Идеальный альфа

— Хёнджин, да, Мину и Хиджуна сдвигаем на следующий выход, остальные по порядку, да, — Чонгук пыхтит в телефон, старательно наблюдая за номерами комнат, мимо которых пробегает. Он едва успевает вломиться в гримерку тех, кто должен уже вот-вот выйти на сцену. На него оборачивается группа альф — аля брутальный бойз-бенд, — все такие разодетые в кожанки и кожаные штаны. Стоит потом спросить у Тэхёна, с чего он согласовал такой концепт — нет, это ни в коем случае не ревность! — а пока Чонгук убирает от уха телефон с Хёнджином и машет альфам перед собой. — Мы сдвигаем вас на три номера, — пока те не начали задавать вопросов, Чонгук резво продолжает, — профессор Ким считает, что вас могут пригласить в одно агентство, которое сейчас набирает мужскую группу, а их представители где-то задерживаются. Поэтому вы выходите позже. — А точно? Уже же приехали десятки агентств, у нас большие шансы, — один из потока на год старше Чонгука. А тот едва сдерживается от закатывания глаз: они с Тэхёном столько работали над всем этим, начиная от того, какими словами пригласить сюда агентства, и заканчивая постановкой света на сцену сегодня утром. И с ним еще спорят! — Не точно, но профессор Ким долго общался со всеми агентствами и узнавал, кому какие трейни сейчас требуются. Хотите иметь больше возможностей — советую его послушаться, — он ухмыляется и, уже развернувшись к двери, добавляет: — И у вас выбора нет. Выход через пятнадцать минут и три номера. Выскочив обратно в коридор, Чонгук позволяет себе один глубокий вдох, а после бежит в обратную сторону — на входе что-то случилось у тех, кто проводит зрителей и представителей в зал. В более оживленном месте, не так далеко от выхода на сцену, ему приходится сбавить обороты, чтобы просочиться через толпу людей: кто-то мандражирует в уголке перед выходом, а кто-то выплескивает адреналин, только вернувшись оттуда. Приходится замедлиться, чтобы не сбить кого-то с ног. Уже почти выйдя из толпы, Чонгук бросает взгляд на девушку, которая должна будет выйти следующим номером. Она стоит, прижавшись спиной к стене, и не открывает глаз. На секунду Чонгуку кажется, что ей стало плохо, он даже меняет траекторию своей спешке — теперь приоритет на помощи. Но замирает в паре шагов, заметив, как она неожиданно кивает чему-то. А после видит, что это было для кого-то — стоящего сбоку от нее Тэхёна. Тот привалился плечом к стене, выглядит так же устало, как и все дни до этого. Словно бы спал слишком мало, не ел и совсем забыл о себе позаботиться — впервые увидев после пожара, Чонгук прямо спросил об этом. Тэхён тогда лишь усмехнулся и сказал, что это на него так влияют нервы — ему постоянно хочется спать, а если не ставить будильники, он будет спать сутками. Тело научилось так проживать стресс. Чтобы не вгонять его в ещё больший стресс, Чонгук каждый день приносил ему чай вместо кофе. Тэхён, хоть лично и не заставал Чонгука за этими подкидышами, улыбался тихо, когда замечал Чонгука где-то в толпе. А почти каждый вечер к Чонгуку и Юнги исправно проходил курьер с теплым ужином. Тэхёна за этим Чонгук тоже лично не заставал, но тоже улыбался, замечая его в толпе студентов. Тэхён оказался прав — дел с концертом было столько, что даже будь у них желание побыть наедине или поговорить, они просто не смогли бы найти это свободных пару минут. Поэтому сейчас, смотря на Тэхёна, такого помятого и усталого, Чонгук тяжело вздыхает и думает, что осталось уже немного. Он соскучился по тем дням, что они проводили наедине; по тому, как Тэхён мыслит и как тоскует по своему прошлому. Наверное, поэтому Чонгук ненадолго забывает о делах и позволяет подойти к ним ближе, оставаясь незамеченным. Родной голос легко пробивается через общий гам — Чонгук с тихой улыбкой слушает, как Тэхён подбадривает боящуюся сцены девушку. — Это же просто шаг, — голос Тэхёна ровный, чуть ниже обычного — он как будто гасит дрожь в чужом теле своим спокойствием. — Ты просто сделаешь шаг вперёд. И начнешь, как мы репетировали. Поверь, со сцены будет не видно жюри, только лишь много света. А я буду стоять сбоку, если тебе станет страшно — посмотри на меня. Я улыбнусь и могу потрясти кулачком, хочешь? Увидишь, что ты не одна там. Тэхён говорит так просто, но в его голосе — что-то слишком живое, слишком