Идеальный альфа

Вечеринка уже идёт полным ходом, хотя Чонгук и Юнги выехали сюда, как только переоделись и отдышались после номера. Такое чувство, что адреналин ускоряет воздействие соджу: они только заходят в арендованный дом, как шум накрывает с головой. Огромная гостинная залита разноцветными огнями, но даже так в ней едва хватает места для всех — люди танцуют, почти прижимаясь друг к другу. Музыка играет громко, с сильным басом, и пол дрожит от вибраций. Кто-то в углу поёт в бутылку, кто-то делает селфи на фоне толпы, кто-то наполовину лежит на полу с ногами на чужих коленях. Воздух наполнен смехом, шепотом, потом, сахарным перегаром соджу и горячим жаром от тел, что выплескивают скопившееся напряжение. Но в этот раз ни Чонгук, ни Юнги уж тем более, не присоединяются к общему веселью. Они аккуратно протекают вдоль стены в сторону дивана, что стоит дальше всего от колонки с музыкой, по пути хватают по бутылке соджу со стола. Чонгук по привычке выставляет перед Юнги руку, ограждает его от внезапных столкновений с другими — и так слишком большая концентрация народа на квадратный метр. Чонгуку-то не по себе от этого, а Юнги с его социофобией, будь он в порядке, а не выжат выступлением, мог бы уже провалиться в паническую атаку. В их углу оказывается чуть потише. Музыка словно вылетает в открытое на другой стене окно, но она и не нужна — Чонгук всё ещё чувствует отголоски совсем другой. Той, что до сих пор пульсирует под ребрами, в горле и под кожей. — Сядем? — Предлагает чисто формально. Юнги кивает и валится в самый угол дивана, подальше от людей. Чонгук присаживается рядом, подогнув одну ногу, а вторую оставив на полу. Смотрит на Юнги сбоку, впитывая их молчание. Как и тогда на сцене, им и не нужны слова. Чувства и так оголены. — Тебе точно можно пить? — Чонгук открывает свою бутылку и культурно убирает крышку в карман джинс, чтобы не сорить в доме. — Я их не пил дней пять, — голос Юнги звучит будто не его. Хриплый, сдержанный, почти прозрачный, словно оставил всю насыщенность на сцене. Но Чонгук знает — сорвать голос, если умеешь петь, почти невозможно. А номер Юнги контролировал Тэхён. Юнги там не голос свой оставил, он умеет им работать: он оставил на сцене душу. — Хотел прожить это не в тумане. — И как проживается? — Лучше бы не отменял таблетки, — Юнги нервно хмыкает и отдает свою крышку Чонгуку, улыбаясь от его закатанных глаз. — За то, что это наконец прошло. Чонгук молча поднимает свою бутылку. Кивок — и они пьют. Жидкость обжигает горло, скользит теплом до самой диафрагмы, а там теряется. Глоток за глотком и в голове отступает напряжение, что оказывается там было. Юнги под боком тоже расслабляется, не стесняется коснуться бедром бедра Чонгука, и тоже молчит. По комнате несётся чей-то смех, вспыхивает вспышка телефона, кто-то с грохотом переворачивает чашку, из динамиков вылетает новая песня — более ритмичная, но не цепляющая. Опять голоса, что звучат одинаково знакомо, как любая популярная песня. Кто-то кричит слова, словно не накричался там на концерте, кто-то хватает чужую руку, чтобы потащить танцевать. Но для Чонгука и Юнги всё это — фон, за которым они наблюдают из собственного далека. — Что нам делать дальше, Чонгук? — Можем поехать спать, — кинув взгляд на входную дверь, Чонгук с грустью отмечает, что никого нового больше. Одного конкретного, который мог бы приехать сюда с Чимином и поздравить своих студентов. Чонгук не требовал бы это от Тэхёна, нет. Но хотел бы услышать пару слов от него, хотя бы понять, нормально ли чувствовать себя таким пустым после сцены. И обязательно спросить, чувствовал ли себя так Тэхён каждый раз, когда поднимался туда сам, по этому ли он скучает. — Я о другом. О будущем. Через год, или даже через пять. Что через пять лет, Чонгук? Мы уже закончим универ. Я-то точно, а тебя может отчислят. — Ага, спасибо, — Чонгук даже смеется и всё же отворачивается от двери, разваливаясь лицом в сторону Юнги. Держать себя в собранных позах уже нет сил. — Я думаю, тебя отчислят. А ты будешь с Тэхёном, прямо жить. Устроишься куда-то работать, будешь радоваться мелочам там, тебе будут неплохо платить за твою дотошность и талант учиться чему угодно, а Тэхён так и будет преподавать. Его студенты к тому времени уже выпустятся, я вот тоже. Мы станем новым поколением, не теми, которые работали многорукими с подросткового. Может, мы изменим индустрию нашим подходом. Более взрослые, с образованием. Хотя это Тэхён, на самом-то деле, изменит индустрию, а не мы. Он — нашими руками. Чонгук обводит Юнги взглядом и слабо улыбается — тот тоже приподнял уголки губ, смотрит куда-то на стык стены и потолка. Они не ели совсем за сегодня, а Юнги уже успел выпить почти половину бутылки, так что неудивительно, что он пьян и несет философию в мир. Удивительно, что светлую. И радостно за это. — Я бы снял себе квартиру. Квартирку. Такую, знаешь, вообще крохотулечную. Сделал бы из нее студию, чтобы с кресла можно было и на кровать упасть, и дотянуться до кухни. Был бы мой райский уголок, я бы там писал и писал, воплощал гениальные планы Тэхёна в жизнь. Может быть, если достигну чего-то, тоже смогу читать лекции? Наверное, это было бы неплохо. Рассказывать о том, что любишь, тем, кому это интересно. К вам бы в гости ходил, потому что вы двое у меня просто бы не поместились. Раз в неделю точно. Хотя может и чаще, кажется, мне теперь будет не хватать общения. Ты бы готовил нам обед? Макгуксу, как ты умеешь. Чонгук бы готовил и не только ее. Он тихо улыбается этому, когда Юнги скашивает на него взгляд и тушуется от своей же откровенности. — Я буду скучать по этому времени с тобой, — говорит тихо, странно напоминая