Идеальный альфа

Прожекторы направлены на сцену. Там выверенная игра теней, минимум декораций и подиумов — это навязано трендовыми концертами и примитивная, плоская сцена, выглядит недоработанной. Но Хосок понимает, отчего собран именно такой проект — Тэхён ставит всех студентов в равные условия. Не дает кому-то светового шоу, дырок в полу и подъемников, а другому — ничего. Тэхён выбрал "ничего" для всех может и для того, чтобы не отвлекать внимание от важного — таланта его студентов. В остальном всё почти совсем по-взрослому, не хватает лишь зрителей. Там сидит какой-то минимум, близкие выступающих и, наверное, те, кого Тэхён пока до сцены не допустил. Они-то начинают шептаться, когда зал заполняется приглашенными. Не один Хосок среди них выступает на сцене и развивает личный бренд. Он мельком посматривает на организацию: как помощники готовят сцену, как отрабатывают звукари, как ведутся съемки. Сцена не масштабная, сам Хосок выступал на куда больших, но будь хоть сцена метр на метр — это сцена. Она обязывает волноваться, когда выходишь в первый раз, и выкладываться на пределе возможностей. Хосок ждал, что Тэхён сам откроет концерт. Споет одну из десятков не опубликованных песен, вспомнит, каково это — быть под взглядами. Но оказалось, что вся эта масштабная подготовка, съемки и сведение звука действительно сделаны для студентов и их успеха. Кажется, Хосок недооценил желание Тэхёна помочь зеленым артистам. Он-то посмеялся, когда Тэхён сообщил о том, что хочет пойти работать в университет, а вот как вышло. Хосок обязательно извинится перед Тэхёном за такое отношение к интересу омеги. Преподает он, оказывается, тоже неплохо. Представить его, ведущего лекции и рассказывающего о теории, Хосок не может. А как, когда последнюю лекцию Тэхён читал ему в Париже, где-то в закромах бара, когда они напились черт знает чего на закрытой вечеринке после очередного показа, куда их пригласили. Но его студенты выступают не хорошо. Превосходно. Даже не глядя в брошюрку с описанием навыков и опыта студентов, Хосок отличает тех, кого готовил Тэхён, среди тех, кто залетел на этот концерт воспользоваться возможностью из других вузов. Тэхён приложил руку к каждому выступлению, и это видно не в идеальности номеров — это просачивается в поведении студентов. Они боятся, робеют, но расслаблены по мере своих сил. Они допускают ошибки, проявляют эмоции и выглядят живыми в отличие от остальных, кто зажимается и делает всё автоматически, как на репетициях. Его собственный эйчар среди не Тэхёновых студентов выбирает всего двух к концу концерта. Среди Тэхёновых — десятки. — И это проблема, — шепчет сотрудник, пока на сцене кто-то слишком высоко завывает, при всем уважении Хосока, лирическую песню. — У нас еще два номера впереди, два человека от Тэхёна, они тоже попадут в список. — Кто пока под сомнением? — Хосок посматривает мельком на сцену и после переключает внимание на планшет, где его эйчар вел свои пометки о выступлениях на базе данных, что организовал Тэхён. Не только сам концерт, но и продуманность для приглашенных экспертов поражает. Тэхён создал нечто новое в их мире музыке, хотя казалось, куда там можно что-то придумать. А он вот смог, ещё и отойдя от дел. Хосок всё ещё считает, что мир теряет слишком многое с уходом Тэхёна со сцены. Целую гениальность. — Да никто не под сомнением, — эйчар ворчит, но Хосок, зная его, видит за этим нервы. Ему предстоит сделать выбор, поставить ставки, и, возможно, отсечь сильную партию. К счастью, что это теперь не задачи Хосока. Ради передачи таких обязанностей и стоит растить агентство, а потом просто смотреть со стороны, как работает махина, которую ты воспитал. Оставшиеся номера Хосок вчитывается в записи, решив немного помочь в выборе. Им важно не прогадать, потому что Тэхён каким-то образом