, пока Гейдж по-детски восторженно трепал Таро за ушками. Услышав вопрос, он вмиг перестал это делать, нахмурился и выразительно посмотрел на Морану. — О госпоже Мэри Сибли? — сразу же догадался Гейдж. — Она… Была очень талантливой и устрашающей. Кольцо, которое я ношу, — Гейдж поднял в воздух правую руку, позволив Моране разглядеть его оберег. — Его зачаровала Мэри Сибли. Не уверен, что это именно то, что ты хотела услышать. Но пока ты не скажешь, что конкретно хочешь знать, я буду выдавать тебе случайные факты, которые сами всплывают в моей памяти. — Красивое… В общем-то, — Морана немного смешалась и решила честно признаться Гейджу в странности сложившихся обстоятельств. Может, было ошибкой купиться на его невинный вид, но она ничего не могла с собой поделать, и, глядя в его аккуратное обаятельное лицо, сразу же хотела вывалить на него все свои страшные тайны, о которых больше никто не знал. — Ничего конкретного… То есть, понимаешь… Я хотела убедиться в том, что она действительно существовала. — Не очень понимаю, — Гейдж на миг рассеянно поморщился и слабо покачал головой, невольно бросив взгляд на могилу отца. — Конечно, она существовала, почему ты начала в этом сомневаться? Её похоронили недалеко отсюда. Если хочешь, я могу показать тебе, где именно. — Да, было бы прекрасно, — закивала Морана и в поисках поддержки посмотрела на Таро, который своим умиротворённым видом позволял ей понять, что она движется в верном направлении. — Дело в том, что я совсем недавно впервые услышала о ней от мистера Каомханаха. Моране необходимо было убедиться, что Эрин не лгал ей — отбросить один из неправильных вариантов в своей голове. Теперь, когда Таро помог ей догадаться, что Эрин действительно имел благие намерения, Морана могла только воспользоваться удачно сложившимися обстоятельствами, чтобы узнать у Гейджа побольше. Вот только Гейдж, похоже, сильно смешался, услышав, что Морана взяла эту информацию из третьих рук. В его взгляде, ставшем недоверчивым и настороженным, отразились некоторые сомнения насчёт того, должен ли он что-то говорить. И ноги его, точно закостеневшие, ровно встали в землю, не торопясь шагать к могиле Мэри Сибли. — От мистера Каомханаха?.. — переспросил Гейдж хмуро, проницательно вглядываясь в повинное лицо Мораны. — Верно. — смущённо проглотила она, стушевавшись от его настойчивого взгляда. — То есть, твои наставницы никогда не рассказывали тебе о родственнице, кровью которой подписан договор, по коему мы все живём? Какая-то нелепица, — озадаченно промолвил Гейдж. — Если в Ковене это тайна, то у меня нет причин говорить с тобой об этом. Морана обожглась, заметив, что подобной реакции следовало ожидать. Они стояли друг напротив друга в тяжёлом сумраке, пока со всех сторон к ним подбирался утренний туман. Морана набралась смелости и взглянула в холодное лицо Гейджа. Она не была намерена отступать, и в её жилах взыграло такое мужество, которого прежде она за собой не замечала. Несколько секунд молчания были для Мораны очень насыщенными. Она торопливо перебирала в голове слова, которыми могла бы склонить Гейджа Кавелье на свою сторону. — Пожалуйста, Гейдж, — Морана коснулась его плеча и молебно посмотрела ему в глаза. — Ты ведь понимаешь, я имею право знать о том, что касается моей семьи. Тем более, похоже, что о ней замечательно известно всем, кроме меня одной. И ты только что сказал, она подписывала договор? Мне никогда даже не давали взглянуть на него собственными глазами. Только рассказывали, что нельзя, а что — можно. Во взгляде Гейджа показался слабый отблеск сожаления. Но по его хмурому виду Морана могла определить, что он всё ещё колеблется, логически размышляя о причинах, по которым ведьмы могли бы утаить от Мораны правду. Он прикидывал варианты, думал наперёд, моделируя в сознании ситуации, в условиях которых его излишняя откровенность с заслуживающей её по крови Мораной Сибли могла бы привести к глобальным политическим проблемам. И тогда Морана разнервничалась. Она не имела большого опыта в переговорах за нечто, очень ей нужное. Не знала месторасположение точек психологического давления на теле чужой души. Не знала, какие аргументы и факты могут подкупить того, кто не поддаётся простым «пожалуйста». Находясь на грани отчаяния, Морана оттолкнула от себя всю эту храбрость, которой Таро старался её наполнить, и себесвойственно рассыпалась в слезах и оправданиях. Гейдж несколько опешил, когда Морана начала вдруг плакать — так уверенно она сперва замахнулась выпрашивать всякую разную информацию. Лучше всего, — решил Гейдж, — будет выслушать её. И потому стал слушать. Пока она, захлёбываясь своими слезами и машинально сжимая в пальцах протянутый Гейджем платок, пересказывала ему все события последних дней. Морана задела в рассказе обряд воскрешения, иссушивший её до капли; шабаш, во время которого одна из её наставниц, близких как сама мать, сделала подлейшую гадость посредством пучка шалфея. Продолжая цепь событий парафразом призыва фамильяра, на который ей никто не давал добро, Морана сама уже ненавидела себя за слабость и неудачливость. Но Гейдж внимательно слушал, не смея прерывать. По нему не было похоже, будто он считает её слабой или неудачливой. Он скорее искренне сожалел Моране. И когда он договорила, Гейдж не произнёс ни слова. Он просто притянул её к себе и заключил в свои объятия. В которых она простояла не меньше нескольких минут.