себя в те дни после пожара. У них же сложилась собственная идиллия. Пик их отношений, родной и уютный, открытый: от просьб помочь до откровений по ночам. Как и с любым пиком, с этого приходится спускаться вниз — Юнги тоже чувствует, что это время, их время, уже позади. Эти дни, их дни, были прощанием с целой эрой. — Наши жизни всегда будут меняться. Мы будем взрослеть, стареть, а однажды и умрем, — собственные слова пугают, от них сжимается что-то в груди и тут же превращается в вакуум. Но Чонгук грустно улыбается и касается плеча Юнги, сжимая его в поддержке то ли его, то ли себя. — Я тоже буду скучать по этим временам. Тренировкам с командой, нашей комнате в общаге, раменам, которые мы ели под сериал. — Дальше ведь тоже будет ещё хорошее, да? — У Юнги, наверное, от алкоголя становятся чуть влажными глаза. А может от того, что не стоило ему прекращать пить свои антидепрессанты. Или не стоило выкладываться на сцене так, что их жизнь вызывает слезы на глазах прямо на вечеринке. — Я не успел насладиться этим. — Будет, — видеть его таким, думать о его же словах о будущем и на Чонгука давит. Встает поперек горла комом, который не проглотить. — Как думаешь, нас позовут куда-то? — Юнги откидывает голову на спинку дивана, смотрит в потолок, словно на нем найдет ответ. Он больше не прячет своих эмоций, но пытается отвлечься от грусти, за что Чонгук ему благодарен. — Думаю, да. Тебя — точно. — Тебя тоже. Ты красивый, сексуальный, а такие танцоры нужны, — Юнги приподнимает свою бутылку, словно в тост о том, каков Чонгук, и заканчивает ее. Чонгук же не допил даже до половины своей, но не торопится: не хочется. — Пойдешь, если позовут? — Без понятия. Подзаработать неплохо было бы, но зависит от условий. Юнги словно хотел сказать что-то ещё, но замолкает и смотрит куда-то за спину Чонгука, на толпу людей. Тот успевает сделать еще глоток перед тем, как музыка вдруг обрывается: голоса первый десяток секунд так и остаются, а потом пьяная реакция включается и комната погружается в полную тишину. На импровизированный бар в виде стола с широкой улыбкой запрыгивает Чимин. Он ничем не отличается от студентов вокруг: выглядит один в один и, кажется, тоже успел выпить. — Кто не выпил, тот выступает ещё раз! — кричит он, раскидывая руки, а толпа встречает его довольными криками и тут же поднимает свои бутылки в воздух. Юнги, к слову, отбирает бутылку у Чонгука, чтобы ее поднять над головой, а после отхлебнуть. Последний вострогов в сторону спиртного не особо-то испытывает, поэтому обратно забирает бутылку без особой радости, хотя там есть что выпить. Чонгука больше волнует светлая тень, припавшая плечом к стене, пока Чимин перекидывается смешками со студентами. Тэхёна едва видно сквозь толпу людей — Чонгук скорее чувствует фибрами души, что он где-то там. А увидеть хочется, поэтому альфа поднимается на ноги и, почувствовав, как Юнги вцепился в его ладонь, принимается пробираться через людей ближе к тому столу, что на эти минуты стал сценой. Тэхён не улыбается, когда они пробираются в первый ряд, а он их видит. Он в своем бежевом пальто не сливается с их окружением, как это делает Чимин. На шаг отступает от стены, разглядывая своих студентов, улыбается сдержанно, как будто боится спугнуть что-то хрупкое. Чимин протягивает руку Тэхёну, но тот, лениво подмигнув, не берёт её. Вместо этого чуть приподнимает полы пальто, и, будто танцует, без доли напряжения запрыгивает на стол. Словно бы не он обычно хромает к вечеру от усталости и легкой боли в затянувшейся ране. Свет проносится по его блондинистым волосам, выхватывает из темноты глаза — голубые, уставшие, но живые. — Перед моим первым выходом на сцену я чуть не потерял сознание. Первый год было чертовски страшно. На восьмой лишиться сцены стало равно лишиться жизни, — Тэхён улыбается по-старому, пряча за этим свою настоящую боль. Чонгук видит его маски, как в самые первые дни. Они теперь кажутся такими далекими и понятными. — Вряд ли вы когда-либо узнаете, почему мне пришлось это сделать. Но там я оставил всю свою душу. В музыке, в свете софитов, в ревущей толпе. Я ушел не со сцены, а от того, кем я был. Я больше не Ви и оказалось, что Ким Тэхёна давно не существует. У Чонгука сбивается сердце с ритма. Потому что он видит, как медленно крошится та самая маска на лице Тэхёна и оседает пеплом в его ногах. Тэхён ломается, признает перед всеми свои слабости, ставит точку на прошлой жизни. Он контролирует свой голос и тело, но в глазах отражается та самая ревущая от боли душа. — Моя жизнь на девяносто девять процентов потеряла яркость и смысл. Тэхён затихает и опускает глаза, пряча то, что Чонгук в них видит. Сейчас это далеко не личное, не нужно знать Тэхёна, чтобы увидеть, насколько ему больно. Чонгук знает, видит, как тому хочется спрятаться. Не от толпы, что внимает ему, а от самого себя. От необходимости признавать, что его жизнь — жалкая калека в сравнении с тем, что было у него раньше. — Но сегодня я понял, что вы все — моё возвращение. Не как артиста, увы. Каждый из вас напомнил мне, что музыка — не всегда про шоу. Иногда она просто про то, что внутри. Про страх. Про надежду. Про первую ошибку и последний шанс. Про то, что ты выходишь и поёшь, даже если голос дрожит. Танцуешь, даже если руки ломит от волнения. И когда всё заканчивается — ты не помнишь, как дышать. Но ты жив, как никогда раньше. Тэхён поднимает взгляд впервые настолько неуверенно на памяти Чонгука. Словно боится, что его откровения не хотят слышать, но это не так — Чонгук чувствует, как все вокруг, да и он сам, подобрались и затаили дыхание. Он хочет подойти, дотронуться, защитить. Не перед кем-то, а от этой собственной