искреннее. Он не обещает, что всё будет идеально, он просто обещает быть рядом. Девушка кивает — видно, как неуверенно, как всё ещё тревожно, но её губы дрогнули в улыбке. А Тэхён легко касается её плеча, так, будто передаёт через это прикосновение своё спокойствие. И своё тепло. Он берёт её ладонь в свои пальцы — легко, без нажима, но в этом прикосновении столько поддержки, что девушка на мгновение зажмуривает глаза, будто этот контакт делает её крепче. — У тебя всё получится. Я уже горжусь тобой. Я знаю почти всех людей в том зале и уверен, что ты покоришь их. Он выпрямляется, чуть ссутулившись от усталости, поправляет светлую прядь волос, спадающую на глаза, и, не отводя взгляда, провожает девушку до самого коридорчика к сцене. Собирается пойти за ней, но словно шестым чувством ощущает Чонгука рядом — оборачивается на него и слабо улыбается, поймав взгляд. Мир будто проваливается в долгожданную тишину, и остаётся только Тэхён — с осунувшимися чертами, усталыми глазами и этой бесконечной, невозможной добротой. Он кажется измотанным, разбитым, но его глаза всё ещё светятся — не для себя, для других. Он наставляет, хотя его личный огонь уже потух. Чонгуку отчего-то дышать становится тяжелее. На него не обрушивается внезапной лавиной чувство, нет, совсем не так. Оно накрывает по-другому: медленно, изнутри, будто просыпается в груди тепло, которое давно пряталось. Расходится по ребрам, течёт по венам, заполняет под ложечкой. Все эти дни тишины словно были нужны, чтобы напомнить о том, какие они на самом деле — без обид, недомолвок и требований. Чонгук смотрит на Тэхёна и вспоминает, почему влюбился. Он даже не вспомнит, когда именно это произошло: тогда ли, когда омега спросил путь к аудитории или наставлял Чонгука в сложные для него моменты? В Тэхёна ведь влюбиться совсем несложно, Чонгук снова вот это делает — глубже, чище, тише. Без громких слов и жестов. Просто глядя, как Тэхён говорит с чужой ему девушкой, будто с родной душой. С ним хочется быть рядом. Но не как раньше — теперь хочется ближе. Хочется стать тем, кому Тэхён сможет сказать “мне страшно”, — и не почувствовать за это стыда. Тем, к кому Тэхён сможет прижаться и замолчать, зная, что его не спросят ни о чём. И когда Тэхён поворачивает голову, когда взгляд встречает его — уставший, потухший, но всё ещё добрый, — что-то ломается внутри. Что-то, что должно было вылиться в тот самый, сложный разговор после концерта. Чонгук делает шаг. Потом ещё один. Осторожно, почти неслышно. Тэхён не зовет — но и не отталкивает, лишь следит внимательно за действиями альфы, продолжая что-то говорить в поддержке. Чонгук уверен — прямо сейчас Тэхён чувствует то же. Усталость и спокойное принятие. Факта, что они нуждаются друг в друге. Что прошлое есть у обоих и оно всегда будет частью настоящего: у Тэхёна — в виде триггеров и действий, которых Чонгуку не понять, а у него самого — в виде Юнги, чувства к которому Тэхёну тоже никогда не понять. В гуще толпы, среди суеты и шума, Чонгук вдруг чувствует себя как никогда умиротворенным. По его крови словно растекается это пресловутое “всё будет хорошо”, а он берет и верит. Всё действительно будет хорошо. Они не говорят. Не двигаются. Только дыхание Чонгука становится неровным, он наслаждается видом этих сутулых плеч, упавшей пряди у виска, голосом, что обнимает чужую тревогу, будто свою собственную. Чонгук впитывает в себя то, как Тэхён дрожит, но стоит. Как забывает о себе, чтобы помнить о других. И в этом мгновении — в хрупкой паузе среди их спринта — он ощущает: да, вот она. Влюблённость. Не подростковая, не вспышка, не страсть, не влечение. Что-то испытанное тишиной между ними и прочно появившееся внутри. Тэхён отводит от него взгляд и улыбается девушке, после этого мягко направляя ее к проходу на сцену. Вот-вот настанет ее черед, а он обещал быть рядом — поэтому Чонгук в два шага сокращает расстояние между ними. У него мало времени, а ему нужно хотя бы услышать голос Тэхёна поблизости, подпитаться им, прежде чем снова бежать. — Осталось совсем чуть-чуть, — выдыхает Тэхён, мягко, чуть хрипло, будто ему тоже сложно контролировать нечто, разливающееся в душе. Чонгуку мерещится, что он чувствует всё то же самое. — Потом всё закончится и мы сможем… Побыть наедине. Эти слова звучат буднично — сколько раз они уже были наедине ведь. Но от них горит всё внутри. Чонгук опускает взгляд и улыбается — как-то скромно, неуверенно, будто пойманный с поличным на чем-то очень личном. В целом, он назвал бы влюбленность слишком уж личной. — Да, осталось дождаться вечера, и всё, — отвечает он. — Не представляю, из каких сил ты держишься. Он хочет сказать больше. Объяснить всё, что циркулирует, гоняемое его сердцем, по крови. Хочет дотронуться, сжать ладонь, обнять и прижать к себе за лопатки. Или хотя бы прижаться лбом к его плечу, хоть на мгновение позволить себе прикрыть глаза и вдохнуть поглубже сладкий запах омеги. Но они всё ещё в суете и среди людей. Тэхён улыбается с легкой печалью, словно понимает мысли и желания Чонгука. Он не медлит, уходит следом за своей ученицей, а Чонгук закрывает глаза и вдыхает полной грудью, отпуская мгновения перерыва. Дела поглощают его, но внутри остается мысль — осталось немного. Пара часов пролетают за секунду. Чонгук не то что поесть, он даже попить не успел. Чимин говорит, поэтому его руки трясутся, а тренировка не помогает их успокоить. Они много раз репетировали танец, дважды даже в воде, чтобы Чонгук привык к скользкому покрытию и влаге вокруг себя — причин нервничать перед сценой особо нет, кроме того, что этим Чонгук показывает работу Тэхёна, Чимина и даже Юнги, может легко их не то чтобы опозорить, но расстроить точно, а ещё на него будут направлены минимум сотня пар глаз. Действительно, ни одной причины волноваться, и руки трясутся точно от голода. Чимин говорит тренировки успокаивают. Поэтому он и заставляет Чонгука раз за разом проделывать сложную связку, в которой он не уверен. Чимин, правда, уверен во всем, а он вообще-то хореограф — но и это не заставляет руки не трястись. А есть перед выходом Чимин запретил. В гримёрке душно не от температуры, ее контролирует кондиционер — душно от напряжения. Зеркало перед Чонгуком запотело от дыхания. Он стоит, выпрямляя спину, стараясь восстановить ритм — но сердце всё ещё колотится, а ладони дрожат. Чонгук выдохся, Чимин видит это и не заставляет вновь танцевать. Дает сесть рядом с собой на полу и побыть в тишине. Футболка неприятно остывает под холодным потоком воздуха из кондиционера, дыхание постепенно восстанавливается, и Чонгук вдруг ясно понимает — осталось же совсем чуть-чуть. Его номер, еще два и финальный выход Юнги. — Пойдешь потом на вечеринку? — Он спрашивает Чимина, поймав скручивающие органы чувство. Внутри растекается мандраж, еще больший, чем от выхода на сцену. Чонгуку становится не по себе от того, что ждет его после концерта — такое желанное и одновременно пугающее. — Я же препод, — Чимин, хоть и действительно преподаватель, первым предложил перейти на “ты”. — Брось, тебе будут рады. Ты сильно помог, — а Чонгук думает, что самому идти туда тошно. Ему хочется спрыгнуть со сцены и сразу же побежать к Тэхёну, чтобы наконец это страшное “нам надо поговорить” осталось уже в прошлом. Что-то внутри него предчувствие плохое, будто бы этот разговор может закончиться чем-то совсем плохим. — Тогда буду рад выпить в вашей молодой компании! — Чимин усмехается и вместе с Чонгуком оборачивается на открывшуюся в гримерку-студию дверь. Чонгук не думал о приходе Тэхёна осознанно, но где-то в глубине души был уверен, что омега не оставит его один на один с выходом на сцену. Наверное, поэтому он мягко улыбается, глядя на Тэхёна, растерявшегося от вида сидящих на полу альф. — Можно? — голос тихий, даже тише, чем обычно. Словно не вопрос — почти просьба. Он заходит медленно, не дождавшись разрешения, будто опасается спугнуть что-то хрупкое. Видно, как его глаза изучают Чонгука: от пальцев до лица. Словно ищет ему только ведомые зацепки в чем-то. В одной руке — пластиковая бутылка воды, во второй — сложенное полотенце. — Я, пожалуй, пойду, — Чимин резво подскакивает на ноги и хлопает Чонгука по плечу, прежде чем выскользнуть из комнаты. — Ни пуха. Тэхён мельком улыбается ему, а после подходит ближе, протягивает воду. Чонгук вытягивает бутылку из его пальцев и поднимается на ноги, оказываясь на привычной высоте относительно омеги. Он где-то добыл охлажденную воду с лимоном — Чонгук жадно выпивает почти половину разом. Дав ему напиться, Тэхён слабо улыбается и осторожно вытягивает руку к лицу