Идеальный альфа

В больницу Чонгук заходит сам, благодаря Тэхёну, который на подъезде его мягко разбудил. Его самого и Юнги туда уже завозят на креслах-каталках, чтобы не вредили своим травмам. Легкое чувство дежавю почти сразу накрывает альфу, как он видит одно из кресел — вот недавно же только на таком же Юнги вывозил прямо из этой же больницы. Чонгук между ними идет, едва перебирая ногами. Как Тэхён со смешком шепнул ему в машине, успокоительные не только Юнги достались — ему, Чонгуку, тоже вкололи, чтобы меньше нервничал в больнице. А по итогу Чонгук чувствует себя переваренным брокколи, кажется, его немного передержали. Наверное, поэтому он даже рад, что в больнице все делают за них: Хёнджин и Чимин остаются на регистрации, а раненных разводят кого куда: Чонгука вот на рентген, на котором он вполне довольно умудряется даже вздремнуть, уложенный на высокий железный стол. К сожалению, потом в кабинете травматолога поспать не получается, но от укола обезболивающих жить становится чуточку приятнее. Получив направление в аптеку и отдельно бумажку с подробным лечением — врач каким-то образом понял, что Чонгук сможет вспомнить из их разговора примерно ничего — альфа, выпущенный в коридор, замирает там. Вокруг вдруг не оказывается людей, а Чонгуку приходится немного взбодриться, начать смотреть по сторонам в поисках кого-то знакомых. Благо регистрация, Чимин и Хёнджин находятся достаточно быстро. — Просил же позвать меня, — Хёнджин подскакивает на ноги, когда видит вялого Чонгука и оказывается рядом, чтобы подхватить его и довести до диванчика, где они с Чимином сидят. Чонгук с заторможенностью осознает такую заботу о себе со стороны друга, который обычно пинок под зад может дать и с визгом убежать от ответного. Должно быть выглядит Чонгук совсем уж плохо, раз альфа заботится так, как сам Чонгук привык заботиться о Юнги. — Я первый? — В холле помимо них находится много человек: ректор, в кабинете которого Чонгук имел невезение не раз побывать, проректор, кучка разбросанных по разным углам с разными врачами студентов и какие-то преподаватели рядом с ними. Тэхён, наверное, если бы не пострадал, тоже как наседка сейчас носился бы между всех. — Из наших — да, — Хёнджин протягивает Чонгуку стаканчик из кофейни, отчего последний вскидывает на друга взгляд. А Джин смотрит с такой примесью во взгляде, словно вот-вот расплачется. Чонгук, конечно, не раз отмечал мягкость его души — эмпатию, наверное, — но сейчас чувствует уровень его переживаний как никогда ярко. — Спасибо, Джин, — искренне, пусть и устало, ему улыбнувшись, Чонгук берет стаканчик и с истинным наслаждением отпивает сладкий-сладкий латте. Чонгук не фанат кофе, но этот словно вдыхает в него жизнь, как недавно баллон с кислородом в машине скорой. — Что сказали по плечу? — Чимин внезапно тоже оказывается рядом, как друг, а не педагог. Смотрит еще внимательно, но не на грани переживаний, как Хёнджин. Так, будто бы Чонгука впервые в жизни увидел. — Растяжение сильное, сустав и кости в порядке. Клеить пластыри, мазать, пить обезбол по состоянию, — скорее всего из-за кофе Чонгук даже легко вспоминает слова врача. — Откуда тут столько людей? — Кто-то надышался сильно, кто-то упал в толпе. Там одну омегу даже увезли на операцию, ее успели потоптать до того, как помогли подняться, — Хёнджин, кажется, готов переживать за всех на свете. Он садится рядом, весь такой, словно вот-вот заплачет, отчего уже Чонгуку хочется его успокоить. — А сасэн? — Я сдал его полиции, — Чимин вздыхает. В отличие от Хёнджина, Пак выглядит спокойным, словно хаос из пострадавших вокруг не особо-то его и тревожит. С айдолами действительно что-то немыслимое творят, иначе откуда у них такая выдержка? — Он военный бывший. И у него стоит ПТСР после каких-то действий, так что вряд ли его будут судить со всей строгостью. Но на свободе ему точно не быть, я и Тэхён сможем его в ту же психушку засунуть. Обернувшись к профессору, Чонгук окидывает его взглядом: тот сидит закинув ногу на ногу, в простой тренировочной одежде из свободных штанов и белой футболки. У него выбеленные волосы — но не как у Тэхёна, — и забавно собран маленький пучок из передних, чтобы не мешали в танцах. Пак Чимин совсем не выглядит, как айдол — в отличие от того же Тэхёна, — напротив, он выглядит, как «свой», одетый так же, свободный в речи и мыслях, без загадок прошлого. За всем этим Чонгук совсем забыл, что на первом же занятии Чимин сам им рассказал, что был трейни в агентствах, выпустился из-за победы в шоу на выживание, но не продлил контракт после первого года. Не прижился в роли айдола, но стал частью их общества судя по всему. Даже так Чимин имеет огромную власть. Например, чтобы лишить кого-то свободы на всю жизнь. От мыслей о том, что Чонгук вряд ли когда-либо будет иметь реальную силу в этом мире, начинает даже болеть голова. — О, Юнги! — Хёнджин срывается с места так, что Чонгук с Чимином подскакивают со своих из-за подлетевшего диванчика. Отвлекшись на это, Чонгук не сразу понимает, что Хёнджин побежал к Юнги, который, как и Чонгук раньше, вышел из коридора напротив, правда, с костылем. Он выглядит более собранным, чем Чонгук себя чувствует: толпу вот оглядывает из-под челки и даже не проваливается в интровертную панику, как бывает обычно в столпотворении. Чонгук впервые со стороны наблюдает за Юнги, а не бросается ему помочь. Что-то колется внутри, когда Хёнджин настигает того и берет под локоть, а Юнги отшатывается и испуганно таращится. Хочется вмешаться и успокоить, как обычно, но Чонгук отчего-то сидит и лишь смотрит, пока Джин начинает оправдываться, испугавшись реакции Юнги. Смотрит на того выпученными глазами и после указывает в сторону Чонгука рукой, что-то говоря Мину. Заметив Чонгука, Юнги перестает слушать и уже через пару секунд оставляет лепечущего что-то Хёнджина одного, решительно направившись с костылем в сторону диванчиков. Он ходит неловко, видно, что едва сопоставляет движения себя и костыля, но не опускает