боли. Быть тем, кто скажет: “Теперь ты будешь в порядке, а я — рядом. Не исчезну, как всё остальное”. Это чувство такое сильное, что от него по коже ползут мурашки. — Вы — лучшее, что я оставлю после себя в этой индустрии. И если однажды вам станет больно, если кто-то скажет, что вы недостаточно хороши, — его голос дрожит чуть заметно. — Вспомните сегодня. Вспомните, как вы стояли под светом. Вспомните, как звучал зал. Как тряслась ваша грудь от баса. Как ваше сердце билось в такт вашему голосу. Как я, потерявший смысл жизни там же, на той же самой сцене, говорю вам: вы все справились на максимум. Вы были хороши. Не идеальны — никогда не будете идеальны. Вас будут критиковать, в том числе и я. Чтобы задеть или чтобы помочь, но пока вы стоит под светом прожекторов, о вас будут говорить. А если не говорят — вы делаете что-то не так, запомните. Он затихает и быстро дышит: Чонгук следит, как ходит ходуном встревоженная эмоциями грудь. Тэхён словно пробежал марафон. От самого себя бежит. Ему больно, голос падает до едва слышимого, но он добивает самого себя: — И если мне не дано быть на сцене — пусть через вас сцена продолжает дышать. Вы — моё дыхание. И он улыбается — устало, светло. Словно знает, что всё, ради чего он жил, не умрет. И пусть его жизнь больше не прожить ему самому — Тэхён завещал её своим наследникам. Свет в его глазах начинает ярче мерцать. Чонгук видит, как копившиеся слезы теперь стекают с уголков глаз и медленно катятся по щекам, а Тэхён даже не пытается их утереть — так и улыбается, молча показывая свою самую слабую сторону. Как предостережение, как предупреждение о том, как людей перед ним может поломать сцена. Поступить так же, как с ним. А там уже не важно, признают его или нет. Сколько он заработал и на что был способен. Ему не спасти самого себя. Чонгук не отдает себе отчета, когда делает шаг вперед и протягивает руку, словно Тэхён вот-вот упадет и его нужно поймать в объятия. А тот опускает взгляд и всё же стирает тыльной стороной ладони слезы, после этого подавая свою ладонь Чонгуку. Он осторожно спускается со стола, поддерживаемый альфой за талию, и не отшагивает, когда тот приобнимает и тянет плотнее к себе. — Я хочу, — Чонгук отвечает на ту фразу, что была брошена Тэхёном ещё после его номера на концерте. И Тэхён это понимает: у него тут же напрягается взгляд. — Я готов ко всему, Тэхён. Я хочу с тобой до конца. Но это значит полное доверие. Никаких тайн, никаких недомолвок. Вместе во всем. Шепотом, чтобы окружающие не могли разобрать — лишь Тэхён, стоящий непозволительно близко для преподавателя и студента. Он склоняет голову, точно слышит вопрос между строк и в этот раз не отклоняется назад, когда Чонгук тянется ближе. Наоборот — Тэхён тоже стремится ближе. Чонгук успевает заметить, как он скользит взглядом за спину альфы, на людей, что смотрят прямо на них, и расслабленно прикрывает глаза. Чонгук вторит за мгновение до того, как их губы соприкасаются. Не ясно, кто к кому притронулся, но и неважно. Это их совместное признание. Чонгук забывает о первости, о том, что это должно быть как-то особенно. Его тянет к Тэхёну из глубины души и этому совсем не хочется сопротивляться — а Чонгук и не делает этого. Он расслабляется, подчиняется какому-то иному закону физики, переписывающему правила гравитации — у альфы теперь совсем другая точка притяжения. Он целует нежно — настолько, насколько способен в моменте, когда всё тело требует вжаться ближе, вцепиться, не отпускать. Но он помнит: это не просто поцелуй для них. Это клятва. И прикосновение их губ — не про страсть. Оно про то, как можно быть хрупким и честным в чьих-то руках. Дыхание Чонгука сбивается. Он будто тонет: в этом касании, в чужом по-настоящему сладком вкусе, в той дрожи, что не проходит, даже когда он делает шаг ближе, чтобы укрыть собой от взглядов. Губы Тэхёна мягкие, немного прохладные, словно еще не отогрелись с улицы, и настолько сладкие, что Чонгук не может перестать искать их вкус и проникнуть глубже. Возможно, это просто игра воображения, но Чонгуку кажется, что в этом поцелуе отзывается вся боль, что Тэхён держал внутри. Весь контроль, всё, что ему приходилось сдерживать — теперь разрушается. Тэхён замирает, совсем не двигается в ответ и не пытается целовать. Он лишь плавится в руках Чонгука настолько, что приходится поддерживать его, чтобы не дать осесть Чонгук видел его травмы— но теперь, через кожу, через дыхание, чувствует всё. Каждую трещинку ощущает, как свою. Он отстраняется на мгновение, чтобы коснуться другой губы. Поцеловать её, найти языком остатки сладости. Переключиться на нижнюю и снова то же самое. И ещё. Немного дольше. Его рука соскальзывает с талии на поясницу, находя идеальный прогиб в тонком теле. Другой рукой вплетается в блондинистые, шелковистые даже после краски волосы — и притягивает ближе к себе. Тэхён оживет, когда Чонгук собирается отклониться назад. Словно чувствует, что альфа разрывает прикосновение, что уходит от него — и не хочет отпускать. Тэхён льнет следом, вскидывает руки ему на грудь и хватает за толстовку, притягиваясь ближе. Он целует не так, как Чонгук — остервенело. Будто от этого зависит его жизнь. В его движениях нет нежности, он не утешает и не обещает безопасности, как это делал Чонгук. Тэхён тут же врывается между губ, скользит глубже и совсем не стесняется свиста от студентов — он молит о спасении, просит заботы. И быстро сгорает, но отстраняется. Тэхён тяжело дышит в губы Чонгука, словно всё это время он не целовался, а плакал. Не отклоняется ни на миллиметр, не отходит назад, не выпутывается от чужой руки на своем затылке. И Чонгук чувствует, как внутри прорастает