✝

— Мэри Сибли никто не любил, но все её уважали. В Ковене она пользовалась дурной славой, — начал рассказывать Гейдж. — Внешне ты совершенно на неё не похожа, что совсем не должно удивлять, учитывая, сколько между вами поколений. Однако, когда я услышал твою фамилию, я сразу вспомнил о Мэри. А это говорит о том, что она была довольно запоминающейся фигурой, потому что, я уверен, в моей жизни было слишком много людей, оборотней, ведьм и даже вампиров, которых я когда-то навсегда забыл. — Дурной славой? — Морана, хватаясь за крошечные кусочки информации, старалась уловить как можно больше, потому что боялась, что Гейдж в любой момент может пожалеть о своём решении и замкнуться. — Почему? — Потому что она шла по головам и нагло плевала на все порядки, — сказал Гейдж, но сопутствующего такой громкой формулировке отторжения в голосе не прозвучало. — Однако, это не делало её плохим человеком. Ковен не любил её за то, что она не была удобной. Когда Мэри подбирала мне камень для кольца, мы с ней мило побеседовали. И я, конечно, понимаю, что она могла описывать ситуацию с удобного для себя ракурса. Но длительное наблюдение за внутренней этикой Ковена позволило мне поверить в правдивость её слов. — Что она тебе сказала? — затаённо спросила Морана, впитывая в себя каждое слово. — Что убила верховную ведьму, чтобы получить титул госпожи Самайн, — честно ответил Гейдж и шумно вздохнул, приготовившись к длинному рассказу. Он замечательно понимал, что своими осторожными вопросами Морана так или иначе подкапывается к чему-то большему. — Потому что поняла, что иначе не выживет. Мэри была обычной девушкой, которая мечтала о недостижимом женском счастье того времени — замужестве по любви. Я помню Джона Олдена, её возлюбленного. Помню смутно, поскольку в то время ещё был ребёнком. Тем не менее, мне известно, что он… Скажем на языке того времени… Испортил её. Превратил в непригодный товар для брачного рынка. Морана увидела, что так выражаться Гейджу было не очень приятно, но понятливо кивнула, догадавшись, что он делает это для полного осознания всей ситуации — действительно, если бы он не сделал акцент на такой немаловажной детали, Морана бы могла об этом даже не подумать. — Сразу уточню. Секс до свадьбы случался гораздо чаще, чем принято считать. По крайней мере, если предстоящий брак уже обсуждался, то нередко доходило до постели — с гормонами не поспоришь, и всякие чувства заставляют влюблённых изучать тела друг друга. Особенно, когда это нечто запретное и неизвестное, — обязательно дополнил Гейдж перед тем, как приступить к основной части истории. — Я прекрасно знаю, о чём говорю, ведь… Скажем, я тоже собирался жениться по любви, и даже вера, противоречащая этому, не остановила меня. Знаешь ли, мы… Осторожно сомневались, в самом ли деле Господь Бог способен наказывать своё творение за содеяние того, к чему его подталкивает любовь. Конечно, трезвой головой мыслишь, будто воздержание — испытание на благородство перед получением заветной награды. Но, распалившись от чар любви… Гейдж тяжело вздохнул, будто его по сей день беспокоило чувство вины. Дело было не в том, что он никак не мог отказаться от старых взглядов — это, напротив, у него замечательно вышло. Верно, на его сожаление играли призраки прошлого, имеющие конкретные и голоса и лица. Моране об этом знать было неоткуда. — Словом, бывало по-всякому. Я не могу сказать, горит ли кто-то, нарушивший тогда это страшное вето, сегодня в аду. В любом случае, такое необходимо было тщательно скрывать, чтобы не опорочить девушку перед всем городом. И чтобы самому не получить клеймо блудника, — опомнившись, Гейдж отбросил в сторону свои сентиментальные воспоминания и продолжил более собранно. — Мэри и Джон были одними из тех, кого любовь привела к греху. Они были влюблены и собирались пожениться, так что их связь не должна была принести им проблемы, как-то очернить репутацию Мэри или усложнить ей жизнь. Вот только жениться на ней Джон не успел; уехал на войну. А Мэри осталась незамужней и притом беременной. Она очень боялась за свою судьбу и обратилась к духу леса за помощью. Он забрал её первенца и взамен сделал её ведьмой, благодаря чему ей удалось выйти замуж за очень влиятельного человека и избежать позора. Как любая юная ведьма, Мэри слепо слушала старших, которые учили её обращаться со своей магией. Но со временем Мэри стало ясно, что её просто используют, не заботясь о её чувствах. Вероятно, жрицы недооценили её ум и силу, потому ей удалось отобрать у них власть, получив которую, Мэри стала в открытую насмехаться в лицо всем своим противникам. К тому времени, как Гейдж закончил повествование, они остановились возле её могилы. Морана была воодушевлена услышанным. В голове кружилось множество вопросов, но она не знала, какой из них лучше озвучить. — Долго ли она правила Ковеном? — Морана упорно смотрела на скромное надгробие, стараясь уловить какую-нибудь связь. Она ощущала, что это место пропитано особой силой, и не могла не подумать о том, что могила Мэри Сибли могла бы стать отличной колыбелью для любого магического обряда. — До самой смерти, — Гейдж указал ладонью на могилу, засмотревшись на которую, не смог не снять с пиджака прикреплённый на булавку цветок, чтобы возложить его к прочим, уже засохшим. — Стоило бы здесь прибраться, иначе кладбищенские работники будут не очень довольны. — Знаешь… Эти букеты говорят о том, что её часто навещают, — внимательно отметила Морана, нахмурившись. — Как думаешь, кто это делает? — Это делаю я, — ответил Гейдж неожиданно. — Присцилла Гарди, сменившая трон Ковена после смерти Мэри, приложила все возможные