пригласил представителей с двадцати агентств сюда, а действительно ценных студентов будут хантить все они. Ещё вовсе не факт, что те, кого пригласят к себе в агентство Хосок и его эйчар, вообще туда дойдут. А могут дойти все и тогда случится перегруз. Голова начинает ныть, предпоследнее выступление на сцене больше тяготит, чем радует. Хосок уже ждет конца мероприятия, снова и снова пробегаясь взглядом по заметкам, снова вчитываясь в слова о единственном знакомом тут имени: “Чон Чонгук, музыка Мин Юнги” Второе имя обведено в красный кружок. Юнги написал неплохую аранжировку, Чонгук выделился танцем не под песню, а под мелодию без вокала. Сами они это сделали или с подачи Тэхёна — но эта деталь ввела в восторг. Как и всё выступление Чонгука. Смелое, новое, в чертовой воде на сцене. Хосоку захотелось поставить нечто схожее на собственном концерте. “Постановка — высший уровень. Хореография немного недоработана, но пластика хорошая” Как танцора эйчар оценил Чонгука на девять из десяти. Интересно, какую бы он оценку поставил Хосоку, не будь тот его начальником. Эйчар без зазрения совести вырывает планшет, когда на сцене становится абсолютно тихо. Хосок не понимает такой активности, собирается было возмутиться, но замолкает, увидев на экране имя выступающего — Мин Юнги. Хосок не сразу понимает, что номер уже начался. Свет медленно выключается, оставляя только пару прожекторов, делая воздух гуще на фоне натянутых черных полотен ткани. Всё внимание сцены сосредоточено в одной точке — на Юнги. Он стоит, будто врос подошвами в пол, и не поднимает взгляда от пола. Тишина вокруг него не выглядит подготовкой, даже тогда, когда за спиной медленной тенью движется Чонгук, вставая в шаге позади. Не номер, а его ожидание внезапно завораживает — очередной хороший ход Тэхёна. И когда голос всё же появляется, он выходит не ровным и выверенным, совсем не идеальным — а настоящим. Юнги поёт так, как будто на это решился впервые. Не для зала, не для зрителей. Он говорит сам собой и о себе. Хосок сначала отмечает техническое: световая температура на сцене тёплая, черные ткани съедают края сцены, и в этом есть эффект намеренной незавершённости. Простота номера намеренная и отстроенная, потому и пробирает до костей. Он даже не сразу обращает внимание на Чонгука — тот движется в темноте едва ли различимо, но так осторожно, будто боится задеть чью-то рану. Его движения идеально вписаны в ритм, хорошо отражают динамику голоса, Хосок высматривает его среди теней, силится угадать очертания, но это оказывается сложным, и всё внимание возвращается к Юнги. Он даже не понимает, в какой момент перестал дышать ровно. Кажется, с первым куплетом. Или и того раньше. Хосок ловит себя на том, что губы чуть приоткрыты — не от удивления, от тихого, почти рефлекторного желания дышать вместе с Юнги между слов. Как будто так легче. Как будто правильнее. И с каждой новой строчкой в горле всё плотнее встает чувство — не тяжесть и не грусть. Какой-то ком, тихий и не оформленный. Не потому что слова вызывают эмоции. А потому что голос достаёт куда-то внутрь, к вещам, которые Хосок давно не вспоминал. И не хотел. Что-то в Юнги цепляет, но не потому что у него красивый тембр или редкая искренность. Он цепляет чем-то невообразимым. Историей, которая ломает, болью, которая еще не зажила — Юнги рассказывает не о том, что прожил и оставил позади, став новой версией себя. Он поет о том, как ему сложно прямо сейчас. Это нечто, будто касается лично Хосока. Или не лично, но почему-то глубоко. Вряд ли напрямую — у него уж точно нет травм прошлого, которые хочется оставить позади. Но что-то в выступлении Юнги цепляет, заставляет грустить не столько за него, сколько за самого себя. Хосок вдруг слишком ярко ощущает свое одиночество. Словно это он стоит там на сцене, в луче