нечто невозможное — не просто любовь, а признание. Признание чужой боли, чужой силы, чужой потребности жить, которой он хочет помочь. Поделиться своей жизнью — Я твой, — шепчет он, не открывая глаз. Едва-едва слышно, чтобы никто больше не знал этих слов, кроме Тэхёна. — До самого конца. И это даже не признание. Это факт. Простой, как их дыхание в унисон. Тихий, как первые ноты на сцене. Настоящий, как всё, что они только что сказали без слов. Первый, кого замечает Чонгук — это Чимин, вальяжно севший на край стола и без зазрения совести на них пялящийся. Тот улыбается, но это мгновенно растворяется в криках за спиной — там толпа, заметившая окончание их поцелуя, начинает настоящий хаос. Чонгук оборачивается на них, всё ещё приобнимая Тэхёна в руках. Он в первую очередь цепляется взглядом за Юнги, стоящего в паре шагов с бутылкой, что успел забрать у Чонгука где-то в пути от дивана. Сегодняшний день вымотал их души, поэтому Чонгук на мгновение замирает всем своим существом, когда сталкивается с улыбкой Юнги. Не широкой, с которой тот обычно веселится. А с тонкой, едва заметной в уголках приподнятых губ. Которая огромным теплом светит в глазах. Юнги смотрит на них двоих так, словно сбылась его мечта. А у Чонгука в груди болезненно ухает от этого осознания. От того, что Юнги любит его и желает счастья, а им считает Тэхёна. Словно по щелчку мир вокруг становится реальным: Чонгук вновь погружается в шум, слышит разрозненные слова. Смотрит, как кто-то в шоке пялится на них широкими глазами и молчит, кто-то свистит, другие хлопают в ладоши и кричат. Хёнджин протягивает ладонь стоящему рядом Мингю, а тот удрученно достает кошелек из кармана. Юнги, приметив это, начинает улыбаться до десен. У Чонгука появляется парочка вопросов о происходящем, но он чувствует, как что-то скребется внутри. Требует обозначить происходящее и защитить, повысив голос. — Надеюсь, понятно, что никаких слухов об этом не должно быть? — Заметив вообще незнакомых людей, Чонгук делает ремарку: — Ни в каком универе. И соцсетях, ясно? Иначе человека, построившего вам такую лестницу в карьеру, уволят. — А их засудит мой адвокат, — шепотом подсказывает Тэхён, успевший пристроиться щекой на плече Чонгука, словно его ситуация не особо-то и заботит. Или он полностью доверяет ее урегулирование альфе. Продолжает Чонгук с идиотской улыбкой на губах, вдруг ощутив свою ладонь на талии Тэхёна. Он так естественно обнимает омегу перед толпой студентов, а тот совсем не пытается отстраниться, будто так и должно быть. — Любого, кто будет трепаться, ждет повестка в суд, — объявляет погромче, на что часть людей замирает, явно пытающаяся понять уровень угрозы к их будущим действиям, а другая — в частности хорошо знакомая команда Чонгука, — начинает что-то гоготать. Затыкаются, только когда Юнги отвешивает кому-то подзатыльник. А заметив, кто на него обернулся, отчего-то отскакивает назад, врезавшись в Хёнджина. Чонгук замечает мимоходом, что Юнги раньше не был таким по отношению к команде — а это нехорошо. — Во избежание неуместных фантазий, — Тэхён с его плеча всё же выпрямляется и потряхивает головой, давая волосам лечь примерно так, как он их укладывал перед концертом. — Мы истинные. Распространяться всё ещё нельзя, надеяться на что-то бессмысленно, фантазируйте под порно. Сказал, как отрезал. Тишину, которую Тэхён разогнал по толпе, хоть ножом режь — настолько она плотная. — Музыка! — Разрушает ее Чимин, ловко спикировавший на пол. Музыка появляется мгновенно, почти оглушает, а Чимин, будто бы ничего и не было, уже вливается в танцы, найдя бутылку соджу. — Я хочу домой, — Тэхён, уперевшись на плечо Чонгука ладонью, приподнимается на носки и говорит ему прямо в ухо. — Нам надо поговорить. Если ты хочешь, поехали со мной. Или можем встретиться завтра. — Подожди меня пару минут. Поговорю с Юнги и поедем, — Чонгук даже не задумывается. Выбор между шумной вечеринкой, алкоголем и усталостью, от которой закрываются глаза, и домом, где тепло, есть какао и Тэхён, делается сам собой. Тэхён кивает и, больше не обращая внимания ни на кого вокруг, выходит из дома на улицу. Он не прощается с Чимином, не перекидывается даже парой слов со студентами — хотя он экстраверт. Но сегодня он очень уставший экстраверт. Юнги находится тут же — он стоит у стены, залпом отпивая от новой бутылки, словно пьет не алкоголь, а воду. Студенты, почувствовав музыку, возвращаются в привычный ритм, но вокруг Юнги уже оказались знакомые лица, словно в засаде на Чонгука. На живца берут. — Я так и знал! — Хёджин налетает на Чонгука так радостно, словно его уже пригласили на свадьбу. Виснет, отдавая запахом алкоголя прямо в лицо, на что Чонгук легко хлопает его по лопатке. — Истинные! Ну с ума сойти, думал, просто интрижка, хотя ты и интрижка… Думал, просто любовь! — Ага, так получилось, — Чонгук всё же отлепляет от себя Джина, — ты поставил на это? — Я выиграл на этом! Так и быть, угощу вас потом… А профессора позовем? Я могу звать его просто Тэхён? Ты же мой друг, а значит и он автоматически мой друг… — Спроси у него сам, — Чонгук не без ухмылки следит, как у Хёнджина отливает от лица вся кровь при упоминании разговора с Тэхёном. Его боязнь всё ещё не прошла, а вся команда на это лишь гогочет. Урвав момент, Чонгук подхватывает Юнги за локоть и отводит чуть в сторону от шума, заглядывая в лицо. Там уже нет следов той радости, словно Чонгуку она лишь померещилась. — Что-то случилось? Они оба знают, что Чонгук имеет в виду вовсе не себя и Тэхёна сегодня. У Юнги мелькает что-то тревожное во взгляде, а после оно сменяется упорством и плотно сжатыми губами, пока он отрицательно мотает головой. — Ты же поедешь