усилия к тому, чтобы о ней позабыли. У Мэри был сын, который приходил к этой могиле, пока сам не оказался в подобной. Не скажу, что действительно часто бываю здесь. Но временами прогуливаюсь до могилы родителей и сестры, а заодно и навещаю Мэри. — Создаётся впечатление, что ты хорошо относился к ней. — задумчиво произнесла Морана. — Да. Я уважал её, — отозвался Гейдж бесстрастно. — И уважаю её смерть, как и любую другую. На некоторое время они замолчали. Морана параллельно подумала о том, насколько вероятно, что Гвинерва и Бретта продолжают чтить память Гарди, стараясь отправить воспоминания о Мэри Сибли в забвение. Эта мысль показалась ей важной, но об этом наверняка стоило размышлять на светлую выспавшуюся голову. Ей было тяжело переварить всё это. На хрупкие плечи Мораны будто в одночасье легло слишком много изнуряющих событий. Начиная с кровавой процессии в поместье Клыков — такое Морана видела впервые в жизни, и заканчивая могилой Мэри Сибли, к которой Морану принесла не менее удивительная цепь невыверенных закономерностей. Она чувствовала себя безвольным мячиком для гольфа, который был гоним по полю клюшкой, ветром и витиеватыми препятствиями. Гейдж в это время склонился к земле и стал, как ни в чём не бывало, тискать Таро, приговаривая, что он жутко очаровательный бесёнок. Это надуло Моране на душу странные чувства. Она вдруг задумалась о самочувствии Гейджа. Что он сам испытывал, волоча за собой ношу палача? Разве мог он бесчувственно сорвать с чьей-нибудь шеи голову, а затем самозабвенно ласкать маленького пушистого кота, улыбаясь как ребёнок? Моране, в силу своего возраста, было тяжело полностью принять тот факт, что перед ней стоял некто, чьи глаза видели наяву сотни лет, минувших с поры инквизиций. И она действительно не знала, что ей думать об этом загадочном персонаже, которого она видела в совершенно разных, несовместимых друг с другом ипостасях. Верно, сама Морана тоже могла считаться таким перевёртышем. Чувствуя себя беспомощной маленькой девочкой, ещё не вышедшей как следует из детских годов, она делала такие безумные вещи, которые далеко не каждому были под силу. — Возможно ли разобраться во всех существующих тайнах и хитросплетениях, которые окружают нас каждый день? — риторически спросила Морана, разглядывая старую могилу. — Ни у кого ещё не выходило. Как только откроешь запертую на семь замков дверь, отыщешь за ней ещё одну, запертую на восемь. — метафорично сказал ей Гейдж, тяжело вздыхая. — Есть ли тогда смысл стараться? — обессиленно выдохнула Морана, посмотрев на Гейджа такими тяжёлыми глазами, словно его ответ мог бы невероятно обратить её судьбу. — Быть может, мне лучше ступать домой и позабыть об этом? Я встаю на путь, застланный туманом. И я боюсь того, что могу найти в тени. Гейдж поднялся, не то что бы поравнявшись с Мораной, а во много раз её превысив. Её вопрос почему-то заставил его растеряться. Помолчав с полминуты, Гейдж безнадёжно пожал плечами. — Конечно, Морана. Можешь бежать прочь, что есть духу. Но от этого судьба найдёт тебя лишь скорее, а ожидание судного дня заместит собой всю твою душу, — сказал он твёрдо, не стараясь сглаживать углов. — Откровенно говоря, ведь я и сам когда-то выбрал путь, сегодня манящий тебя иллюзорным ощущением спокойствия. Я не верю в то, что Элоиза Холлинсворд была виновна. На моей рубашке кровь невинной девушки, Морана. Потому что я привык молчать, избегать, прятаться. И сегодня это в очередной раз дало свои плоды. Перед самой её смертью я дал ей обещание восстановить справедливость. Мне тоже страшно, но путь смирения и подчинения стоит гораздо дешевле, чем смерть. Если что-то толкает тебя на устрашающие перемены, значит, на то есть свои причины, которым ты не должна противиться. — …Ты считаешь, будто Элоиза Холлинсворд была казнена напрасно? — сокровенно прошептала Морана, оторопью коснувшись плеча Гейджа, когда тот кивнул. — Мы оба на пугающей развилке. Кажется, нам не помешало бы, в самом деле, погадать. Жаль только, нет колоды. Моране открылось больше правды. Вот, что было не так в Гейдже — прямо сейчас он боролся с чувством вины за убийство, которое считал незаслуженным. Морана не была уверена, что согласна с Гейджем по поводу невиновности Элоизы Холлинсворд. Однако, теперь она вполне понимала его потерянный вид. — Колоды?.. — переспросил он, нахмурившись. — Возможно, я смогу решить твою проблему. Но это должно остаться втайне, и хранить её придётся не только нам двоим…

✝

Несмотря на смертельную усталость в теле, Морана, уже вся босая и растрёпанная, без раздумий села в машину к Гейджу. Он повёл в направлении севера, вскоре съехал с городского шоссе на просёлочную дорогу и минут через десять затормозил на крохотной опушке. В окружении величественных сосен и вязов, на этой глухой опушке, стояла скромная семиугольная беседка, поеденная мхом и плющами. Гейдж велел Моране отправить Таро в поместье ордена с неким тайным посланием. Усевшись в беседке, Морана укрывалась от утреннего холода в пиджаке Гейджа и нервно стучала пальцами по столу. Сам Гейдж был глубоко задумчив, кудри его колыхались от слабого ветра, но он, похоже, этого даже не замечал. Ожидание было напряжённым. И вот, наконец, в кустах неподалёку зашуршало. Сперва оттуда бодро выпрыгнул Таро, охотно возвратившийся к хозяйке, а затем, не больше, чем через минуту, из зарослей вынырнули женский силуэт в плотной мантии и бурая лиса. — Господин Кавелье, Вы безумны! — процедил силуэт в мантии, торопливо переступив порог беседки. — О, Вы даже не соизволили переодеться после суда… Где же Ваши манеры? А где совесть? Тонкие костяные руки скинули с чёрной