травмированной ноги на землю, держит ее в воздухе. — Дай угадаю, — Чонгук поднимается и протягивает Юнги руку, когда он оказывается в пределах досягаемости. Тот замирает от этого жеста, неоднозначным взглядом обводя вытянутую ладонь Чонгука, а после заглядывает уже в глаза. Чонгуку стоит усилий не отвести свой: есть что-то тяжелое в Юнги. Возможно то, что Чонгук совсем сейчас не может прочесть его эмоций и мыслей. — Растяжение? — Да, — Юнги смотрит пристально, так что Чонгуку начинает казаться, что он вовсе не знает этого человека. Не по себе и от вытянутой в его сторону ладони, которую тот стойко игнорирует. Но стоит Чонгуку начать опускать руку обратно, как в Юнги что-то мгновенно меняется: глаза становятся мягкими и влажными, а сам он тянется за рукой альфы так, что едва не падает, потеряв равновесие. Чонгук сразу подается навстречу и подхватывает под руку, помогает не упасть, а Юнги цепляется в предплечье альфы и сжимает его аж до боли. — Как ты? — Он спрашивает совсем тихо, так, словно бы его подводит собственный голос, и не хватает сил говорить громче. — Тоже растяжение, лёгкое, за неделю-две пройдет, — Чонгук улыбается ему уголками губ, пока Юнги бегает глазами по его лицу, словно ищет следы того, что Чонгук врет или ему снова станет плохо. — Ладно, — он всё-таки замирает глазами где-то в ключицах Чонгука, а после и вовсе отстраняется, неловко подпрыгнув на одной ноге, пока переставлял костыль. — Что с Тэхёном? — Не знаю, — Чонгук всё же подхватывает Юнги здоровой рукой за локоть, чтобы не позволить снова споткнуться. — А вы знаете? Чимин наблюдает за ними с диванчика с небольшим прищуром, от которого взгляда вообще стало не видно. Хоть этот альфа и кажется открытым и своим, но после происшествия что-то в нем заставляет нутро Чонгука поджиматься. Он готов поклясться, что раньше Чимин смотрел на него как-то не так, как сейчас — стало лучше или хуже — не понятно, а от этого становится не по себе. — Его должны были прислать на этот этаж сделать снимок. Думаю, его послали уже обратно зашиваться. — Пойдем его искать, — Юнги даже не спрашивает, просто тянет руку, которую держит Чонгук, в сторону и начинает ковылять куда-то. Чонгук в целом согласен, что надо найти и убедиться, что с Тэхёном всё хорошо. Куда идти, Чонгук не представляет, поэтому поддается Юнги, который уверенно тянет альфу куда-то в коридоры. — Тебе же дали список лекарств? Дай его мне, я зайду в аптеку, пока ты будешь с Тэхёном, — Юнги говорит так нормально, словно бы не он совсем недавно ловил такую панику, что пришлось колоть успокоительные. Это одновременно и пугает, и утешает Чонгука: будь Юнги снова в состоянии истерики, вряд ли альфе хватило бы сил, едва вон ходит. — Куда ты собрался с твоей ногой. Я сам зайду, Тэхёну же наверняка тоже что-то назначат, — Чонгук идет рядом и тихо придерживает Юнги на каждом его неловком шаге, чтобы тот не завалился опять. А он может: то ли в целом с координацией не очень хорошей уродился, то ли Юнги тоже чем-то очень мощным накачали. В один момент Юнги замирает. Чонгук отмечает это, лишь когда слишком сильно тянет того к себе и едва не роняет. — Ну чего ты встал? — Чонгук не сдерживает крайне недовольных ноток в голосе, но сразу осекается и внимательно вглядывается в Юнги, боясь вызывать новую волну страха. Но вопреки всем нервам сегодняшнего дня, Юнги не реагирует грубость — только смотрит прямо и легко хмурится. — Будешь тут? — Чонгук находит там Тэхёна: омега сидит, сгорбившись, на одной из скамеечек у двери кабинета. Очевидно, что с ним что-то не так. — Да. Иди, — Юнги даже подталкивает Чонгука от себя, и в этот раз альфа поддается. Здесь, совсем недалеко от шумного холла и следов случившейся трагедии, Тэхён сидит словно в другом, своем, мире. На присутствие альфы Тэхён никак не реагирует, поэтому Чонгук присаживается рядом и анализирует омегу, насколько позволяет собственное состояние — похоже, не только Чонгука и Юнги потрепал этот день. — Почему ты тут? — спрашивает он едва слышно, будто боится спугнуть тишину, которая окутала их, как хрупкий кокон. — Всё хорошо, — Тэхён медленно отнимает ладони от лица. В его глазах что-то меняется, и на миг Чонгуку кажется, что перед ним совсем другой человек — до боли знакомый, почти родной, но чужой. Но эта иллюзия рушится так же быстро, как и появилась: всего через мгновение Тэхён прячет себя за слабой, нерешительной улыбкой, натягивая привычную маску. Только вот его глаза не улыбаются. Чонгук вглядывается в них, ищет ответы, но находит лишь боль, запечатанную где-то глубоко внутри. — Вас осмотрели? — Растяжения у обоих, ничего страшного. На ответ Тэхён кивает, устало вздыхает и откидывается спиной прямо на бетонную стену в своей рубашке. Весь его вид так и сочится чем-то таким привычным в Тэхёне, но неизвестным Чонгуку. Он чувствует, видит, что что-то не так, что-то гложет омегу, но не понимает, что именно. Тэхён перед ним — полностью выцветший и серый, каким еще никогда не был. Такое раньше Чонгук замечал лишь в его взгляде, когда тот о чем-то задумывался. А тут это повсюду. — Твою рану уже обработали? — Чонгук находит взглядом повязку на его ноге и понимает ещё до того, как Тэхён отвечает — нет. Он все ещё с теми же бинтами, которые ему наложили в машине скорой. Нахмурившись, Чонгук поднимает взгляд на Тэхёна, а тот смотрит в упор, глубоко и пронзительно, будто следит за выводами в голове альфы, и понимает, что отвечать ему уже не нужно. Когда Тэхён отводит взгляд, его лицо становится ещё более незнакомым: Чонгук словно его и не знает вовсе. Он видит, как что-то внутри Тэхёна дрожит, сгибается, прячется под слоем притворного спокойствия. Что-то такое чужое для Чонгука. — Тэхён, почему тебе не помогли врачи? — Голос немного дрожит, хоть Чонгук и пытается его контролировать. Обращаясь к Тэхёну, альфа чувствует себя, словно говорит с человеком, пережившим ужасную трагедию. Страшно сказать что-то не так настолько же сильно, насколько хочется облегчить эти чувства и помочь. — Я