света, совсем один. Юнги заканчивает резко, смолкает и падает назад, отчего сердце Хосока на мгновение замирает. Чонгук, слившийся с тенями, его тут же ловит, но у Хосока уже адреналин подскочил, пульс пережимает горло — он несвойственно себе испугался за чужого, слишком увлекся происходящим на сцене, погрузился в него, чтобы вспомнить о том, что всё это — номер, не раз отрепетированный. В зале стоит тишина. Хосок откидывается в кресле, не глядя на своего эйчара, лишь перед собой. Он чувствует только одно: Юнги должен быть с ним. Не из-за таланта — Хосок встречал его сотнями. Не из-за искренности — она тоже встречается, если поискать. Есть нечто ещё, комбинация всего, что сложилась в этом человеке: резкости, таланта, слуха, голоса, чувства ритма. Отдельно всё это легко найти, но собранным в таком виде — нет. Это странно и нелепо, но Хосоку не по себе представлять, что Юнги пойдет в другое агентство. С тем, что за его спиной, ему место как раз в агентстве Хосока. А еще Хосок чует. Просто чует. Как будто услышал кого-то, кто очень давно звал его — и, спустя столько встреч, нашёл. — Во что бы то ни стало, — он говорит шепотом, глядя на пустую сцену, где минутой назад разрывались два чужих сердца. А такое ощущение, что собственное. — Мин Юнги должен попасть в наше агентство, — заканчивает мысль и осматривает зал, где остальные представители агентств сидят в прострации после номера. Тэхён постарался над выступлением каждого своего студента. Но сейчас становится очевидно, кто его фаворит. Мин Юнги неопытен, но он — открытие. Необработанный алмаз, и Тэхён смог это увидеть. Услышать. И он уже начал его шлифовать. Гений собирается превратить его в бриллиант. Может и к лучшему, что Тэхён не слушает Хосока и делает то, что считает правильным. — Не проще будет попросить Тэхёна убедить его пойти к нам? — Так же тихо шепчет эйчар в ответ, а Хосок, заметив первых встающих со своих мест, тоже поднимается. Они выходят в холл. Просторный, полутемный, с лёгким гулом голосов, как после грозы. Хосок встаёт у окна, глядит на отражения людей в стекле и пишет Тэхёну, спрашивая, можно ли пройти за кулисы. — Тэхён может убедить, но я хочу выиграть борьбу честно, — оглядев проходящих мимо людей, Хосок поджимает недовольно губы. Среди них сильные конкуренты, многие из них тоже захотят Юнги к себе. — Узнай, какую ставку они будут предлагать стажерам с этого концерта. Поставь в оффере Юнги на семьдесят процентов больше. — Семьдесят? Это не впишется в бюджет, — мужчина тут же хмурится и начинает листать свой планшет, будто в недрах таблиц скрыта разгадка. — Нам тогда придётся... Но он чует — даже если Юнги сейчас будет им в минус, в будущем это окупится. — Если что, я вложусь лично, — отрезает Хосок. Он не станет объяснять, потому что объяснить чутьё невозможно. Потому что такие таланты не вписываются ни в таблицы, ни в планы, ни в бюджеты. Они либо твои — либо нет. Юнги должен быть их. Он замечает, как часть людей начинает сбиваться в отдельный круг, обсуждая явно что-то важное. Скорее всего даже кого-то, и Хосока это совсем не радует. — Подключайся, — он подталкивает эйчара вперёд, — поговори, поулыбайся, вверни пару фраз о перспективных номерах. Заставь их переключиться и отвлечься от Юнги. — Это не входило в мои задачи, — ворчит тот, но когда Хосок выразительно на него смотрит, примирительно вздыхает. — Ладно, ладно, ты меня любишь и за это платишь премии. И открыл кофейню в здании. Пойду шпионить. — Не проговорись, что мы хотим Юнги. — Принял, капитан. Иду на дело, — бормочет эйчар, театрально выпрямляясь. — Если что, я был хорошим сотрудником. Пусть об этом напишут на доске почета. Он исчезает в толпе, а Хосок остаётся у окна, прислоняется плечом к стене и медленно выдыхает. Сердце под ребрами будто всё ещё бьётся не в своем такте. Юнги