вихрастой гривы капюшон, и взору таинственных посетителей леса предстала взрослая ведьма. Бледная, точно смерть, чернобровая и черноглазая, точно ночь. Взгляд у неё был заточен клинком, тонкие губы вились в недовольстве. И даже её аскетичное фиолетовое платье в пол смотрелось как-то злобно. Эту ведьму Морана не знала, но её лицо она точно видела прошлым вечером в поместье ордена Клыков. — Доброе утро, Вивьен. — ласково улыбнулся Гейдж, словно и не слышал всяких её причитаний. — Трикси побежала точно бешеная за вашим котом, и мне сперва подумалось, что дурное бездомное животное пролезло в сад, — Вивьен кивнула на свою хулиганку-лису, фигурно дёрнув бровями, гнущими дуги злости. — Но когда я узнала, господин Кавелье, чего Вы удумали от меня просить, я решила, будто это Вы проглотили одну из мух Вельзевула. — Но ты ведь принесла колоду? — наперекор ей спросил Гейдж, невинно хлопая глазами. Вивьен, ненароком разбив свой пыл о нерушимую доброжелательность господина, только сердито закатила глаза. Через секунду она бросила на стол колоду, вылетевшую откуда-то из закромов мантии так стремительно, что едва не умертвила собой жука, ползущего по столу. — Не спешите предлагать мне всё, чем готовы меня одарить. Я сама назову Вам цену за эту услугу. И если об этом станет известно господину де Годсвену или хотя бы одному из четы фон Лабарров, я сдам Вас с потрохами, мой господин. — предупредила Вивьен хладнокровно и резко уселась на лавку к столу, взвивая полы мантии. Гейдж уже успел поведать Моране о том, что гадание на картах сокровенно для ордена также, как и для Ковена. Госпожа Вивьен Д’Арт была искусной гадалкой и умело обращалась не только с картами, но и с другими действенными способами предсказания будущего. Была в этом преимуществе всего одна горькая зазноба — нюанс, уточняющий, что пользоваться навыками Вивьен был властен один лишь Гримальд де Годсвен. Таким образом, сорвавшись тайком на рассвете в чащу леса с колодой карт за пазухой, Вивьен грубо нарушала кодекс ордена Клыков и рисковала своей изящной шеей. Однако, в том, что Вивьен пойдёт на этот риск, Гейдж не сомневался. Как заядлый путешественник, он проводил предостаточно времени в её покоях. Аквариум, полный глазастых золотых рыбок и террариум, населённый большими пушистыми пауками, отложился в памяти Гейджа не хуже, чем энтузиазм и хитрость, которыми обладала Вивьен. Выезжая за пределы Салема даже, к примеру, в близлежащий Бостон, всякий вампир, считающий себя членом ордена, должен был выполнить обязательство перед кодексом. Посетить ведьму и захватить с собой в путешествие крохотного фамильяра — обычно Вивьен позволяла самостоятельно выбрать между золотой рыбкой и пауком. Фамильяра необходимо было везти не абы как, а в собственной плоти. Это позволяло ему в любой момент времени докладывать хозяйке о перемещениях и действиях путешественника, и таким образом Гримальд де Годсвен мог убедиться, что проглотивший рыбку вампир не намерен учинить ордену какое-нибудь злодеяние за время своего отсутствия. Этот процесс знатно щекотал нервишки. Глотать живое существо было, как минимум, затруднительно и противно, хотя оно никогда не сопротивлялось, даже само охотно заползало в глотку своего временного носителя. Каждый час, каждую минуту и секунду наличие паразита где-то в желудке давало о себе знать ощутимыми шевелениями и порывами тошноты. Более того, извлечение фамильяра, по возвращении в город, зачастую происходило хирургическим путём. Словом, Гейдж заходил к ней чаще остальных, потому что вечно должен был отдать ей кое-что, что вызывало у него жуткую изжогу. Он расстёгивал белоснежную рубашку, оголяя торс, ложился на знакомую кушетку и из раза в раз запечатывал во взгляде отблеск свечей в отражении лезвия. Момент, когда Вивьен хладнокровно разрезала его живот и принималась шариться рукой в его вывернутом наружу желудке, становился практически интимным. Он невольно начинал доверять ей, и помимо того, что на это повлияло регулярное повторение столь щепетильных процедур, Гейдж просто знал, что Вивьен не заинтересована в плетении интриг и распространении сплетен. — Что ожидает моего господина, поглощённого сомнениями? Прав ли он в своём убеждении, уготована ли ему долгая дорога за правдой, аль запутался он и зря гнушается? — прошептала Вивьен сакрально, будто старалась настроить свой голос на какую-то потустороннюю волну. Гейдж и Морана покорно молчали. Гейдж в беспомощном ожидании, Морана — внимательно изучая технику, с помощью которой Вивьен испытывала судьбу на вероятность различных событий. Она намеревалась гадать по технике «Тайна верховной жрицы» — девять карт означали девять уточняющих вопросов, которые призывались раскрыть основной, прозвучавший в колоду. — Итак, причина, по которой возник вопрос… Рыцарь чаши. Перевёрнутая. — многозначительно вздохнула Вивьен, и по тому, как колыхнулись её брови, Гейдж сумел догадаться, что карта не пророчит ничего хорошего. — Но это же… Означает обман. — изумлённо пробормотала Морана, потирая вспотевшие от нервов ладони. — Не просто обман. Обманщика, — глядя на молодую девушку глазами более зрелой и опытной колдуньи, покровительницы, пояснила Вивьен. — Карта предостерегает Вас, мой господин, что поблизости злопыхатели, перед которыми Вы бессильны. Необходимо что-то предпринять, но Вам… Уже не избежать неприятностей. Снежный шар, окружающий Вас, разобьётся вдребезги. — Какой кошмар… — мысленно прикладывая карту на силуэт вопроса, заданного Гейджем, посочувствовала Морана. Казалось, даже Таро и Трикси выглядели озадаченно, послушно сидящие возле своих хозяек. — Достать ещё одну карту? — уточнила