сбежал, — Тэхён не отрываясь смотрит прямо в стену перед ними и легко пожимает плечами. Словно бы это пустяк — сбежать от врачей, когда тебе нужна помощь. Когда у тебя на ноге рана, которую зашивать надо. Будто это ничего не значит. Будто его рана — это ерунда. Будто он сам — ерунда. Чонгук медлит. Он смотрит на него и вдруг замечает, как дрожат пальцы Тэхёна. И понимает, наконец. Тэхён боится. Но не так, как боятся боли. Это что-то другое, что-то глубже. Страх, застрявший под кожей, отравляющий кровь, ломающий разум. Тэхён держался. Он должен был быть сильным, сосредоточенным, хладнокровным. Он **не мог** позволить себе сломаться. Обязан был спасти других. Но теперь… Теперь его накрыло? Вся его выдержка кончилась и теперь накрывает теми чувствами, которые он закрывал, когда был нужен тем, за кого выбрал нести ответственность — студентов. А может, ему страшно от того, что его сделали причиной всего, что произошло? Может, ответственность давит на омегу и не дает дышать полной грудью. Чонгук мечется между двух направлений, не понимает верного, но четко видит — Тэхён не в порядке. Ему нужна помощь: видимо, сначала моральная, а потом уже физическая. И со всех своих оставшихся сил Чонгуку до скрежета в зубах хочется оказать первую. Дать опереться на себя, принять чужую боль, чем бы она ни была вызвана, и прожить ее рядом. Бок о бок. Вместе. Не так и важно, что они истинные. Важно лишь то, что Чонгук хочет этого всей своей душой. — Плохо ты сбежал, надо было хотя бы на другой этаж уехать, — Чонгук старается пошутить, но от собственного осознания чувств голос дает слабину. Тэхён наверняка это слышит, делает какие-то свои выводы, а потом сжимает руки в кулаки. Чонгук осторожно накрывает их своими ладонями. Аккуратно по очереди разжимает. Берёт холодные, замёрзшие пальцы в свои, согревает. Теперь холодно не ему. Теперь холодно Тэхёну. — Хочешь, я могу пойти с тоб- Но его голос тонет в другом звуке. Чужой голос отскакивает от стен, разрезая пространство между ними. От него Чонгук замолкает, а Тэхён крупно вздрагивает и поднимает голову, глядя в сторону коридора, откуда вышел Чонгук. Альфа даже не может разобрать слов и, не успев ещё напрячься, видит, как около Юнги появляется высокий силуэт. Разглядеть чужое лицо у Чонгука не выходит, но мозг легко находит нужное: он узнает голос, узнает пропорции и догадывается, кто мог развести панику. Хосок касается плеча Юнги совсем не ласково, почти что грубо — Чонгук хотел бы вмешаться, ведь с Юнги так нельзя, — но это не приводит последнего к панике. Юнги даже что-то ему отвечает и машет свободной от костыля рукой в сторону Чонгука и Тэхёна. В момент, когда Хосок бегом срывается к ним, Чонгук сполна чувствует, что причиняет по очереди то Юнги, то Тэхёну. Он чувствует себя абсолютно не нужным, потому что Тэхён, заметив друга, поднялся на не раненую ногу, а в следующую секунду омега уже тонет в крепких объятиях Хосока. И Чонгук слышит его всхлип. Тэхён плачет в руках Хосока. Чонгук не понимает, как поднимается на ноги. Просто идёт к Юнги, не оглядываясь. Не желая видеть, как Хосок бережно касается лица Тэхёна, вытирая его слёзы. А уж: — Я рядом. Ты больше не один здесь, — Чонгук слышать бы точно не хотел. Потому что эти слова режут ножом по сердцу. Тэхён ведь не был один. Он был с Чонгуком! Или… Всё же он был один? В страхе, который Чонгук так и не смог разобрать и спасти от него? Юнги долго и пронзительно смотрит на него. Достаточно долго, чтобы Чонгук понял — его лицо выдаёт всё, что он чувствует. В глазах Юнги будто проскакивает жалость, от которой Чонгуку становится тошно от самого себя. — Поехали домой, — Юнги легко касается его пальцев. Почти незаметно. Почти нежно. — Мы тут больше не нужны. И Чонгук позволяет увести себя отсюда. Они больше не нужны. Юнги это будто тоже трогает за живое, он смотрит достаточно долго в сторону Тэхёна и Хосока, а после поджимает губы и всё-таки снова уводит безвольного Чонгука из коридора. Чонгук немного приходит в себя, когда слышит шум из холла. До него наконец доходит, что хромой Юнги едва ли справляется с костылем и Чонгуком, которого то ли направляет, то ли тащит. Чонгук чувствует, как тёплая ладонь Юнги скользит по его запястью, удерживая его, направляя. Он ловит его взгляд — обеспокоенный, выжидающий, до странного трезвый на фоне всего, что случилось. И только тогда, чуть встряхнувшись, Чонгук осторожно высвобождает свою руку и перехватывает Юнги за талию, чтобы поддержать. Они двигаются вперёд, лавируя среди людей, ближе к выходу. Из ниоткуда появляется Хёнджин, снова причитающий себе под нос, как курица-наседка. Он крутится вокруг них абсолютно бессмысленно, но крайне тепло в своей заботе. Откуда-то выуживает у обоих назначения от врачей, умудряется наставить Чимина, который вообще-то их преподаватель — формально был им в прошлом году, — и вообще-то старше, чтобы им помыкать, блюсти за ними. Чимин, правда, этому особо и не противится, поэтому идет за спинами двоих, смотрит коршуном, как Чонгук ведет Юнги к выходу. От этого взгляда становится немного не по себе, но оба альфы отвлекают от гнетущих мыслей. Собственный голос, который не критик, а тот, что за светлую сторону, убеждает, что всё неплохо. Тэхён в порядке, искренне беспокоится за них с Юнги. Он что-то скрывает от Чонгука, и этот факт уже давно известен. А с Хосоком он знаком и прошел многое, поэтому удивляться их примирению — глупо. Так ведь даже лучше, что рядом с Тэхёном человек, знающий, какая поддержка и помощь ему нужны. Просто Чонгук тоже хочет знать. Хочет помочь и быть рядом в сложный момент. Но, видимо, пока не его время. От этих мыслей дышать становится чуточку легче, словно он вновь вышел из задымленного помещения на улицу. — Ждём, — Чимин оказывается перед ними и выставляет свою маленькую ладонь, которой умиляется почти весь университет, вынуждая Чонгука остановиться перед прозрачными дверьми наружу. — Хёнджин поедет с вами. У вас еда есть? — У нас есть доставка, — Юнги в привычной