альфы. Полотенце касается его лба, скользит по вискам, легко, едва нажимая, стирая легкую испарину. Тэхён не робеет от нее, касается второй рукой щеки и чуть отворачивает от себя лицо альфы, чтобы следить за полотенцем. Чонгук закрывает глаза и чувствует, что пальцы Тэхёна тёплые. И чуть дрожат. — Ты весь горишь, — тихо говорит он. Чонгук смеётся, хрипло, выдохом: — У нас концерт, ты чего хотел? Тэхён улыбается в ответ. Его взгляд становится чуть мягче, чуть глубже. Рука, вытершая всё лицо Чонгуку, опускается, а тот заглядывает в ясно-голубые глаза. Они стали чуть светлее, словно за эти пару часов Тэхён поднабрался откуда-то сил. — У нас десять минут, — Тэхён облизывает губы, глянув на запястье с часами. — Тебе стоит уже переодеться. Ты без укладки выходишь? — Я же в воде, волосы сразу намокнут, — Чонгук кивает и нехотя уходит от его касаний, потому что Тэхён прав: ему пора переодеваться, чтобы успеть поправить свой костюм и дойти до выхода на сцену. Приходится улыбнуться, когда в зеркале Чонгук отмечает, как Тэхён отворачивается в угол, чтобы не подглядывать за тем, как Чонгук снимает через голову футболку. — А где Юнги? Я думал, он здесь будет с тобой. — Он думает, что я выступаю прямо перед ним. Не хочу, чтобы он волновался лишний раз за мой выход, пусть уже узнает, когда я вернусь со сцены… — Он тебя убьет. — Спасешь? Тэхён лишь смеется на вопрос и не отвечает. Но Чонгук уверен — спасет. — Ты молодец, — раздается, когда Чонгук уже застегнул молнию черных джинс. Тэхён так и не поворачивается, дает альфе полностью одеться. — После операции я почти не участвовал в организации, ты справился один. — Мне помогли ребята. — Ты попросил их помочь, дал им задачи и показал, как правильно сделать, — Тэхён не поворачивается, поэтому Чонгук, уже одевшись, встает у него за спиной, едва сдерживая себя от объятий. Тэхён, будто чувствуя его, поднимает взгляд от пола, чтобы через зеркало заглянуть альфе прямо в глаза. — Я добавил тебя, как менеджера, отдельно в карточках участников. — Менеджера? У нас нет такого раздела, — Чонгук вспоминает, ведь он буквально утром проверял, верно ли внесли последних участников концерта из другого университета в их базу. Там нечто вроде портфолио: данные о человеке, фотография и будет запись его выступления, чтобы менеджеры агентств могли легко найти нужного им человека и оставить ему приглашение на стажировку. — Ты единственный с такой должностью. Я не мог тебя туда не добавить, твоя работа очень многое значит. Я не слышал о кастинге на менеджеров, но, надеюсь, они оценят мою идею. И тебя. — Вот как, — Чонгук чуть теряется, но от своеобразной заботы Тэхёна становится приятно. Тот успевает встать лицом к лицу, пока альфа обдумывает произошедшее. И пугает Чонгука, взяв его лицо в руки — он совсем не ожидал такого касания. — Ты хорошо выступишь, но это уже особо ничего не значит, — утешает, как делал со многими за сегодня. Но Чонгук всё равно чувствует себя особенным, чувствует, что Тэхён делает его таковым. — Я буду любоваться тобой на сцене. — Знаешь, это не очень успокаивает… — Ты можешь ошибиться, ничего страшного. Постарайся быть уверенным в себе. Поверь: многие, кто будут смотреть на тебя, будут тебя хотеть. Ты красивый, Чонгук, очень красивый. И твой костюм, — он отнимает одну руку от щеки и касается ткани на рукаве, где болтаются пришитые полосы. — Это красиво. Эти ленты… Они будто оставляют след твоих движений в воздухе. Не представляю, как это будет выглядеть в воде. Чонгук замирает. Он тоже не представляет. — Это Юнги пришил, — выдыхает он. — Я хотел, чтобы номер был… Живым. Таким, каким я его чувствую. Он предложил сделать такой костюм, чтобы номер был особенным. Тэхён медленно качает головой: — Нет. Юнги, конечно, бесподобно придумал, — Тэхён улыбается и закручивает пару лоскутков в жгутик. Они оба следят за его пальцами какие-то мгновения, словно успокаиваясь от этого. — Но особенным номер делаешь ты. В тебе всё настоящее. Настоящее до дрожи. Чонгук опускает глаза. Слишком много чувств. Слишком близко. Руки слишком уж трясутся. И правда, стоило поесть часик назад. — Осталось немного, — шепчет Тэхён, — и ты справляешься. Не потому что надо. А потому что ты такой. Чонгук молчит. Ему нечего сказать — потому что всё внутри уже развернулось, затрепетало. Он