Вивьен, заметив в лице Гейджа сильное похолодание. Такое, будто всё его тело сковало дурное предзнаменование, посланное Рыцарем чаши. — Достань. — велел Гейдж, едва собрав мысли в горстку после такого неприятного пророчества, выпавшему ему первой же из девяти карт. — Императрица, — не став держать интригу, Вивьен выложила на первую карту вторую и задумчиво нахмурилась. — Это… Очень хорошая карта, мой господин. Но не в делах. Она означает женщину, которую послала или скоро пошлёт Вам судьба. — Женщину? — неприятно удивился Гейдж; так странно, словно женщины по своей сути были ему неприятны. — К чему тут женщина? — Карта созидания, плодородия, изобилия и счастья в семейной жизни, — аккуратно толковала Вивьен, глядя на пару карт, выложенных друг на друга. — Всем замечательно известно, что Вы раз за разом отталкиваете от себя любовь, мой господин. Но в этот раз, когда она явится на Ваш порог, не смейте робеть. Преодолейте свою нерешительность и впустите возлюбленную в своё сердце, в свой тёмный мир, полный опасности. Императрица, по гаданию верховной жрицы, выпала Вам как карта активной силы. А значит, именно любовь послужит источником вдохновения и мужества, которые потребуются Вам для решения проблем. — Ясно… — против собственных мыслей отозвался Гейдж, а сам заметно провалился в свой внутренний мир, думая только о том, что меньше всего сейчас он готов к любовным приключениям. — Следующую. — Полнолуние. Король мечей. Перевёрнутая, — вновь решительно огорчённая, отрезала Вивьен. — Вам снова является враг. — Более того, перевёрнутые карты усиливают значение предсказания, верно? — вмешалась Морана, делясь своими немногочисленными познаниями. — Верно, — утвердительно кивнула Вивьен, поймав её ореховые глаза своими чёрными как уголь. — И карты, указывающие на это, образовали пару. Вам, господин Кавелье, грозит серьёзная опасность, большой урон. Будьте внимательны. Коварство, жестокая борьба и разочарование до краёв наполнят бокал Вашими слезами. — Полнолуние… Король мечей показывает ситуацию в реальном времени. Что говорит растущая Луна, описывающая перспективы развития ситуации? — поинтересовалась Морана, погружаясь в рассуждения над прогнозом, уготованным Гейджу. — Пятёрка мечей, — Вивьен снова тяжело выдохнула, выложив на стол четвёртую карту, и посмотрела на Гейджа с большим сожалением. — Растущая Луна, мой господин, отвечает за изменения в лучшую или худшую сторону. Вам, к несчастью, и здесь не свезло… Пятёрка мечей обещает боль, утраты, отчаяние, беду, бесчестие, поражения. — Нам обязательно доставать все девять карт? — мрачно спросил Гейдж, ощущая явную тревогу в груди. — Как по мне, хуже уже и быть не может. Твоя колода искусно смешивает меня с грязью, Вивьен. Если бы она умела изъясняться более точно, уверен, завещала бы мне импотенцию, потерю конечностей и кляксу от птичьих фекалий на новом пиджаке. — Не отчаивайтесь, мой господин, — ласково прощебетала Вивьен, безуспешно стараясь приободрить потемневшего как затянутое тучами небо лицо Гейджа. — Впереди карты, в которых Вы, возможно, отыщете утешение. Убывающая Луна, в противовес растущей, покажет то, что уйдёт в прошлое. И это… Умеренность. Перевёрнутая. Это символ препятствий, связанных с недостатком уравновешенности и гармонии. Карта говорит о неправильных взглядах на жизнь и неправильном подходе к людям. Вероятно, Вы не уверены в правильности своей жизни, и поэтому Вам выпала эта карта… — Чудно. Аттракцион унижений продолжается, — процедил Гейдж тяжело, зарывшись руками в волосы и глядя в рубашку колоды исподлобья. Его снедало гадкое нетерпение. — Что там дальше? Выкладывай всё, что осталось. Пускай все девять себя покажут. — Тайная тенденция. То, что скрыто влияет на вопрос, — Вивьен снисходительно покачала головой и поочерёдно выложила на стол оставшиеся четыре карты. — Тройка пентакли. Рано Вы решили опускать руки, мой господин. Карта предвещает воплощение задуманного. Затем ещё одно обличение настоящего. Шестёрка чаши. Воспоминания и позитивный взгляд в будущее. На дальнейший путь выпадает Королева мечей, перевёрнутая. Крах амбиций, личная потеря… Будьте начеку, Ваши враги на данный момент сильнее Вас. Тайна. Почему и для чего всё это происходит. Здесь рассматривается только старший аркан. Паж жезлов. Олицетворяет либо молодого мужчину, либо молодую женщину, но со всеми качествами, присущими Королю и Королеве. Он или она, весьма вероятно, обладает чувствительной натурой, честной и верной. Эта карта — Вы, господин Кавелье. — Семь из девяти карт плюнули мне в душу. Прелестно. — без всякого воодушевления, похожий на только-только затухшую свечу, задымился Гейдж. — Вы неспроста задались вопросом, который заставил Вас тайно прибегнуть к моим гаданиям. Вас ожидает большая война, серьёзные неприятности, на одоление которых потребуется львиная доля мужества, храбрости и стойкости, — стала объяснять Вивьен, на выдохе собирая карты обратно в колоду. — Но у Вас есть все шансы на успех, только бы не видеть мне эти скорбь и отчаяние в Ваших светлых глазах. Держите себя в руках, господин Кавелье. Вы не в больнице, и я не поставила Вам смертельный диагноз. Исход будет зависеть только от Вас. Юная ведьма тоже желает заглянуть в своё будущее, я права? — Правы, — с опаской кивнула Морана, кинув короткий взгляд на безутешного Гейджа, отошедшего в сторону как тень на солнце. Он теперь показался незначительным и даже призрачным, погрузившийся глубоко внутрь себя для анализа и поиска ответов. — Признаться, я поражена Вашим арсеналом. О многих техниках гадания, предложенных Вами, я сегодня слышала впервые. — О, Ковен… Так печально глуп, — беззлобно