манере дерзит, но, вспомнив кому, осекается. Его лицо вытягивается и глаза чуть вылезают, отчего Чонгук и Чимин одновременно хмыкают — забавный. — А, — заметив за панорамными окнами огни мигалок, Чонгука осеняет мысль — полиция ведь. Всё, что случилось, это преступление, и об этом ведь должны взять показания, всякие там дела завести. — Мы же свидетели? Хотя только я, наверное? — Вообще, да, — Чимин складывает руки на груди и приваливается плечом к стене, обводя Чонгука таким взглядом, что ему, альфе, что выше и шире в плечах, становится вновь не по себе. — Но твои показания будут не нужны. — В смысле? Я же был там и видел, — Чонгук замолкает, когда сталкивается с серьезным взглядом Чимина. — Действительно объяснить? — Тот вскидывает вопросительно бровь и смотрит с чем-то таким, что Чонгуку становится окончательно не по себе. Он поджимает губы и искренне мотает головой. Отчего-то ему совсем не хочется знать, какой уровень власти есть в руках у медийных людей. — Я всё купил! — Хёнджин вовремя появляется рядом и, не замечая чуть напряженной обстановки, показывает два пакета. — У вас одинаковые обезболивающие и какие-то еще таблетки после травм, а вот мази разные. Я рецепты положил отдельно, чтобы вы не запутались, где чье. — Спасибо, — Юнги, вместо колкого “какая забота”, вполне искренне благодарит альфу. Возможно, Чонгуку кажется, но Хёнджин будто бы немного краснеет. — Вас на улице ждет такси, всё оплачено. Хёнджин, проводи ребят до комнаты и мне потом напиши, что вы в общежитии и всё хорошо, — Чимин подталкивает того к выходу, а Чонгук снова приобнимает Юнги. Их странная компания вываливается на улицу, где помимо них есть еще с десяток человек. Чонгук с удивлением замечает, что вокруг уже кромешная тьма, он совсем потерялся во времени. — Давай я помогу! — Хёнджин бодро перехватывает Юнги из рук Чонгука, уводя его к ближайшей машине, на которую указал Чимин. Альфа почти сгребает Юнги в руки, чтобы опустить того в кресло, а Чонгук только сейчас осознает, что Хёнджин тут из-за них, он ведь сам не ранен. Помогает, отдается полностью и переживает, а Чонгук даже “спасибо” ему не сказал. Хочется сказать. И не только. Хочется обнять, вот так, от всей души, потому что Чонгук может представить, как бы он был тут совсем один — но от этого всё внутри сжимается в страхе. Хёнджин, знает он это или нет, одним своим присутствием помогает так, что у Чонгука сердце бьется где-то в горле и почти жжется в глазах от усталости и тепла, что переполняет его сейчас к другу. Оставив Юнги на попечении альфы, Чонгук подходит к переднему сидению, но стоит ему приоткрыть дверь, как ее ловит Чимин, появившийся напротив Чонгука. — Ты его истинный, да? — Чимин цепко держит дверь за верх и смотрит всё с тем же чем-то во взгляде, от которого Чонгуку некомфортно. Немного успокаивает то, что их разделяет дверь, хотя альфа даже так находится слишком близко: ближе, чем Чонгуку хотелось бы сейчас. Теперь становится ясно — это подозрение. Чимин приглядывался к нему и пытался сам найти ответ на вопрос. Нашел ведь, стоит отдать должное его наблюдательности. — Что выдало? — Чонгук не подтверждает, но от его вопроса Чимин тут же приподнимает уголок губы, приняв это за положительный ответ. — Тэхён, — Чимин смотрит коротко ему за спину и продолжает тише и быстрее. — Я никогда не видел у него такого взгляда, как когда тебя притащили без сознания. А я многое в его жизни знаю и сам видел, там было полно всякого дерьма, но он всё выносил. — М, — не найдя ответа, Чонгук лишь кивает и скашивает взгляд в зеркало заднего вида, с горем пополам замечая, что Хёнджин уже усадил Юнги в машину и сам забрался следом. — Интересно судьба распределилась, — Чимин снова поднимает взгляд за спину Чонгуку, примерно туда, где сидит Юнги. Он явно знает об их связи. — Думаю, ты ему подходишь, хоть по первости так не кажется. — О, ну спасибо, — нервно усмехнувшись, Чонгук всё-таки толкает дальше дверь, вынуждая Чимина отойти и дать ему открыть ее до конца, чтобы сесть. — Спасибо вам за всё сегодня. Тэхён… Вы будете тут? — Да, подожду. Его, по идее, должны оставить, чтобы следить, нет ли инфекции. Побуду, пока он не обустроится, так что, — Чимин обводит Чонгука ещё раз тем взглядом и поджимает губы. — Не волнуйся. Восстанавливайтесь там, вы до концерта должны быть на ногах. Оба. — Ага, спасибо, — Чонгук чувствует, что ему оказывается приятным, что Чимин принимает его, как истинного альфу Тэхёна. Переживает, раз наставляет не волноваться, может быть видит серьезность отношения Чонгука к Тэхёну… Впервые кто-то узнает об этом со стороны, и получить безмолвное, но одобрение, оказывается важно. Чимин кивает и сам захлопывает дверь машины. Чонгук уже в зеркале видит, что пока они отъезжают от больницы, к альфе подошло несколько человек — наверное, кто-то, кто приехал вместе с Хосоком, — и разговаривают прямо на улице. Всё же, как бы Тэхён ни бежал от прошлого, люди оттуда его догоняют. И Чонгук, на самом деле, этому рад. Дорога до их общежития занимает издевательски мало времени — Чонгук только сумел расслабится и провалиться в подобие неги, как таксист тормозит и говорит, что дальше проехать не может. На улице Хёнджин подхватывает Юнги и не дает этого сделать Чонгуку, сам ведет того, пока Чонгук идет позади них, ежась от холода. С улицей, ночью и темнотой его столько всего связывает за последнее время. Сегодня прибавится ещё одно воспоминание: о кромешной усталости и печали в душе. Головой-то всё понятно. Но сердцем Чонгук то ли считает себя жалким альфой для Тэхёна, то ли просто ревнует. Не разобраться. Ему хотелось бы, забавно, поговорить об этом с Тэхёном. Тот наверняка помог бы разобраться в собственных чувствах, ему легко удавалось всё это раскладывать, но сейчас Чонгук вряд ли сможет об этом свободно говорить с Тэхёном. Мысли изъедают его до самой двери в комнату, которую Хёнджин на нервах едва не выбивает, когда у той снова клинит замок. Чонгук наблюдает за всем этим, находясь словно бы не здесь — буквально не ощущает ни тела, ни пространства вокруг. Хёнджин помогает Юнги разуться и доводит до сдвинутых кроватей, никак это не комментируя. Юнги привычно заползает к стене, забивается в родной угол и наблюдает оттуда таким же поплывшим и уставшим взглядом за альфами. Чонгук даже не следит за действиями друга: он просто опускает пакеты в лекарствами на пол, стягивает кроссовки у входа и проделывает спасительные шаги в сторону постели, через секунду оказываясь в горизонтальном положении и, кажется, лицом в подушку. Свет в комнате сам собой гаснет, а тишину сменяет сдвоенный стон: Чонгук и Юнги одновременно тянут блаженный звук и, наверное, одинаково быстро — всего за секунду, — отключаются от этого мира. Сон длится будто всего мгновение. Чонгук моргает: закрывает и открывает веки, впиваясь взглядом в стену. О том, что он спал, догадывается лишь по тусклому светильнику, который был выключен, а сейчас горит, и отсутствующему между Чонгуком и стеной Юнги, который там вообще-то тоже спал. О времени догадаться получается лишь примерно потому, что светильник темноту режет — значит, ночь. Эта вообще или следующая — не ясно. — Юнги, ты уронишь, — Чонгук вздрагивает, когда слышит тихий голос. Он настораживается, прислушивается, отчего голова начинает гудеть где-то в глубине. Сев, Чонгук решает лучше наблюдать, чем слушать — так меньше болит. — Да не уроню, вали, — Юнги знакомо шипит шепотом, а Чонгук замечает, как он неловко ковыляет без костыля и с подносом в руках. Тихо поднимаясь с места, Чонгук узнает Хёнджина: — Ты сейчас грохнешься и здоровую ногу еще подвернешь! Отдай, я донесу! — Завали хлебало и не каркай, — Юнги оборачивается через плечо и едва не проливает сваренный в кастрюльке рамен, в последний момент спасенный рукой Чонгука, который успевает перехватить поднос. — Спасибо, Джин, — у того лицо вытягивается от удивления, когда он замечает Чонгука. — О, ну вот говорил же, что разбудишь, — Юнги оборачивается на Чонгука и в мгновение смягчается: Чонгук успевает заметить складку между бровей, с которой тот ругался на Хёнджина, но на Чонгука Юнги смотрит с искренним переживанием. Своим, пусть и непривычным, поведением Юнги успокаивает Чонгука. То, что он меняется вот так — становится живым, эмоциональным, — это то, от чего сердце альфы сжимается до атома. — Правда разбудил? — Хёнджин смотрит на них с такой печалью, что даже будь это правдой, Чонгук бы соврал. Но он не врет, когда отрицательно мотает головой. Получив от Джина слабую улыбку, Чонгук отправляет того тоже поесть и потом спать, а сам возвращает внимание Юнги: подхватывает его за локоть свободной рукой, чтобы помочь доковылять до кровати. — Ты спускался на кухню? — Чонгук садится следом за ним на край кровати и устраивает поднос между ними: рамен — один на двоих. — М, нет. Хотел, но написал Хёнджину. Он тоже не спал, так что сварил, — Юнги первым подцепляет лапшу из кастрюльки и пробует, через пару секунд с набитым ртом констатируя: — Хоть рамен он не испортил. — Не представляю, как можно испортить рамен, — чуть улыбнувшись, Чонгук тоже начинает есть. Они едят в тишине, которая периодически нарушается забавными звуками всасываемой в рот лапши. С утихающим голодом перестает гудеть голова, хотя тело сильно тянет лечь обратно — видимо, Чонгук проспал всего час-два. — Чонгук, — Юнги зовет его, когда лапши становится значительно меньше, а он уже перестал ее особо есть. Словно так, для вида залезает палочками в кастрюлю после того, как это делает Чонгук. — Ты знал, что Хосок и Тэхён помирились? — Они не мирились, — прожевав остатки лапши, Чонгук отставляет поднос с посудой на пол и чуть сползает по подушкам, запрокинув на них голову и закрыв глаза. Еда теплом отдает в животе, чуточку успокаивая. — Хотя… Может я просто этого не знаю. — Думаешь, Тэхён бы тебе не сказал? — Похоже, что не сказал бы. Он много о чем мне не рассказывает, — Чонгук чувствует, как Юнги вздрагивает рядом, уловив раздраженный тон альфы. — Ты ревнуешь? — Ревную? Я? — Чонгук усмехается и вскидывает брови над закрытыми глазами. — Да нет. Хосок явно дал понять, что знает Тэхёна давно и долго. Во всех смыслах знает. Но то, как Тэхён прогнал его… Я думал, что не просто так был с ним рядом эти дни, видел это, что заслуживаю доверия. А по факту… Ты видел. Голос с каждым словом становится тише вслед за тем, как внутри захлестывает тем, чем тогда в больнице. Когда Чонгук видел, как Тэхён подался ближе к Хосоку, как заплакал ему в плечо. Пальцы едва заметно сжимаются на подушке, пока в голове звучит чужой голос: «Я рядом». Это Чонгук, вообще-то, рядом был. Юнги тоже молчит какое-то время. Он не двигается, наблюдает, наверное, за Чонгуком, а может думает о чем-то своем. Именно он разрушает туманность мыслей. Чонгук чувствует будто неуверенное прикосновение к своему запястью: пальцы Юнги обвиваются вокруг, едва-едва касаясь друг друга. Стоит Чонгуку поднять веки, он ловит взгляд Юнги, который внимательно смотрит на него незнакомым взглядом. — Чонгук, — зовет он тихо, словно действительно думает, что Чонгук может не ответить ему в этот раз. Но почти тут же продолжает под молчание альфы. — Ты злишься? Чонгук моргает. И ещё раз. — Да нет… — Тогда что? — Юнги его растерянность будто и не видит. Он, кажется, впервые так откровенно пытается добраться до мыслей Чонгука, а тот лишь пожимает плечами — не может назвать чем-то конкретным то, что внутри. — Расстроен? — Юнги ведет кольцом из пальцев выше по руке альфы, дает хватке ослабеть под расширяющимися мышцами. Его прикосновения — тоже что-то новое и странное, Чонгук периодически кидает взгляд на руку, словно убеждаясь, что это реальность. Юнги, кажется, ласкает его? — Это глупо, — Чонгук сжимает губы, впадая в ещё большее смятение. Юнги, кажется, искренне хочет его понять. — Почему глупо? — Потому что… это его дело, кому доверять, а кому нет. А я не ребенок, чтобы расстраиваться из-за такого, — Юнги на ответ кивает, а следом сжимает мышцы сильнее в пальцах. Сам теперь