с ним? — Звучит не как ревность или переживание. Юнги словно готовится встретить отрицательный ответ и отвесить Чонгуку подзатыльник, чтобы погнать его за Тэхёном. Это в его духе. — Да, поеду, — а Чонгуку совсем не хочется бодаться характерами, но и узнать, что с Юнги — тоже хочется. Поэтому он тянет Юнги ближе к себе, сразу крепко обнимая, уложив подборок ему на макушку. — Ты же доверяешь мне? — Как никому, и ты это знаешь, поэтому прекрати задавать дурацкие вопросы и едь за своим омегой, — Юнги почти по-настоящему толкает его, пытаясь выбраться из кольца рук, но всего через секунду прекращает эти видимые трепыхания и замирает. — Он ждет меня снаружи, знает, что я говорю с тобой. Что случилось, Ю? — Всё-то ты чуешь. — По тебе вижу. Ты был рад, а потом словно испугался кого-то, — Чонгук пытается вспомнить обстановку вокруг, но там были лишь свои — альфы из команды, да и всё. Они редко собираются вместе, но Юнги там все знакомы и напугать никто не должен. — Всё нормально, тебе показалось, просто усталость после концерта, — Юнги даже в голосе меняется, когда врет, тихо бубня слова Чонгуку в толстовку. — Ты же не будешь молчать о важном, да? Не начнешь снова думать, что мне лучше без тебя? — Воспоминания из больницы неприятно режут. Чонгук уже начинает испытывать к ним отвращение. Все его близкие в них страдают. — Я важен для тебя, — Юнги теперь по-настоящему упирается в грудь притягивающего к себе альфы и отстраняется, серьезно заглядывая ему в глаза. — Я помню. Но я хочу учиться справляться без тебя. Если не смогу сам — обязательно расскажу. А пока пиздуй к Тэхёну. Чонгук почти было проникся к нему любовью, но не может удержаться от ухмылки и закатывания глаз. Юнги на это тоже ухмыляется, словно чуть оживает от своей же дерзости. — Это он тебя поцеловал или ты его? — И щурится так довольно, словно ему действительно доставляют удовольствие отношения Чонгука и Тэхёна. — Оба, — Чонгук позже обязательно объяснит всё, как есть, но пока отделывается простым: — Так получилось. — Ты же расскажешь, как он в постели? Мне чертовски любопытно. — Кажется, мне уже пора, — Чонгук на прощание притягивает хмыкающего Юнги обратно к себе — ненароком его заткнув от дальнейших комментариев. — Возьми такси до дома, ладно? И напиши, когда поедешь и с кем. — Я, наверное, сейчас и поеду. Нет сил с кем-то общаться, хочу спать. И записать пару строк для будущей лирики. У него в глазах что-то оживает посреди усталости, когда затрагивается тема музыки. Чонгук улыбается и теперь перестает беспокоиться за Юнги сейчас: что бы ни было, он с этим справляется сам, его желание жить не падает, а значит всё в порядке. И Чонгук может последовать за своими чувствами теперь без страха. — Покажешь до финальной версии трека или опять будешь всё держать в себе? Приобняв Юнги за плечи, Чонгук ведет его к выходу, махнув на прощанье Хёнджину и остальным ребятам, которым Чимин показывает незамысловатые движения под музыку, что играет. Вечеринка, такая яркая, шумная и живая, остается позади, а вечерний воздух словно вдыхает в тело жизнь. Чонгук одновременно с Юнги глубоко вдыхает его холод и бодрится от легкой свежести, для которой в толстовке пока ещё прохладно. Но перед жарким летом — это отдушина. — Всё хорошо? — Тэхён отлепляется от стены, к которой привалился, пока ждал. Он мгновенно нахмурился, забыл о своей усталости и обводит двоих таким взглядом, словно готов оказывать первую помощь в случае чего. — Я тоже домой поеду, не хочу в этом балагане сидеть, — Юнги кивает и на дверь позади них и достает телефон, открывая приложение такси. — Нам же не по пути? — Я посмотрю, — Тэхён и сам отвлекается на телефон, а Чонгук открывает губы в “о” и выдыхает теплый воздух из легких, который легким паром поднимается на пару сантиметров и потом рассеивается. Он отчего-то начинает складывать губы иначе, пытается добиться другой формы у серого облачка, пока не поворачивается и не натыкается на взгляд Юнги с приподнятой бровью. Тот молчит какие-то мгновения, а после улыбается широко, до самых десен, спасибо, что хоть не хохочет. Чонгук заметно тушуется и отводит взгляд, про себя ворча на те несчастные полбутылки соджу, которые излишне расслабили его. — Нам в одну сторону, но не очень удобно в одной машине. Я уже вызвал тебе, — Тэхён сбегает по ступенькам вниз и открывает калитку на улицу, где прямо у нее уже стоит темная машина. — Это твоя, садись. — Не засиживайся, пожалуйста, — Чонгук придерживает чуть качающегося Юнги за бок, когда тот спускается вниз, и, на всякий случай, ладонью прикрывает верхнюю раму машины, чтобы он не мог удариться головой, пока садится. — Понимаю, что ты погрузишься в текст, но побереги себя, пока я не рядом. Пиши хотя бы уже в постели, чтобы потом сразу уснуть. — Я, может и выгляжу поживее, но во мне энергии не как в тебе, альфа, — Юнги, плюхнувшись в машину, снова широко улыбается и укладывает ладонь на щеку Чонгука, заглядывая ему в глаза. — Дай бог, успею записать пару мыслей. Я усну почти сразу, как сяду на кровать. Обещаю. — Спасибо, — Чонгук улыбается ему в благодарность и касается руки на лице, обняв ее собственной. Держит так мгновенье, а после аккуратно убирает ее и выпрямляется. — Хороших снов. — Лишь бы не снилась сцена. Тебе тоже, — Юнги своеобразно прощается и просит Чонгука кивком закрыть дверь, что тот и делает. Машина тут же отъезжает от тротуара, а Чонгук остается смотреть, как они поворачивают на ближайшей улице налево и скрываются из вида. — Как он? — Тэхён незаметно появляется рядом и аккуратно цепляется за пальцы альфы, собирая их тепло. — На удивление неплохо. Я думал, после сцены будет истерика, всплеск эмоций, паника, — Чонгук