должен быть с ними. Даже если это решение не укладывается в логику. Потому что что-то глубже логики уже сделало выбор. Кинув взгляд на телефон, Хосок всё же возвращается обратно в зал — Тэхён ждет его прямо на сцене, усевшись в ее центр и смотря на пустые места впереди. — Что скажешь? — Даже без микрофона его голос хорошо слышно благодаря акустике. — Странно, что ты без кофе, — альфа улыбается и садится на место в первом ряду, смотря снизу вверх в глаза Тэхёна, что едва видно из-за края сцены. Тот хмыкает и поднимает в руках стаканчик, вызывая улыбку на губах. — Это прорыв, — Хосока хватает всего на минуту сидения, после чего он поднимается на ноги и, не утруждаясь поиском лестницы на сцену, запрыгивает на нее, уперевшись в пол рукой. — Правда? — Тэхён устало отхлебывает свой кофе, морщится и подпирает щеку рукой. Он выглядит так, словно вот-вот провалится в сон. — Я в перерыве поговорил с другими агентствами, — он садится напротив омеги, всего в метре, тоже складывая ноги по-турецки. — Все обсуждали, что это гениально и продуктивно. Ты сдвинул с места нашу нишу. — Хотя бы так, — выдыхает тихо и всё же закрывает глаза. Хосок без зазрения совести подхватывает его стакан и делает глоток, тут же морщась от горечи — Тэхён хлещет эспрессо. Уровень его усталости открывается с новой стороны. — Вы поговорили? — Он почти поцеловал меня. Голос затихает среди пустоты сцены и оставленных гореть пары прожекторов. Хосоку вдруг становится не по себе, хотя сцена — его среда обитания. Но на ней не место личному, а они прямо сейчас нарушают это заветное правило. — Пойдем, тебе нужно собраться, — он поднимается и протягивает руку Тэхёну, помогая ему подняться следом. Не потому, что омега еще прихрамывает после травмы, а потому, что тот устал. — После своего номера вернулся со сцены весь на эмоциях и почти, но я отклонился и, — Тэхён замолкает, когда они заходят за кулисы, оглядывается, проверяя нет ли вокруг людей. Они есть, но где-то вдалеке, уже уходят. — И, кажется, отшил его. — Насовсем? — Хосок спрашивает буднично и озирается вокруг, пытаясь сориентироваться в пространстве. Не один раз они были вместе в похожих местах: за плечами десятки премий, фестивалей, концертов. Он по наитию предполагает, где именно Тэхён выбрал бы себе комнату — всегда брал максимально близкую к сцене, чтобы чувствовать вибрации, — и идет туда. Тэхён не тянет в другую сторону, а значит Хосок действительно знает его душу. — Черт его знает, Хо, — Тэхён не подсказывает направления, но Хосок с первого раза открывает дверь в гримерку, где на вешалке висит омежье пальто. — Я так устал. Травма, концерт, куча согласований, бюджеты, а тут ещё и это всё… Он не сопротивляется, когда альфа сажает его на небольшой диванчик и принимается собирать вещи в сумку, чтобы отправить его наконец отдыхать. — Где сейчас Чонгук? — У студентов вечеринка в честь концерта, поехал туда. После их номера, — Хосок подвисает, ловя себя на мысли, что хочет его пересмотреть, хотя видел каких-то полчаса назад вживую. — Они вернулись очень растрепанные. Юнги там вообще почти в истерике. Слишком пропустил всё через себя… Я, конечно, просил его расслабиться и показать эмоции, но не сгореть же на первом выступлении. Придется теперь разбирать полеты. — Тебе идет быть наставником, — подмечает тихо, смотря на Тэхёна чуть иначе. Уставший, вроде такой знакомый, он сейчас кажется совсем другим. Словно старше и мудрее того Тэхёна, с которым Хосок отрывался в разных городах мира, спал и сжигал себя на репетициях. — Чонгук, он, — подбирая слова, Хосок присаживается на край стола, чтобы следить за реакциями Тэхёна на свои же слова. Тот вскидывает вопросительно бровь и даже приоткрывает веки, ожидая вопроса. — Он юный, Тэхён. Не в плане возраста, скорее опыта. Это у нас в двадцать год шел за пять