улыбнулась Вивьен, словно не сказала ничего оскорбительного. — Как радостно, что господин де Годсвен не ограничивает меня в выборе направлений для развития моих сил. Так какая же из техник привлекла Вас? — Я думаю, что возьму размах поменьше. Мне хватит четырёх карт, — почувствовав некоторую скованность от вскользь брошенного Вивьен замечания, буркнула Морана. — Хочу узнать, чем закончится путь, который я начала сегодня ночью. — Колода услышала Ваш вопрос, мисс Сибли. Итак, есть ли в настоящем помеха на Вашем пути? — ловко и матёро перетасовав карты, Вивьен приготовилась выкладывать их на стол. Морана затаила дыхание. — Семёрка жезлов. Перевёрнутая. Знаете, о чём говорит эта карта? — …О том, что мне предстоит сражение, к которому я полностью готова? — неуверенно припоминала Морана, вглядываясь в Семёрку жезлов так, будто в ней прячется готовый текст, который нужно только разглядеть. — Это прямое значение карты, мисс Сибли. А Ваша — перевёрнута. В данном случае она имеет ровно обратное значение, — терпеливо поправила Вивьен. — Вам предстоит сражение, но Вы к нему не готовы. Вам абсолютно не хочется ничего делать, Вы чувствуете апатию и упадок сил. Вам не хватает мужества, а Вы во много крат сильнее, чем привыкли думать. Рассматривайте карту как призыв отбросить колебания. Примите решение и приступайте к действиям. — Как… Метко, — только и смогла вымолвить Морана, сделав неровный вздох, а взгляд её вновь неуверенно перебежал на Гейджа, который с трудом сумел расслышать голоса вокруг себя. — Кажется, будто этой картой перекрыт весь мой вопрос. — Не спешите, — велела Вивьен, сдвинув пальцами вторую карту. — Влюблённые. Отвечает, будет ли помеха в будущем. Для Вас всё складывается весьма удачно, мисс Сибли. Решение, принятое Вами, ведёт к процветанию. На элементарном уровне карта означает любовь и счастливые взаимоотношения. Более глубокое значение — важный выбор, предстоящий вопрошающему в какой-то сфере жизни. Карта говорит о необходимости выбора из двух взаимоисключающих вариантов: как правило, это конфликт между чувствами и рассудком, духом и телом. Означает неизбежность выбора, который необходимо сделать, руководствуясь скорее интуицией, чем разумом. — Даже так… — внимательно прислушалась Морана и на этот раз переглянулась с Таро, ощущая, как оцепляющий тело страх постепенно покидает её. — И… Какой же результат пророчит колода? — Двойка пентакли. Перевёрнутая, мисс… — вмиг обрушив её лёгкое вдохновение, сообщила Вивьен. — Это говорит о том, что обещанная картой Влюблённых благодать будет иметь свою цену. Немаленькую цену, Морана. Вам будет очень сложно. Стройте большие планы, но будьте готовы к тому, что всё пойдёт кувырком. — Чёрт, — выругалась Морана, легонько стукнув по столу. — Последняя карта ведь должна дать мне совет, пояснение, верно? Что там? — К Вашему счастью, Восьмёрка жезлов, — ободряюще выдала Вивьен, продемонстрировав карту Моране. — Успех не заставит себя долго ждать, если Вы возьмётесь за дело прямо сейчас. Не действуйте поспешно, но действуйте активно. Берите всё в свои руки, не сомневайтесь в том, что достигнете цели. — Тебе повезло побольше, — добродушно заметил Гейдж, отыскав в себе откуда-то силы порадоваться за свою спутницу. — Тебе определённо стоит приступать к поискам себя, как только встанешь с постели после сна. — И ты, Гейдж. Не упусти свою любовь. Есть идеи, кто это мог бы быть? — с живым любопытством поинтересовалась Морана, чем понадеялась немного отвлечь Гейджа от тоски. — Нет… — недовольно кинул Гейдж, став перебирать в голове всех знакомых ему девушек. — Если быть честным, я впервые за всю свою жизнь слышу, что появление женщины в моей жизни — это к добру. — У меня осталось не так много времени. По легенде я отлучилась собирать травы, так что без охапки лесного букета в поместье меня увидеть не должны. Но я ещё успеваю сделать короткий расклад, который внесёт ясность в Ваши любовные дела, — щедро предложила Вивьен. — Гадание по одной карте считается самым точным, поскольку не позволяет отвлекаться на посторонние идеи, сосредотачивает на определённом аспекте. — Хорошо… Тогда я желаю узнать, как скоро я встречу эту девушку. — лаконично сформулировал Гейдж, решив не сопротивляться. — Вам выпадает… Четыре чаши. Обратите внимание на саму карту, — Вивьен выставила её прямо перед непонимающим лицом Гейджа. Он машинально потянулся пальцами к этой карте, чтобы разглядеть получше. И тогда Вивьен невозмутимо шлёпнула его по ладони свободной рукой — как бы напоминая, что посторонние не имеют права трогать её колоду. Гейдж немного стушевался, а Вивьен продолжила говорить. — Юноша сидит под деревом, глядя на три кубка перед собой. А четвёртый некто протягивает ему прямо из облака. Но юноша не обращает на него никакого внимания и угрюмо смотрит в землю. Эту карту ещё называют картой холостяков и старых дев. — Позволь уточнить, что это за аллегория такая. — уже подозревая в тоне Вивьен некоторый укор, всё же сказал Гейдж. — Отчуждение и безразличие с Вашей стороны, мой господин, ко всему хорошему, что может встретиться на Вашем пути, — трепетно разжевала Вивьен, опустив карту на стол. — Ваша жизнь Вам надоела. Вы устали и недовольны. Карта символизирует дружеское предупреждение. Все, что Вам нужно, все, на что Вы надеетесь, доступно для Вас. Морана посмотрела на Гейджа, пока тот разглядывал карту. Вивьен не стеснялась в выражениях, когда давала своим клиентам характеристики. Она говорила о душевных тайнах Гейджа так просто и прямо, будто он сам виноват, что притащил Морану с собой — что, в общем, так и было. — Может, эта колода наконец перестанет