смотрит на то, как водит туда-обратно кольцом пальцев по предплечью Чонгука, растирая его кожу. — Но ты же считал, что заслужил это доверие. Чонгук моргает, прогоняя сонливость. У него губы пересыхают, словно он целый день не пил воду, и дышать становится чуть сложнее. Даже не сразу он замечает, что его сердце начинает колотиться сильнее, а всё из-за волнения. Чонгук от вопросов и прикосновений Юнги волнуется. — Да, — он отвечает осторожно, внутренне напрягаясь. — А теперь чувствуешь себя… каким? Он хочет промолчать, но язык оказывается быстрее: — Жалким, — выдыхает едва слышно Чонгук. Он осторожно поднимает взгляд на лицо Юнги, ожидая увидеть там усмешку, надменность или укор. Но Юнги не удивляется. И не спешит продолжить допрос. Просто пододвигается чуть ближе, расправляет ладонь, укрывая ею предплечье, как будто хочет согреть. — Ненужным? — Спрашивает так же тихо, как Чонгук ответил до этого. Взгляда больше не ищет, смотрит лишь на руки, с которыми творится… Что-то. Чонгук даже не отвечает — он знает, чувствует, что Юнги понимает, что попал в догадке. — Сломанным? — Юнги продолжает тише и всё же поднимает взгляд, сталкиваясь с наблюдающим за ним Чонгуком. У него взгляд стал влажнее, но не так, будто Юнги на грани истерики. А так, словно он проникся и переживает за Чонгука. — Потому что ты был рядом, но тебя как будто не увидели? Губы Чонгука дрожат. Пальцы сильнее стискивают угол подушки, напрягая мышцы под ладонью Юнги. — Да, — он отводит взгляд. — Я… Я ведь правда был рядом. Дни, когда ему было плохо. Я видел его в состоянии, когда он на ноги подняться не мог, был рядом, заботился. Мы вместе работали, вместе готовили, вместе спали. Смотрели его любимые мультики… — Чонгук замолкает, ком застревает в горле. Юнги сжимает в пальцах его руку, давая ощутить, как сильно она напряглась. Как сильно напрягся весь Чонгук. — Я его люблю, — Чонгук наконец выдавливает из себя. А потом вдруг горько смеется, потому что слова звучат не так, как должны. — Или мне просто хочется думать, что люблю? Я не знаю. Я знаю только одно: мне больно. Где-то внутри все выворачивает наизнанку, но Чонгук заставляет себя продолжать, даже когда голос начинает дрожать: — Эта истинность… она оказалась не к месту. Ни для меня, ни для него. Но я принял её. Пытаюсь жить. А Тэхён… Он даже не может честно рассказать, что у него внутри, — Чонгук делает глубокий, резкий вдох. — Я чувствую себя каким-то глупым влюбленным мальчишкой, который увидел по телевизору айдола и решил отдать ему сердце просто за красивый образ. Только Тэхён не в телевизоре. И я… — Он криво усмехается, потому что внезапно осознает: — Я вообще видел его настоящим? Чонгук резко качает головой, словно пытаясь избавиться от этого проклятого вопроса, но он уже засел в голове, жжет изнутри. — Я жалок, потому что влюбился в него. А он… Он просто не видит меня. Это… Это несправедливо. — Это справедливо, — тихо отвечает Юнги. Чонгук поворачивает голову к нему с таким выражением, будто Юнги только что сказал что-то чудовищное. — В каком месте? — его голос ломается от напряжения. Юнги чуть улыбается, но в этой улыбке нет насмешки, только усталое, выстраданное понимание. Он протягивает свободную руку и накрывает ей щеку Чонгука, заставляя того выпрямиться и смотреть в глаза напротив. Юнги неловко, у него холодная ладонь и подрагивает нижняя губа, но он все равно держит легкую улыбку, от которой альфе не по себе. — В том, что любовь не делает нас особенными, — Юнги говорит это мягко, но в его голосе звучит слишком много правды, от которой хочется отвернуться. — Она не дает гарантий. Мы можем отдать всё, но это не значит, что нам отдадут хоть что-то в ответ. Это нормально. — Очень «нормально», — Чонгук зло усмехается, пряча за этим свою беспомощность. — Я всю жизнь так живу, — ровно продолжает Юнги, и Чонгук вдруг ощущает, как его пальцы еще сильнее сжимаются вокруг его ладони. Чонгук же задерживает дыхание. — Я знаю, каково это — чувствовать себя жалким. Сломанным. Чонгук не хочет этого слышать. Потому что сломленность Юнги — это нечто большее, чем его собственная. Это не просто боль от несчастной любви. Это безысходность, за все годы ставшая частью ДНК Юнги. — Думаю, что если бы был другим, правильным, то все сложилось бы хорошо. Но каждый раз… Тебе больно от того, что Тэхён не доверился. А я сам себе не могу верить. — Думаешь, это одно и то же? — Чонгук хмурится. — Юнги, у тебя… — Он запинается, потому что не хочет снова называть вслух всё то, через что прошел Юнги. — Нет. Я знаю, что это одно и то же. Юнги наклоняется чуть ближе, и его губы касаются виска Чонгука. Касание почти невесомое, но от него по коже Чонгука пробегает дрожь. — Чувствовать себя ненужным. Жалким. Тем, кому нельзя доверять. Это то же самое, что чувствуешь ты, — Чонгук чувствует, как его медленно начинает наполнять понимание. Юнги чувствует это каждый день. Каждую чертову минуту своей жизни. — Я был сломан еще до того, как понял, что сломан и это не нормально, — Юнги вдруг отстраняется, убирает от Чонгука руки, но после он оказывается поверх альфы, садится ему на бедра. — Я рос в доме, где не существовало безопасности. Я с детства знал, что меня не защитят, если что-то случится. Не спасут. Не удержат. Я был… Слишком маленьким, чтобы справляться с этим, чтобы просто понять, что мне нужно с чем-то справляться. Он делает тяжелый вдох, словно воздух вдруг становится слишком тяжелым. Чонгук же аккуратно касается его боков, легко напоминая, что он рядом. — Я не знал, как просить о помощи. От чего мне вообще просить помощи? От того, что мне постоянно больно? Я был заперт сам в себе. А потом… Появился ты. Он наклоняется и касается губами щеки Чонгука. Чуть влажно, чуть горячо. Будто хочет вобрать в себя его тепло. — Ты защищал меня, когда я сам не мог этого сделать, — он продолжает хрипло шептать, опаляя дыханием лицо альфы. А Чонгук прикрывает глаза, чувствуя, как Юнги находит опору в его плечах ладонями. — Ты давал мне пространство, когда