не знает, куда деть руки, куда смотреть. Поэтому просто смотрит в его глаза. Долго. И почти не дышит. — Я буду за кулисами, — шепчет Тэхён, по-своему растолковав его тишину. — После номера, если можно, я хотел бы быть первым, кто тебя обнимет. Чонгук улыбается слишком уж искренне. Он не прячет своего волнения, дает Тэхёну его видеть сполна. — Ты намокнешь. — Всё равно обниму. Он выходит из гримерки, как и вошёл — тихо. Но оставляет за собой что-то неуловимое — как запах на шарфе, как тепло в подушке, как мысль, которую уже не вытравить. Чонгук вдыхает полной грудью. Смотрит на своё отражение в зеркале какие-то несчастные секунды. Потом откидывает ото лба челку и делает первый шаг за Тэхёном — и знает: он готов. Потому что сейчас он будет танцевать не один. В темноте коридоров осталось мало людей: те, кто выступил, ушли в зал поддерживать ещё выступающих, а номеров осталось всего ничего. Чонгук следует за Тэхёном, едва не теряя его в тенях извилистых проходов, и, когда омега наконец замирает, Чонгук боязно останавливается в паре метров от него. Подальше от выхода к сцене. Тэхён смотрит с пониманием, чуть улыбаясь. Он протягивает руку, словно ласково зовет к себе, а Чонгук медлит, смотря за его плечо: туда, где в темноте перебегают его знакомые и друзья, подготавливая сцену к его выходу. На сцене сейчас темно, чтобы из зала не был понятен предстоящий номер, и эта темнота странным образом успокаивает. Словно там и нет никого в этих тенях, словно Чонгук в очередной раз будет лишь репетировать с Чимином. — Чонгук, — Тэхён зовет его с требовательной строгостью в голосе, заставляя альфу посмотреть на себя. — Слушай музыку. Не думай о каждом движении: просто двигайся. Чувствуй ритм и отдавайся ему. Хорошо? — Да, — он отвечает рассеянно, старается сконцентрироваться на голубых глазах с мягким теплом внутри. — Я буду здесь, но не оборачивайся на меня. Попробуй почувствовать, как я смотрю на тебя и восхищаюсь, — Тэхён неизменно улыбается, будто бы совсем не нервничает. Но Чонгук уверен — он тоже на нервах. Ведь выступает не он сам, как привык, а его студенты, и наверняка Тэхён перенимает все их эмоции на себя. Просто умеет держаться, брать под контроль чувства. Чонгуку этому явно стоит поучиться. В самый последний момент, когда тени помощников уже растворяются в полумраке кулис, Тэхён протягивает к нему ладонь. Движение неторопливое, будто наполненное смыслом, и Чонгук берёт её — не спеша, всей ладонью, ощущая каждую точку соприкосновения. Он позволяет подвести себя почти вплотную к самому краю сцены. Перед ним — чёрная тишина, ожидающая вспышки света, а внутри странно пустеет, когда пальцы Тэхёна медленно ускользают. Его ладонь исчезает из захвата, оставляя за собой лишь тонкое, пульсирующее тепло, от которого хочется сделать шаг назад и снова дотронуться. Сцена медленно оживает, прожекторы один за другим пускают мягкий свет, оставляя после себя тёплые шлейфы, пока весь зал замирает в ожидании. Свет медленно сводится к центру, отражается в глади воды, затопившей сцену — как будто в ней появилось зеркало, полное неба, в котором вот-вот отразится всё, что носит в себе Чонгук. Тихие, едва ощутимые капли сбегают с металлических конструкций декора, и этот звук сливается с первыми нотами мелодии — низкий, пульсирующий ритм, как биение сердца перед прыжком в бездну. Чонгук выходит из темноты. Ткань черной кофты, плотно облегающая плечи и спину, чуть тяжелеет от воды, пылью летающей в воздухе, но не сковывает движения. Лонгслив будто живёт своей жизнью: широкие, свободные рукава с пришитыми полосками ткани колышутся при каждом движении, как будто он танцует не только руками, но и воздухом вокруг себя. Вода повинуется каждому изгибу, всплеску, касанию ступни о поверхность. Он двигается замедленно, подстать музыке — сначала как будто сквозь вязкое пространство. Каждое движение — точное, выверенное, но в то же время наполненное чем-то хрупким, будто любое неверное усилие разобьёт что-то внутри. Подъём руки — и вода взлетает, вихрится в воздухе, будто откликаясь на его эмоцию. Резкий разворот — и капли летят дугой, замирают в свете, а тканевые ленты на рукавах следуют за ними, рисуя в воздухе узоры, похожие на танец теней. Всё его тело говорит — он здесь, весь, до последней мысли. Танец то сбивается