вспоминает, как не по себе было уходить с Юнги в руках со сцены. Казалось, стоит им оказаться за кулисами, и будет нечто страшное, что-то из глубины души Юнги. А хватило всего пары минут в тишине и объятиях, чтобы отпустить. — А он просто… Вымотался. — Это не “просто”, — Чонгук, конечно, знает. Но то, что Тэхён так понимает и принимает происходящее с Юнги, вновь греет сердце. — Он слишком выложился. Это нормально для первого раза и его концепта выступления, но- Тэхён не заканчивает фразу — его прерывает уведомление на телефоне Чонгука. У него звук стоит лишь на двух людях, поэтому он сразу же достает тот и вчитывается в сообщение от Юнги. — У него машина бизнес класса? — Нахмурившись и не поверив, что это случайность или ошибка, как написал Юнги, Чонгук смотрит на чуть улыбнувшегося Тэхёна. — Мы поедем на такой, почему я должен понижать класс для Юнги? — А тот улыбается довольно, словно нашкодивший ребенок. — Он переживает, что с него сдерут денег на месте, — Чонгуку даже ворчать на Тэхёна не хочется, настолько счастливым тот выглядит в этот момент. — Пусть не переживает, всё по плану и всё оплачено. Пусть расслабится и едет с комфортом. Скажи, что там можно подключиться к стерео системе и включить свою музыку. — Вот это ему повезло, — Юнги никак не комментирует этот факт, но тут же пропадает из сети: Чонгук уверен, он пошел подключаться к машине и выбирает музыку. У него есть забавная черта — когда выпьет, хочет ритма или проникновенного вокала, и очень расстраивается, если забыл где-то наушники и не может послушать музыку. Тэхён, желая дать чуть-чуть комфорта, устроил Юнги, возможно, один из лучших пьяных вечеров в жизни: сорок минут пути, мощная аудиосистема и любимая музыка. — Тебе тоже, если хочешь, — Тэхён ждет, пока Чонгук убирает телефон, и только после этого кивает на тихо вставшую позади машину. Чонгук придерживает ему дверь, на что получает мягкую улыбку и тихое “спасибо”, когда садится с другой стороны. Музыку включает, правда, сам Тэхён, но для того, чтобы потом пересесть на середину и тихо спросить у Чонгука, без подслушивания водителя: — Ты много выпил? — Полбутылки, — отвечает на автомате. — Ты к чему? — Нам надо всё обсудить и оставить это уже в прошлом. Я устал ходить с мыслью, что “нам надо поговорить”, — Тэхён звучит так, словно его самого, как и Чонгука, не радует перспектива этого разговора. Он будет сложным, долгим и неприятным — они оба это знают. — Ты достаточно трезв? От тебя разило алкоголем, когда мы целовались. — Я только выпил тогда, но сейчас нормально. Контролирую и осознаю всё, — Чонгук запрокидывает голову на подголовник и поворачивается в сторону омеги, устало смотря на него. За окном уже темно, поэтому Тэхёна хорошо видно лишь в свете проезжающих мимо машин. — Выпьем потом вместе. Нам понадобится. — Ты ел? — Тэхён тоже садится удобнее боком, словно всю поездку собирается смотреть на Чонгука. От этого альфа улыбается и, кинув взгляд на незаинтересованного водителя, обнимает его за талию — хочет проявить тепло, поддержать, себя утешить перед их сложным разговором. — Нет. — Хочешь? Тэхён отрицательно мотает головой и прикрывает глаза, чуть горбясь и укладываясь щекой Чонгуку на плечо. Он тоже давно не ел, но голод перерос в огромную усталость, от которой хочется лишь спрятаться во сне. Тэхён, кажется, это и делает. Его музыка — чисто инструментальная, — плавно раздается из динамиков, пока Чонгук продолжает придерживать его за талию и смотреть на светлые волосы. Без движения плечо начинает затекать минуте к двадцатой пути, но альфа стоически держится и умиляется, что сквозь сон омега иногда вздрагивает. Будить его не приходится. Тэхён словно знает, где его дом — сам поднимает голову за минуту до нужного поворота. Сонно оглядывается, на Чонгука смотрит, промаргиваясь, и зевает так, что хочется предложить отложить их дела на другой день, а сегодня просто лечь спать. — Можем всё-таки что-то заказать из еды, если ты хочешь, — Тэхён предлагает, когда они уже выходят на улицу и направляются в его дом. Там знакомый охранник смотрит на них, здоровается, всем своим видом напоминая Чонгуку о том, как его пришлось уговаривать пропустить к Тэхёну в квартиру. — Закажем утром, что захотим на завтрак. Юнги доехал? — Ещё нет, но осталась пара минут, — Тэхён проверяет в телефоне, где находится машина с Юнги, пока они едут в лифте. Код от квартиры он вводит уже знакомый Чонгуку. А тот, зайдя внутрь, сам привычно включает свет — тут всё стало знакомым за дни, что они вместе готовились к концерту. Оставив одежду и обувь, Тэхён проходит к своему дивану и садится на него, смотря в выключенный телевизор. — Такое чувство, что я на приеме у гинеколога. Неловко просто до ужаса и что делать непонятно, — выдыхает он с нервным смешком и всё же забирается на диван глубже, подтягивая ноги к себе и поворачиваясь к Чонгуку. Ему, в общем-то, тоже не по себе. Поэтому он стоит истуканом посередине комнаты. — Я не силен в отношениях. У меня были одни и те с человеком с поломанной психикой, так что вряд ли это даже можно считать отношениями, — Чонгук тоже решает сесть к Тэхёну, на другой угол дивана, чтобы быть лицом к лицу. — Но теперь мы пара. Нам надо договориться о том, что это такое и как нам дальше быть. Как жить с нашим прошлым и настоящим. — У меня были отношения, но там всё было до первых длительных разъездов, и мы всегда об этом знали. Так что сейчас я наравне с тобой, — Тэхён устало усмехается и подтягивает ноги к себе, обнимая их руками. — Но да, нам правда надо многое обсудить и решить. Правила наших отношений, пусть будет так. Я… Думаю, понятно, что именно я хочу обсудить, поэтому давай лучше начнем