я задыхался. Ты защищал меня от всего, что видел и до чего мог догадаться. Ты был тем, кого я знал, что могу назвать своим альфой. Чонгук с трудом сглатывает. — И я… — Юнги прижимается лбом к его виску. — Я всю жизнь буду тебя любить. Чонгук замирает. — Не так, как ты хочешь от Тэхёна. Не так, как другие называют любовью. Юнги поднимает голову, встречается с его взглядом. И в этом взгляде — всё. Ему не нужно продолжать, чтобы Чонгук понял — он всё это видит. Чувствует. — Но ты мне нужен. Эти слова обрушиваются на Чонгука сильнее, чем любые признания. Они заходят под кожу, проникают в кости. — И ты у меня всегда первый. Чонгук медленно моргает, затем чуть склоняет голову, позволяя Юнги делать то, что тот хочет. Юнги делает. Мягко касается его губ, чуть влажно, с оттенком соли, потому что Чонгук даже не заметил, как у него навернулись слезы. Провел языком по уголку рта. Он скользит одной рукой по шее, забираясь пальцами в волосы Чонгука и сжимая их. Кажется, их обоих трясет. — Ты думаешь, что тебя не заметили. Но я тебя вижу. Я всегда вижу тебя, Чонгук. Юнги отстраняется с какой-то… Сломанной улыбкой. Искренней, полной того же, что плещется в его мокром и темном сейчас взгляде. Полном доверия и любви. Не такой, что у Чонгука к Тэхёну, и какую он надеется увидеть в Тэхёне. Но такой, что по позвоночнику пробегают мурашки, а горло пережимает трепетом. Юнги двигается ближе и раскрывает языком губы альфы. Осторожно, бережно. Это не что-то жадное или требовательное. Это тепло. Чонгук позволяет себе в этом утонуть. Он полностью отпускает контроль, дает Юнги вести так, как тот считает правильным. Поцелуй выходит медленным, словно первым: Юнги совсем осторожен, то ли себя старается не напугать, то ли к Чонгуку мягок. Всё это становится не важно. Юнги впервые тянет его так крепко за волосы. Впервые прогибается, когда ладонь альфы скользит по пояснице. Впервые сжимает шею Чонгука почти до синяков. Ерзая, Юнги совсем теряется на Чонгуке: его тихий стон, смешанный с быстрым дыханием, тонет в темных углах их общей комнаты. А Чонгук от этого лишь улыбается в губы Юнги, сбившегося и вернувшегося лишь к поверхностным, легким поцелуям. — Я тоже тебя люблю, — тихо говорит Чонгук, когда ловит момент и чуть отклоняется назад, давая им передышку. — И, кажется, хочу видеть омегой рядом с собой Тэхёна. — Отлично. Присмотрю себе другого альфу, если захочу, — Юнги выдыхает со смешком, но смотрит в глаза Чонгуку с небольшим напряжением. Словно ждет какого-то определенного ответа. — Если ты влюбишься, этому альфе придется постараться, чтобы получить мое одобрение, — Чонгук закатывает глаза и почти тут же замирает. Он отшучивается уже совсем как Тэхён. Это оседает легкой горечью на языке. Юнги замечает, как Чонгук снова сникает. Почти сразу ладонями берет его лицо, заставляя смотреть на себя. — Всё будет хорошо. Я уверен. Вы же совпадаете, как чертов пазл. Фыркает, кивает, будто сам себе доказывает правоту, но после сникает уже он. — Чонгук, мы можем… Оставить это между нами? Я смогу без тебя рядом, но не без твоей близости. Не уверен, что смогу подпустить кого-то так близко, куда подпущу тебя. Он медленно убирает руку с лица альфы и проводит ею по воздуху, очерчивая их двоих. Чонгук его понимает: он сам не может представить кого-то другого на своем месте, кого Юнги мог бы целовать без страха, кому позволил бы нависнуть над собой. Никто другой не сможет касаться его так, не напугав. Чонгук отчего-то уверен, что всё это они пройдут друг с другом, и лишь после с кем-то другим. Потому что любят. — Я хочу этого, — говорит он честно, снова притягивая Юнги ближе, успокаивая. — Если Тэхён не сможет понять… Мы разберемся. Это не коснется тебя. Ему известно, насколько это все странно. Насколько это может быть неприемлемо для Тэхёна. Наверное, настолько же, насколько самого Чонгука сегодня задели его отношения с Хосоком. — Он поймет, — Юнги снова звучит куда увереннее, чем Чонгук чувствует себя. И Юнги тоже это понимает, чувствует, что Чонгук снова погружается в переживания. Переведя руки на шею альфы, Юнги тянет его и склоняется навстречу, снова тягуче его целуя. Чонгук лишь расслабляется в его руках и поддается каждому действию: притягивает крепче к себе, расслабляется, когда Юнги углубляет и ласкает язык, массируя вместе с этим затылок альфе. Впервые Юнги удается настолько сильно расслабить Чонгука. Он даже не открывает глаз, когда Юнги отстраняется, тихо усмехаясь, заметив, во что превратил альфу. Поерзав немного, Юнги целует Чонгука в уголок губы, но вместо поцелуя, которого ждал, Чонгук вздрагивает от теплого касания к шее. Юнги целует его, оставляя за собой дорожку тепла до самого ворота толстовки. У Чонгука дыхание сбивается от новой для него ласки. Мурашки бегут по телу, заставляя пальцы разжаться на футболке Юнги и почти уронить руки вниз. Растворившись в теплой темноте, Чонгук не сразу замечает, как Юнги отстраняется от него. Через мгновение он тянет толстовку выше, заставляя Чонгука поднять руки. Откинув одежду в сторону, Юнги улыбается — ярко, до самых дёсен — и треплет Чонгука по волосам, то ли пытаясь привести их в порядок, то ли, наоборот, создавая ещё больший беспорядок. А Чонгук смотрит на его улыбку — искреннюю, живую. На губы, красные, припухшие, ещё хранящие следы их поцелуев. И что-то внутри сжимается в одном простом осознании: Чонгук любит его. И всё это между ними. Он улыбается в ответ, ловит Юнги за лопатки и тянет ближе, выпрямляется, наконец почувствовав внутреннюю силу, и целует с полной отдачей. Теперь он сам ведёт — проникает глубже, держит крепче, давая опору. Впервые Юнги так откровенно подаётся ближе, крепко обнимает, ёрзает, подползает вплотную, словно хочет слиться с Чонгуком, чтобы между их тел не осталось воздуха. Но вместо его груди на своей Чонгук внезапно ощущает пустоту. Под неожиданным напором руки соскальзывают в стороны, и Юнги вырывается из объятий. Чонгук распахивает глаза и сталкивается с застывшим взглядом, полным