оскорблять меня? — взбунтовался Гейдж, утомившись от грубых замечаний, бесперебойно летящих в его сторону. — Дружеское, чёрт его дери, предупреждение. Спрячь дьявол от таких друзей. К тому же здесь нет ответа на мой вопрос. Совершенно. — Напротив. И ваши слова лишь убеждают меня в этом. Вы неглупый мужчина, Гейдж. Так подумайте своей головой, а не давайте моим картам поверхностные оценки. Мне кажется, карта намекает на то, что Вы уже встретили эту девушку, но осознанно или случайно не замечаете её. Либо кубки заявляют, что у Вас была отличная возможность положить начало отношениям, но Вы виртуозно её пропустили. — не слишком сгладив ситуацию, растолковала Вивьен. — Речь ведь не может идти об Элоизе Холлинсворд? — на всякий случай уточнил Гейдж. — Если бы женщина, о которой мы говорим, была мертва, карты бы не стали этого таить. Так что я уверенно заявляю, что искать Вам нужно среди тех, кто по-прежнему ходит с нами по одной земле. Давайте попробуем традиционное гадание из восьми карт. Пятая карта даст наиболее точный ответ, так что остальные я буду пояснять кратко, — несколько стушевавшись от того, что обещанный прогноз прозвучал не в меру смазано, она стала торопливо выбрасывать на стол одну карту за другой. — Посмотрим… Десятка жезлов, перевёрнутая. Вы слишком напряжены делами ордена, мой господин, чтобы говорить о высоких чувствах. Семёрка жезлов — время испытаний. Башня… Дьявол! Очень сложная карта, господин Кавелье. Здесь советую задержаться. — Хуже уже точно не будет. — отягощённо произнёс Гейдж, потеряв всякую силу испытывать смятение, и приготовился слушать длинное пояснение. — Будучи третьей по счёту, здесь она отвечает на вопрос о возможных преградах. Если быть краткой: не позвольте внешним силам вмешаться в Ваши отношения и уничтожить их, — раздражённая возникновением совершенно подлой карты, Вивьен уже сама была жутко напряжена и говорила сквозь зубы, а её лиса волнительно топталась по лавке, поддерживая неудовлетворённость хозяйки. — Будь Вы человеком, я бы сказала, что зря Вы пошутили про импотенцию, поскольку эта карта нередко означает проблемы сексуального характера. Гниение, разрушение. Но Вам это явно не грозит. Я полагаю, в данном случае преградой может быть орден. Имеет смысл думать, что Ваша возлюбленная — не вампирша. Ищите среди людей, ведьм, оборотней. Потому что Башня символизирует развал порядка и намеченных планов. В любом случае, при оптимистичном отношении к событиям Вы справитесь с тем, что Вам готовит день грядущий. — Как же это похоже на правду. Вероятно, стоит уничтожить все рояли в городе, чтобы Ноэль снова не прибил одним из них мою избранницу, — хмуро отшутился Гейдж, впрочем, предельно ясно истолковав для себя значение карты, и оттого успокоившись. — Я понял. Что дальше? — Повешенный… — не чересчур позитивно высказалась Вивьен и посмотрела на Гейджа с претензией, будто это он был виноват, что ему сплошь выпадают только негативные карты. — Непонимание, перемены и жертвы. Что-то или кто-то стоит на пути к счастью. Это только укрепляет веру в моё предположение, что Ваша женщина живёт совсем другой жизнью. Не такой, как Ваша. «Моя женщина…» — мысленно повторил Гейдж, фактурно сморщив брови. Он уже думать забыл о том, чтобы кто-то по-настоящему принадлежал ему. А слова Вивьен о том, что она где-то там — уже совсем рядом, ждёт его… Напугали только сильнее. Морана только ошарашенно покачала головой, подивившись тому, как Гейджа вообще угораздило по горло влезть в такую грязь. Вивьен устало потёрла глаза, показав, что ещё не видела снов сегодняшней ночью, успевшей смениться утром. Её рука вот-вот должна была достать пятую карту — ключевую, отвечающую на главный вопрос. Гейдж чувствовал себя готовым к любым новостям и уже полностью признал, что эта колода желает ему всего наихудшего. Вивьен нарочно помедлила. Она знала, что следующие три карты можно будет доставать только при положительном значении пятой по счёту. Казалось, в этот самый момент даже ветер стих, а всё живое и мёртвое, населяющее лес, притаилось и замерло. — …Королева пентакли, мой господин. Карта дала положительный ответ, — неожиданно обнадёжила Вивьен после череды обещаний разрушительных неудач. — Это знатная и уважаемая женщина, которой можно доверять. Она сильна, щедра, благоразумна, практична. В ней есть баланс разума и интуиции. Карта говорит о сильной любви, привязанности и поддержке. При таком раскладе можно посмотреть прогнозы на исход этих отношений. — Не стоит. Мне уже, пожалуй, достаточно, — утомлённо отмахнулся Гейдж. — Здесь, как в казино, лучше уметь остановиться вовремя и уйти с хорошей картой. Заглядывать в будущее не всегда очень весело и приятно. — Вы страшно правы, мой господин. Будущее наступит независимо от того, решите ли Вы предсказать его, — осмысленно заговорила Вивьен, собирая дрянные карты в охапку. — Все прожитые Вами дни, включая вчерашний, когда-то поджидали Вас в будущем. Вы не были готовы к испытаниям, выпавшим на Вашу долю, но всё равно справились с ними. И порой это куда легче делать без предсказаний… — А можно… Несмотря на это весомое умозаключение, я бы всё-таки хотела погадать на любовь, — слабо мяукнула Морана, поборов своё сильное стеснение. — Если у Вас ещё есть время. Вивьен посмотрела на неё так, как могла бы посмотреть мать или старшая сестра. Она имела весьма условное право отказывать своему господину, даже если он просил о чём-то, что выходило за грани дозволенного. Зато перед Мораной у неё не было никакой обязанности. И всё же, она принялась тасовать карты, тем самым дав своё немое согласие. — Девятка пентакли, перевёрнутая. Плохая карта. Вы будете