с тебя. — У меня много, — Чонгук нервно усмехается и пытается тоже сесть удобнее, но ему всё сейчас не так: он будто на иголках сидит. — Давай тогда по очереди: обсудим твой вопрос, потом мой, потом снова твой. Может и у меня что тоже появится сказать. — А мы… Не слишком усложняем? — Им словно не хватает психолога между ними, который бы направлял их разговор. Их отношениям час от роду, а уже началась семейная терапия — от этого не по себе. Чонгуку всегда казалось, что когда появится тот самый — как Тэхён, один в один, — всё будет ясно. Любовь, голова кругом, планы на будущее, амбиции, семья. А оказывается, приходится договариваться даже о правилах между ними. — На самотек мы уже всё пускали. Что из этого вышло? Мы не стали ближе, даже наоборот — отдалились от того, что было в больнице. Мне хочется быть ближе, я хочу, чтобы ты был моим альфой, и как это сделать без всего вот этого, — он машет рукой, показывая на весь диван, — я не знаю. Раз ты здесь сидишь, то тоже не знаешь. И, надеюсь, тоже хочешь. — Хочу, — Чонгук даже кивает, подтверждая свои слова, чтобы у Тэхёна не оставалось никаких сомнений в его желаниях. — Господи, нам и это же надо обсудить. Что мы хотим, одного ли вообще. — Да, — Тэхён нервно смеется и смотрит в сторону кухни. — Мне надо немного выпить, я так не могу. Ты будешь вино? Чонгук замечает, что он, на самом деле, очень напряжен. Сидит, боится пошевелиться — как Тэхён сказал, — словно реально на приеме у страшного врача. Приходится заставить себя расслабить мышцы, но они тут же напрягаются обратно. Тэхён, кажется, чувствует такое же напряжение, но ему неловко смотреть на Чонгука: он всеми силами избегает взгляда, но телом не показывает переживаний. Умеет его контролировать. — Не откажусь. — Отлично, у меня есть белое, — Тэхён резво соскакивает с дивана, будто ждал шанса сбежать. Чонгуку тоже становится чуть легче дышать, пока омеги нет напротив, пока между ними не висит напряжение, как будто сверкающая молния. И этим он решает воспользоваться, начав говорить, пока Тэхён возится на кухне: — Моё первое: больница. Меня задело, что ты увиливал от моих вопросов, не доверял мне твои эмоции, но стоило появиться Хосоку — ты заплакал у него на плече. А я даже не знал, что вы помирились. И потом он увез тебя из больницы, выхаживал, а я — ничего, — Чонгук не смотрит на возню Тэхёна, которая замирает, когда раздается его голос. Он наблюдает за темнотой в окне, боясь обернуться на Тэхёна и увидеть усмешку на его губах: Чонгук и сам слышит, что звучит как обиженный ребенок. Он понимает. Хосок давно знаком, всё знает, а Чонгук и младше, и объяснять состояние нужно было. Он понимает, но тем не менее чувствует то, что чувствует, и это беспокоит. — Мы не помирились. Он несколько раз хотел, но я отгонял его. На тот момент, я его еще не простил и мы не говорили о случившемся. — Ещё лучше, — вырывается само собой. Чонгук чувствует ревность или обиду, как самый настоящий укол в душе. Ему не по себе настолько, что он опускает взгляд, лишь бы у Тэхёна не было возможности влезть и посмотреть в лицо: Чонгук словно раздетый перед ним, оголенный до последнего нерва. — Твой звонок тогда… Я понимаю всё, что ты сказал. Но ничего не получается сделать с тем, что мне грустно и больно видеть, как Хосок знает тебя лучше, чем я. Как он был рядом с тобой, когда тебе была нужна опора, как он сейчас в такие же моменты рядом. Какое-то время между ними висит тишина, но Чонгуку и она нравится. Ему не хочется услышать ответа Тэхёна — ну что он может дельного сказать, прошлого не изменишь, — а от собственного признания, от того, что эти слова просто прозвучали, становится немного легче дышать. — Там в больнице ты мог бы быть на его месте, если бы знал мое прошлое, ты прав, — Тэхён оказывается совсем близко, говорит и после касается плеча Чонгука, видимо, присев на диван. Своими глазами альфами этого не видит: он пялится в обивку дивана и лишь чувствует, как Тэхён мягко гладит его по плечу, словно кота. — Поэтому я и хочу всё это обсудить. Надеюсь, после сегодняшней ночи, в любой другой сложной ситуации тебе хватит понимания меня, чтобы быть рядом. Если, конечно, ты захочешь остаться. — Ерунду не говори, — на такое высказывание и стыд отпускает, Чонгук аж смотрит недовольно на Тэхёна, а тот не улыбается и не шутит вовсе. Словно действительно верит, что Чонгук может иначе к нему относиться. — Скажешь это попозже, когда всё узнаешь. А насчет Хосока и его близости, — Тэхён переводит руку на шею Чонгуку, путается в коротких волосах, где они только начинают расти, и тоже отводит взгляд куда-то к потолку, подбирая слова. — Мы были в отношениях. Это были последние мои отношения, после него были только разовые связи. А потом была только с ним… Постоянная связь. В течки и просто так. Друзья с привилегиями, если так удобно. — Я уже знаю об этом, — Чонгук нехотя вспоминает время, когда узнал об их истинности. Хосок тогда явно дал понять, в каких отношениях он с Тэхёном. Тот этому, правда, удивляется на мгновение, а после хмурится, сопоставив то, откуда Чонгук мог узнать. Видимо, Хосока тоже ждет серьезный разговор. — Вы спали после того, как ты понял, что мы истинные? — Да, — Тэхён мгновенно отвечает, не врет и не увиливает. — Но не целовались. Я, почему-то, не мог. Чонгука это, на самом деле, и не трогает. Ему понятны их отношения, понятна их близость, понятно, что Тэхён не должен был в тот момент хранить верность. — Тебе… Тяжело это слышать? — А Тэхёну его эмоции непонятны. Он переводит на Чонгука взгляд, внимательно вглядывается в черты лица, словно пытается там найти справочную информацию к его мыслям. Чонгук же лишь мотает головой. — Я