в судорожный поиск выхода, то, напротив, расправляется в резком выбросе руки, в падении на колени, настолько красивом и отточенном, что Чонгук задерживает дыхание. Он не смотрит в сторону зала, не хочет вглядывается в лица людей — альфа танцует, прикрыв глаза, наблюдая лишь за своим положением в бассейне, и полностью отдаваясь силе своего тела. Это оно ведет Чонгука, его мышцы выучили движения вдоль и поперек, знают, где нужно напрячься и сделать мощное движение, а где расслабиться и передать это. Каждый шаг Чонгука по водной глади оставляет после себя не только рябь, но и эмоцию: вспышку отчаянного стремления, свет боли и гордости, блеск любви, пронесшийся в изгибе корпуса. Он забывает о всём. Есть только ритм — и он. Боль, нежность, тоска, невыносимая любовь, так долго зажатая между рёбер — всё растворяется в этом танце, выплёскивается в резком шаге, в провале на колени, в натянутом движении корпуса, выгнутого в невозможную линию. Чонгук словно молится. Не взывая к кому-то конкретному, а просто — выпуская всё то, что не мог сказать иначе. Тайной частью души он надеется, что будет услышан. Полоски на рукавах взлетают вместе с водой, как шлейфы, и, словно щупальца, тянутся к свету, ловят капли, закручивают их в спирали, превращая сцену в водоворот из танца, ритма и света. В этот момент никто не видит Чонгука — видят чувство, которое он дарит миру. Он не просто танцует — он разрывается, отдаёт всего себя. Так, как будто иначе невозможно. Чонгук задыхается от наполняющих его эмоций и старается всем своим телом передать эти чувства дальше. В воздух вокруг себя. В зрителей в зале. В Юнги, смотрящего запись из гримёрки. В Тэхёна, преданно стоящего у выхода со сцены. Музыка делает последние удары, а Чонгук ложится на спину прямо в прохладную воду. Он тянет руку к темноте над ним, пока его грудная клетка ходит ходуном от сбитого дыхания, отгоняя от тела лёгкие волны воды. Следом за стихшей музыкой гаснет последняя вспышка света, и Чонгук остаётся на сцене один в полной темноте — мокрый, дрожащий, с поднятой рукой, словно ловящей нечто посланное с неба. И зал взрывается. Аплодисменты обрушиваются, как ливень, окутывают альфу, как вода в бассейне. Он чувствует признание, хотя не искал этого. Внимание, которое ему было уделено, вдруг сбивает с толку — Чонгук столько внимания отдал этому концерту и людям в зале, а во время танца просто позабыл обо всем этом. Он проживал нечто известное только ему. Легкая вибрация от шума аплодисментов передается по полу в самый позвоночник, разгоняя мурашки по телу лучше прохладной воды. Чонгук лежит в темноте какие-то мгновения, знает, что его не видно, но всё равно робеет от внимания к себе и поэтому сбегает со сцены. Он босыми ступнями чувствует, как по пяткам стекает вода и оставляет мокрые следы, как пол под ногами отзывается глухо, будто гремит в унисон с его пульсом. Он почти не соображает, куда бежит — в груди всё ещё вибрирует музыка, тело будто продолжает танец, даже когда ноги останавливаются. Кофта тянет плечи вниз тяжёлой тканью, а мокрые полоски на рукавах всё ещё колышутся, будто в них застрял ветер со сцены. Свет со спины лишь немного очерчивает контур, но Чонгуку не нужно видеть лица, чтобы знать, что это Тэхён. Как и обещал, он остался стоять на том же месте, был рядом — а Чонгук, тоже как и обещал, не оглядывался со сцены на него. Он делает пару шагов назад, манит образом альфу ближе. Тэхён смотрит так, как будто прекрасно понимает все чувства. Чонгука колотит изнутри от сбившегося с ритма сердца, как и от остывающей на теле мокрой одежды. С него течет мелкими струями, но Тэхён всё равно с улыбкой затягивает его в крепкие объятия. Совершенно не заботясь о мокрой одежде, Тэхён прижимает к себе, гладит по спине и передает в остывающее тело альфы собственное тепло. Чонгук сжимает его сильнее, чем надо. Прячет нос в шею, чувствует запах кожи, чуть влажной, и свежий текстиль тонкой ткани. Дрожит — не от холода, а от переизбытка всего. Сердце выстукивает ритм прямо под ключицами, дыхание сбивается, в ушах гудит, как после сильного звука — и Чонгук не знает, сколько времени проходит, прежде чем он наконец решается отстраниться. Чонгука ведет от пережитых эмоций, всё в нем сжимается в какой-то комочек и в голову ударяет совсем не свойственное