того самого страха — животного, пронзительного, старого. Юнги смотрит на него так, будто ему невыносимо больно. Затем резко отводит взгляд, судорожно вдыхает, крупно содрогается. Чонгук только сейчас осознаёт, что возбудился. — Ю... — он зовёт его, пытаясь сохранить привычное спокойствие, но стоит протянуть руку, как Юнги вздрагивает и начинает истерично мотать головой. Он почти падает на спину, едва не ударяясь головой о спинку кровати, и пытается отползти. Упирается пяткой больной ноги в постель, корчится от боли, тихо стонет — и вдруг начинает плакать, бормоча: — Не трогай меня… — снова и снова, всё быстрее, пока слова не сливаются в единый поток. Чонгук застывает, выбитый из реальности его истерикой. Непростительно долго просто сидит, вытянув руку, и пялится на Юнги, который дрожит, сжимается, пытается отползти, хоть кровать уже закончилась и позади только стена. — Юнги, — он старается звучать твёрдо, заставить того слушать, но не выходит: на каждую попытку Юнги лишь сильнее плачет, отмахивается, беззвучно качает головой. Тогда Чонгук поднимается на колени и, с сжимающимся от боли сердцем, хватает Юнги за грудки, тянет на себя, не обращая внимания на вспышку боли в растянутом плече. Юнги вырывается, извивается, толкает его ногами, но Чонгук всё равно перетягивает его к стене. Кладёт голову Юнги на подушку, сам приземляется рядом, зажимая его между собой и холодной поверхностью. Оказавшись в тисках, Юнги испуганно замирает, словно перед новой волной паники. В этот момент Чонгук ловит в ладони его лицо и заставляет смотреть на себя. — Это же я, — говорит он твердо. В этот раз его тон — или феромоны, которые идут следом, — помогают. Юнги затихает и широко распахивает глаза, начав бегать бешенным взглядом по лицу альфы. — Ты сам сказал, что доверяешь мне. Помнишь? У Юнги в глазах читается недоумение. Он всё ещё там, в своих ужасах, которые сталкиваются с реальностью и сбивают его с толку. Он дышит быстро, судорожно, а его сердце наверняка колотится слишком сильно — Чонгуку тяжело думать о том, какие последствия такие приступы имеют. — Всё хорошо, — Чонгук говорит мягче. — Я никогда не сделаю тебе плохо. Юнги не отвечает, но его слёзы текут тише. Чонгук стирает их большими пальцами, слабо улыбается, удобнее укладываясь на подушке. — Давай же, отдохни. Юнги смотрит на него так, будто боится поверить. Он напряженно вытягивается, перестает толкать Чонгука ногами и даже выдыхает, когда расслабляет шею и позволяет голове опуститься на подушки. На пару мгновений Юнги прикрывает глаза, пока Чонгук наблюдает из-под ресниц за его реакцией, готовый снова зажать, если истерика вернётся. Но когда Юнги поднимает веки, там — не страх. Взгляд всё ещё несчастный, но уже осознанный. Как у раненого зверя. И он сам поднимает ладонь, зеркально кладя ее на щеку Чонгука. Впервые во время паники или истерики он касается Чонгука сам. Они молчат. Потом Юнги поджимает губы, тяжело дышит и, дрожа, подбирается ближе, чтобы уткнуться лбом в плечо Чонгука. А затем — всем телом. Альфа чувствует, как в нём ещё жив адреналин, как его тело болит от воспоминаний, но Юнги больше не отталкивает его. Теперь он сам ищет в Чонгуке защиту. И Чонгук даёт её. Ладонь мягко ложится Юнги на шею, притягивая крепко к себе. — Всё в порядке, — Чонгук вздыхает, удобнее укладывается и буквально затаскивает Юнги, скрючившегося и сжавшегося, на свою грудь. — Прости… — едва слышно, но это уже осознанные слова. Впервые, еще не до конца отойдя от истерики, Юнги принимает и благодарит Чонгука за заботу. Юнги ёрзает, устраиваясь, кладёт ладонь Чонгуку на плечо. — Ничего. Я понимаю, но… Это не то, что ты можешь контролировать. — Знаю, — Юнги снова глубоко вздыхает, и Чонгук чувствует, как он наконец отпускает до конца напряжение в теле и почти растекается рядом. — Поэтому я не хочу… С кем-то другим. С тобой я в безопасности, хоть меня и… — Я понимаю, — перебивает Чонгук, зарываясь пальцами в его волосы. — Мне… Приятно быть особенным для тебя. Так что всё в порядке, не переживай. Юнги, кажется, действительно перестает переживать: Чонгук чувствует, что его дрожь — следствие истерики — тоже постепенно спадает. И даже начинает думать, что вымотавшись, Юнги засыпает, а значит нужно как-то бы раздеть его от уличной одежды и выключить свет, но Юнги рушит планы, тихо зовя: — Чонгук… Я верю тебе, ты же знаешь? — Конечно, — Чонгук хмурится, не понимая. — Я хочу рассказать тебе всё. Молчал всё это время не потому, что не доверял тебе. Мне казалось, что тебе незачем знать. Слушать меня, тратить на это время, смотреть потом на меня каждый раз и вспоминать эти слова, думать о действиях… Я не хотел загружать тебя, а ещё не хотел видеть жалость ко мне, — Юнги тихо вздыхает и сжимает пальцы на плече альфы, явно нервничая. — А тебе вообще… Это надо? — Да, — Чонгук отвечает быстро и безапелляционно. Хоть ему и казалось, что не так важно знать прошлое Юнги — достаточно видеть его настоящего, чтобы понять, что там было нечто ужасное, — но сейчас Чонгук хотел бы знать. Потому что это покажет их доверие друг к другу. Потому что так они станут ещё ближе и роднее. — Я расскажу, обещаю. Как будет подходящее время, сразу всё вывалю, — Юнги на мгновение поворачивается к коже Чонгука и оставляет тихий поцелуй, укладываясь обратно уже с закрытыми глазами. — Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, — Чонгук в ответ склоняется и целует его в макушку. Юнги действительно быстро засыпает, вымотавшись от истерики. Чонгук рад этому, но у самого сна — ни в одном глазу. Собираясь с силами, чтобы организовать им нормальный сон, он тихо обдумывает этот вечер. Теперь, получается, он с Юнги — друзья с привилегиями? А если бы у Юнги не было травмы, какими бы были их чувства друг к другу? Если бы не росли вместе, не растили эти странные и не понятные им самим чувства, которые любовь и не любовь одновременно. Которые толкают на действия и слова, как пару, но за которыми этого нет? Были бы они оба тогда правильными?