лет. А он что? Он вырос в теплице: родители, школа, поступил сюда, тихонько учится. — Не унижай его, — не ругается, но что-то в интонациях проскальзывает такое, что заставляет Хосока ухмыльнуться. — Я и не унижаю. Просто озвучиваю факт: он другой и не такой опытный, как ты или я. А ещё на него свалилась ответственность за калеку в виде Юнги. Я тоже не унижаю его, — он вскидывает примирительно ладонь, когда Тэхён не по-доброму хмурится. — Сейчас ударю. — Конечно, Чонгук к нему привязался. Не знаю, что там между ними, но это точно не романтические отношения. Попробуй взять бездомного инвалида котенка и не отдать ему любовь. — Скажу Юнги, что ты назвал его бездомным инвалидом котенком, и он сам тебя убьет. — Ага, — Хосок, в целом, даже согласен, если это будет означать, что Юнги придет в его агентство. А там у них выпадет случай поговорить, эта мысль, отчего-то, радует. — Так вот, что имеем: Чонгук тепличный, неопытный и сердобольный человек. Хватит уже смотреть, как он мечется. Помоги ему, поговорите честно и решите уже: вместе вы или не вместе. — Мы как бы вместе… — Ой, как это я проглядел, — от отведенных в сторону глаз, становится не по себе. Хосок смягчается и садится на диван, чтобы приобнять Тэхёна за плечи. — Он твой истинный, Тэхён. Неудивительно, что он отдает всего себя людям, это ведь то же, что ты делал и делаешь. Вам нужно попробовать уже по-настоящему. Обсудите ваши границы, желания и потребности. Он нужен тебе, Тэ, он поможет тебе собрать себя. — Мне надо будет рассказать ему обо всем, — Тэхён жмурится от своих же страхов и падает лицом в плечо Хосока, по-детски прячась. — Ты не будешь с этим один. Оно будет того стоить, — а тот ласково обнимает, вспоминая то, каким был Чонгук в ночь, когда Хосок его дернул. Ему не страшно доверить Тэхёна теперь, хотя тогда было. — Почему ты вдруг изменил мнение о нем? — Тэхён, словно кошачий, притирается щекой, прежде чем удобнее устроиться на плече мужчины. — Ты был куда категоричнее раньше. Хосок лишь пожимает плечами. Медленно, будто не хочет придавать жесту значения, но взгляд у него становится расфокусированным. Хосок теряется где-то в глубине себя. Он не произносит вслух, но мысль назойливо гудит в голове: потому что Чонгук справляется. Слишком хорошо, чтобы не оценить этого. Они были в почти что равных условиях рядом с Юнги, когда тот нуждался в человеке рядом. Но, оглядываясь назад, Хосок может назвать с десяток моментов, где ему стоило бы повести себя иначе. Где Чонгук сделал бы что-то правильнее, чем получилось у Хосока. Хосок не делится этим. Не рассказывает, как смотрел на Чонгука на сцене, как чувствовал боль, но именно его, а не Тэхёна или Юнги. Он не говорит, как наблюдал за ним и Юнги в финале, и как постепенно где-то под кожей прорастало странное чувство — почти уважение. Может и нечто большее. Ему нравится, как Чонгук любит. Это странно, но его открытость и готовность отвернуться от общества и стандартов на самом деле цепляет. Хосок, видя Чонгука рядом с Юнги, почему-то верит, что и Тэхён рядом с ним расцветет. Пусть он неопытен и юн, но есть в нем нечто, чего не хватило в Хосоке, чтобы не дать Тэхёну сломаться. Он вновь смотрит на Тэхёна — тот чуть сжался, будто погрузился в себя и вот-вот в сон, щекой прижавшись ближе. Он всё такой же: сильный, уставший, ломающийся пополам от того, что всё тащит на себе, не имея другого выбора. И Хосоку не хочется больше оберегать его от Чонгука ради самого себя. Хочется, наоборот, подтолкнуть к нему. Потому что вдруг кажется — впервые за долгое время — что Тэхён может не только держаться. Может отпустить. И быть с тем, кто удержит его. — Подбросишь меня до вечеринки? — Спрашивает Тэхён, совсем тихо, будто ещё не до конца решившись. — Могу и забрать. — Надеюсь, что поеду домой не один, так что возьму такси.