ему желание. Он отводит руки от талии и поднимает к лицу Тэхёна. Кладёт ладони на его щеки, чуть прохладные от кондиционеров в помещении. Их взгляды встречаются, голубой и карий — и Чонгук, будто теряет контроль над телом, тянется ближе. Его словно тянет к Тэхёну, а сейчас особенно мало сил сопротивляться этому — всё в Чонгуке взбудоражено и вопит от адреналина со сцены. Чонгук отдает свою волю чувствам и безрассудству — а Тэхён отклоняется от его поцелуя. Его улыбка никуда не исчезает, он просто чуть гнётся назад, и Чонгук останавливается на полпути. — Это будет значить между нами нечто большее, Чонгук, — он говорит это тихо, почти шёпотом, и Чонгук слышит: здесь нет упрёка или обвинений. Только факт, только мягкое «такой мой мир». — Со мной только так. Чонгук сразу выпрямляется, не потому что обиделся — наоборот, потому что понял. Потому что уважает. Потому что знает, как важны для Тэхёна такие границы, такие жесты, такие слова. — Я хотел бы, — Тэхён всё ещё держит его запястья, кончиками пальцев, так, будто не хочет отпускать. — Но не уверен, что ты — да. Подумай сперва об этом, хорошо? И он сам подается ближе, целует в скулу — едва касаясь, бережно, будто извиняясь за то, что сейчас не может дать большего. И Чонгук всё понимает. Даже без слов. А после Тэхён вновь заключает Чонгука в объятия, проводит теплыми ладонями по лопаткам, совсем не замечая, как сам мокнет. Чонгук прикрывает глаза и в этот раз не чувствует никакой горечи — он, вдруг, целиком согласен с Тэхёном. И жалеет, что тот остановил. Чонгук уверен в своих эмоциях, словно там, на сцене, что-то внутри щелкнуло. К этому, наверное, шло все эти дни тишины между ними, но не так важно когда и что произошло. Теперь Чонгук уверен в своих чувствах. — Я даже не представлял, что ты настолько прекрасно выступишь. Мне нечего поправить или добавить. Ты был безупречен, — Тэхён говорит тихо, разгоняя неловкость от неслучившегося. Чонгук улыбается ему, когда встает ровно и заглядывает в глаза. Он хотел бы поблагодарить и заверить в своих желаниях, но не успевает — сбоку появляется Юнги. Нервный, возбуждённый, в уже надетом сценическом костюме, его пальцы теребят край жакета, а глаза сияют такой яркостью, будто в нём взрываются молнии. По смерть Чонгук пришедшие молнии. Когда Тэхён с улыбкой смотрит на Юнги, Чонгук затаивает дыхание и тоже ждет, но Юнги лишь приближается. — Ты какого черта сказал, что выступаешь передо мной, а? — Начинает, а Тэхён со смешком отходит от Чонгука подальше, словно давая пространства Юнги. Но тот даже не замахивается в шутку: он лишь смотрит так, словно вот-вот расплачется от переизбытка чувств. Чонгук бы хотел его обнять, заверить, что они вдвоем дальше тоже справятся, как он сейчас сделал это один. Но они оба не двигаются с места — боятся испортить костюм Юнги. — Это было красиво, но я тебе это запомню. — А сейчас иди в гримерку и соберись, — Тэхён обнимает Юнги за плечи вместо Чонгука и разворачивает его в сторону коридоров. Кинув на Чонгука последний взгляд, тот поджимает губы и уходит, наверняка, сильно волнуясь перед их выходом. — У нас мало времени, идем. Тэхён берёт Чонгука за запястье и тянет за собой по длинному коридору, наполненному эхом их шагов. Гримёрка встречает их полумраком и тишиной, которую лишь приглушённо разбавляют звуки концерта за стеной — как гул далёкого океана. Чонгук почти наощупь садится на стул у зеркала, сбрасывает с себя мокрую кофту — та слиплась, как вторая кожа, и сопротивляется, пока он её стягивает. Волосы тяжёлые, влажные, отдельные пряди падают на глаза, вода капает на пол с кончиков ресниц. Тэхён уже сзади — ловкий, собранный, словно знал, что так и будет, и словно его совсем не смущает видеть альфу обнаженным по пояс. Он берёт полотенце, мягкое и немного тёплое от батареи, засовывает руки в густые тёмные волосы Чонгука и начинает сушить, небрежно, быстро, но с нежностью. Он то промакивает корни, то осторожно распутывает пряди пальцами, шепчет себе под нос ворчания, когда какие-то из них спутываются. Чонгук, склонив голову вперёд, тихо усмехается над его стараниями, давая себе пару минут отдыха. — Не думал, что буду раздевать тебя при таких обстоятельствах впервые, но что имеем, — Тэхён тянет его за плечи подняться и встает перед, заглядывая в глаза, когда его