неприятно удивлены или Вашим надеждам не суждено сбыться. Если мечтаете о браке с колдуном — забудьте. Семёрка пентакли. Поиск пути, сомнения по поводу будущего. Он будет любить Вас, но я вижу что-то, омрачающее Ваши отношения. Возможно, Вы будете слишком разными и не захотите меняться ради Ваших отношений. Император. Прочная связь… Он будет Вашим покровителем и защитником, ему можно доверять. Тройка жезлов. Для укрепления и сохранения отношений Вам понадобится найти причину, чтобы остаться вместе. Следующая карта ответит на Ваш вопрос. Готовы?.. — Вот и мне, видимо, стоило уйти, пока мои карты не испортились, — припомнив слова Гейджа, Морана разочарованно надула губы и невнятно кивнула. — Я готова, мисс Д’Арт. — Король чаши, — после интригующей паузы объявила Вивьен. — Ответ положительный. Мисс Сибли, будьте внимательнее. Вы его уже встретили. Ваш избранник — умный, уважаемый мужчина зрелого возраста. Справедливый, ответственный, честный. Скорее всего, хорошо воспитан и образован. Возможно, в его руках находится власть. Скорее всего, он кажется Вам равнодушным, может, даже циничным. Но не верьте этому. Он дорожит Вами и безмерно любит Вас. — Как… Уже встретила? Не может быть. — вдруг оживилась Морана, не удовлетворившись услышанным прогнозом, который, вообще-то, вполне можно было бы счесть позитивным, если бы не некоторые мелочи. — Карты не ошибаются, мисс Сибли. Вы — колдунья, так напрягите своё чутье, чтобы самостоятельно растолковать выпавшие карты и отыскать ответы по их подсказкам. А мне, позвольте, пора, — бескомпромиссно заявила Вивьен, дав знав, что кредит её щедрости благополучно исчерпан. — Всего доброго, мисс Сибли. И Вам, мой господин. — Спасибо, Вивьен. О материальной благодарности предлагаю договориться вечером. Я заеду, чтобы забрать у тебя кукол. — спланировал Гейдж предупредительно, а Вивьен, откланявшись, накинула на голову капюшон и в компании Трикси растворилась среди деревьев, выпустивших её к ним около получаса назад. — Думаешь, это была хорошая идея? — спросила Морана беспокойно, когда полезала обратно в машину Гейджа. — Гадание на любовь точно было лишним, — категорично высказался Гейдж и захлопнул за ней дверь пассажирского сидения, прежде чем занять водительское. — Подумать только. Череда испытаний, обман, предательства, крах… И во всё это я должен втянуть девушку, которую полюблю? Разве так можно? Да я же просто неудачник. — Мы с тобой решили разочароваться раньше времени, — мрачно констатировала Морана, пристёгивая ремень безопасности, пока Гейдж заводил автомобиль. — Лучше бы я и правда не портила впечатление раскладом на отношения. — Тебе не кажется, что твой мужчина по описанию подозрительно напоминает мистера Каомханаха? — стал гадать Гейдж. — Нет… Не смей так шутить, — белая как полотно, ужаснулась Морана. — Я куда охотнее поверю в то, что речь шла про шерифа Аркетта. Он, конечно, женат, и его дочери прилично старше меня… Знаешь, она дала такое описание, под которое и ты подходишь. Только я под твоё не подхожу. И вообще, что там насчёт твоей сильной женщины? — Не Луиза ли это, которую мы ищем? — злободневно усмехнулся Гейдж, продолжая продвигать мысль, что преступница по-прежнему на свободе. — Она, конечно, вампирша. Но наша любовь явно общественного одобрения не вызовет. Как и моего, впрочем… Я ведь тоже, по словам Вивьен, уже встречался с этой девушкой. Ума не приложу… — Значит, где-то среди наших знакомых нас поджидают сильные, надёжные и успешные партнёры, но не из наших альянсов… — загадочно подытожила Морана. — И несмотря на то, что с ними будет сложно, они напрямую связаны с достижением нашей самореализации и планов. У нас с тобой определённо много общего, Гейдж. — Точно… Мы с тобой сильно сблизились этой ночью, Морана. — произнёс Гейдж безрадостно, крепко вдавив педаль газа в пол. Гейдж вызвался подбросить Морану до дома. Тем не менее, остановить машину она попросила в одной улице от Фридом-Холлоу, чтобы всё выглядело так, будто она возвратилась домой пешком. Неохотно распрощавшись с Таро, который всю дорогу спал у неё на руках, Морана попрощалась и с Гейджем, который уехал почти сразу после того, как высадил своих пассажиров. Ступая голыми ногами, испачканными и поцарапанными, по асфальтированной дороге, Морана смотрела на раннее утреннее небо и думала о том, какое нездоровое счастье её переполняет после резкого морального упадка. В фокусе всех проблем, резко свалившихся на голову, она невиданным образом смогла насладиться привычными пейзажами природы: розовыми облаками в нежно-голубом небосводе, знакомыми лесными массивами по правое плечо от неё. И только увидев перед собой дом резиденции Ковена, такой родной, уютный и тёплый, пропитанный запахом книг, благовоний и панкейков, Морана ощутила непроглядную пустоту. Пустота эта навалилась на неё от диссонанса, вызванного осознанием безвозвратно испорченных детских воспоминаний о фамильном гнезде. Теперь она была уверена, что это гнездо опутано змеями. Что ей предстоит встать против тех, кто был её семьёй. Столько вопросов оставались нерешёнными, переполняя уставшую голову… Поначалу грусть усугубилась от мысли о том, что её новообретённая родственная душа в этот сложный момент не рядом. Ведь она даже не могла привести Таро в свой дом. Пускай он и был инфернальным бесом, Морана уже слишком любила его, чтобы смотреть, как он уходит прятаться в лесу. Но затем Морана подумала о том, что теперь, пусть и не прямо здесь, не прямо сейчас, но где-то неподалёку у неё всё-таки есть Таро, который точно не позволит ей долго оставаться одинокой. И с этим утешением в голове, Морана переступила порог дом