пальцы цепляются за пояс джинсов альфы. — О нет, мы пока с вами не в тех отношениях, — Чонгук нервно смеется и перехватывает тонкое запястье, оставляя достоинство при себе. Тэхён улыбается как-то скомкано, словно бы ему тоже не по себе, и отворачивается от альфы, давая ему стянуть мокрую одежду и белье. Чонгук переодевается в заранее подготовленную черную одежду и снова садится на стул, пока Тэхён принимается порхать над его влажными волосами с феном. — У тебя минута, — звучит голос из-за двери спустя десять минут укладки. — Юнги уже на сцене. Чонгук выпрямляется, встряхивает головой, вглядывается в зеркало. Щёки чуть розовые от прилива крови — то ли из-за активности, то ли из-за попыток Тэхёна раздеть его, — глаза блестят, дыхание, наконец, ровное. Он расправляет плечи, убеждаясь в силе, что покоится в теле. — Готов? — Тэхён спрашивает, заглядывая в глаза через зекрало. А Чонгук лишь кивает. В этот раз они выходят в коридор вместе, Тэхён опять ведет Чонгука за руку к сцене. Прямо у выхода уже стоит Юнги, нервно перекатываясь с пятки на носок. Он следит за выступающим перед ним с танцем и нервно вздрагивает, когда Чонгук касается его плеча. — Просто начни, — Тэхён всплывает перед ними и теперь всё свое внимание отдает именно Юнги: кладет руки на его плечи, уверенно смотрит в глаза и наставляет. — Не думай о дыхании, о нотах, о ритме. Тебе не нужно быть идеальным, нужно быть живым. Сорвется голос — даже лучше, будут видны твои чувства. Главное — не закрывайся. — Сейчас, — Хёнджин шипит откуда-то из теней сбоку, а Чонгук видит, как полоски света направляются к выходу, чтобы поймать в себя Юнги и проводить его до стойки с микрофоном. Юнги отходит от них в абсолютной тишине. Чонгук видит, как дрожат его пальцы, но он уверенно идет по сцене до своей стойки, замирая там в тишине, пока вокруг него гуляют прожекторы. Чонгук выходит из-за кулис почти неслышно, как будто боится разрушить эту хрупкую тишину, останавливается в тени, чуть за его спиной, и мажет ладонью по пояснице Юнги — показывает, что он теперь не один. Они стоят неподвижно, глаза опущены, даже грудная клетка и та еле движется, хотя становится страшно. В зале не шелохнётся ни один человек — будто все вместе сдерживают дыхание. Все смотрят на них двоих. Музыка начинается не сразу — сперва лишь гул, напряжение, затянувшийся вдох Юнги в самый микрофон. И вместе с первой нотой Юнги поднимает голову. Его голос звучит глухо, как будто идёт изнутри сдавленного сердца, где уже давно нет места свету. Он поет пока без текста — и лишь под одному этому звуку становится понятно то, о чем Юни собирается поведать. Словами он рассказывает о боли, о страхе, о том, что живет в нем, что невозможно вытравить ни временем, ни разумом. И в это мгновение Чонгук начинает двигаться. Его тело почти не касается пола — скользит, будто растворяется в воздухе, в звучании. Он не дублирует слова, не иллюстрирует — он оживляет то, что застряло в горле у Юнги. В его пластике — не танец даже, а чистая эмоция: замедленные вращения, хрупкие изгибы, резкие рваные удары в воздух, как всплески боли. Он не ближе трёх шагов — не нарушает пространство Юнги, но всё его существо направлено к нему. На лице Чонгука — ни капли сценичности, ни капли желания нравиться. Он полностью там, в темноте за чужой спиной, в песне, в человеке, что стоит перед ним, как раненое сердце в прожекторах. Очередные полоски на рукавах его тёмной кофты движутся вслед за руками, за вспышками света, за каждым судорогоподобным жестом. Иногда кажется, что танцует не он — танцует воздух вокруг него. И где-то в середине, когда голос Юнги дрожит, срывается от эмоций, Чонгук замедляется до предела. Делает шаг вперёд. Второй. Прекращает движение совсем — просто стоит, в черноте, как тень его чувств, его прошлого, его боли. И смотрит. И только один раз Юнги обращает на Чонгука внимание: чуть-чуть поворачивает к нему голову. Сталкивается взглядом. Они остаются на сцене вдвоём. Один — поёт. Другой — дышит за двоих. И в этом выступлении есть не искусство, а исповедь. Не спектакль — а правда. Не рассказ — а прощанье. Тэхён поставил их в финале концерта. Он знал, какая химия случится, знал, что как только свет потухнет, люди померкнут в чувствах. Им даже не аплодируют. Потому что хочется — только молчать.