понимаю всё, поэтому нет. Может быть, не будь Юнги, было бы тяжело. А так… Один-один? Тэхён нервно усмехается, но кивает. Он садится удобнее на спинке дивана, отставив в сторону идею с вином — то ли до конца первого тезиса, то ли в целом. — Что ты чувствуешь к нему? — Не из интереса или ревности. Чонгуку словно нужно услышать о том, какие бывают отношения между людьми, чтобы определиться с собственными с Юнги. Словно Тэхён скажет сейчас всё то же, что чувствует сам Чонгук, и ему не придется объяснять. — Любовь. Я словно знаю его всю жизнь и всю эту жизнь он был рядом, знает меня. Он родной мне человек, заменил семью. А насчет секса, — Тэхён задумывается, прикусив изнутри губы. На мгновение кажется, что он пытается подобрать слова, чтобы не сказать правду, а увильнуть, но почти тут же Чонгук понимает — нет. Тэхён просто в себе ищет причины и себя же пытается понять. — Он классно флиртовал и было интересно попробовать с ним встречаться. Он в моем вкусе: и визуально, и харизмой, поэтому мы спали и после разрыва. Он привлекал меня и был удобен, мне этого хватало. Не совсем, конечно, то, что испытывает Чонгук. Это отвлекает, он даже не замечает, как вновь засматривается в окно, пытаясь разобраться в себе так же, как сделал это только что Тэхён. Потому что его единственный вопрос однозначно будет связан именно с Юнги и их чувствами. — Между нами такая же любовь, — он даже не объясняет о чем речь, хватает соскользнувшей с плеча руки омеги. Тэхён отстраняется, а Чонгук не преследует его взглядом, просто говорит в стену перед собой. Рассуждает для самого себя, пытается рассказать всё по-настоящему, как он чувствует. — Я знаю его со школы, мы много лет были поблизости и знали всё друг о друге. Он о моем первом поцелуе, а его первым — был я. Мы не заменяли друг другу семьи, пока жили со своими родителями, а после переезда сюда оба замкнулись в себе и отстранились. Мы два года отдалялись, и всего пару месяцев прошло, как начали возвращаться друг другу. Юнги стало хуже на этом фоне: он лишился безопасности, а я этого и не видел. Перед лицом возникает бокал с белым вином. Чонгук хмурится и замолкает, смотря в сторону севшего обратно Тэхёна, протягивающего ему напиток. Он поджимает губы, словно не хочет говорить, чтобы не сбить настрой, и настойчивее протягивает Чонгуку вино. Оно оказывается сладковатым и чуть кислым. Ободряет. — Его депрессия началась именно в Сеуле, дома ее не было. Там он как-то справлялся со своей травмой, а здесь, получается, я не доглядел. И когда стал чувствовать это, мне показалось, что Юнги влюбился в меня, поэтому так себя ведет: отстраняется и страдает от этого же. — Не замечал в тебе раньше нарциссизма, — Тэхён не сдерживается от комментария, но на темный взгляд Чонгука пожимает плечами. — Это не сарказм, не думай. Были поводы думать, что он влюблен? — По мне сохли омеги, я знал, что привлекателен. Юнги знает меня теснее, мучается от своих кошмаров и постоянно видит меня. Он должен был влюбиться. Так и случилось. — А ты? Влюбился в ответ? Чонгук не отвечает, отвлекаясь на вино. Он обводит взглядом Тэхёна, который в этой тишине тоже делает пару глотков и вопросительно вскидывает бровь — а Чонгук пытается понять. В Тэхёна он влюблен: его хочется в любых смыслах. За ним нравится наблюдать, он кажется безмерно красивым и идеальным. Даже его тараканы, и те привлекают чем-то. — Нет, — получается уверенно. И чтобы убедить тут же продолжает: — А в тебя — да. Есть с чем сравнить. Тэхён сдерживает эмоции, но Чонгук успевает заметить, как дрогнули его губы. — Юнги был влюблен в меня, я мог помочь ему лучше жить, и он — мой родной человек. Мне этого хватало, — возвращает слова самого омеги, на что тот всё же усмехается. — Хосок сегодня сказал, что мы с тобой похожи. Больно признавать, но, кажется, этот черт был прав. — Скажешь ему об этом? — О нет, он зазнается. Они одновременно усмехаются и прерываются на пару глотков вина. То вкусное — у Тэхёна прекрасный вкус. Наверное, пробовал его в каком-нибудь Париже, откуда это вино и родом. — После больницы, той ночью, у нас почти случилась близость, — Чонгук просил честности, поэтому и сам хочет быть честным, раскрыв всё, что беспокоит. Тэхён не давал другому себя поцеловать, а Чонгук едва не переспал с другим. Такое не должно утаиваться. — Я был раздавлен твоим состоянием и тем, что ты выбрал Хосока, — продолжает, когда видит, как Тэхён вскидывает вопросительно бровь и молчит, ждет. Но после этих слов омега отводит взгляд: ему тоже неприятно, что всё сложилось именно таким образом. — Юнги это беспокоило, он говорил со мной, пытался что-то вытащить изнутри или донести, не знаю. Поцеловал меня, я стал отпускать нервы и расслабляться, он перешел на шею. Тот вечер словно предстает перед глазами. Совсем иными чувствами, далеко не тем притяжением, что Чонгук испытывал сегодня к Тэхёну. Его целовать хотелось иначе. — У него началась паническая атака, когда он почувствовал, что я возбуждаюсь, — заканчивает и сразу же запивает слова вином. Сложно говорить обо всем этом настолько открыто. Сложно не начать защищать и себя, и их с Юнги отношения. Сложно не думать, что Тэхён сейчас пошлет их со всем этим куда подальше. — Чонгук, — Тэхён зовет и ждет внимания, прежде чем продолжить, — что ты чувствовал тогда? Вы почти переспали, если бы не его травма — это случилось бы. Но ради чего, какую цель ты преследовал? Я спал с Хосоком ради удовольствия, мне нравится процесс и его забота обо мне. Чонгук молчит. Вновь вспоминает, погружается в тот вечер и пытается определить, что он испытывал кроме тактильных ощущений — но трактовать это в нечто, что он можно объяснить Тэхёну, не получается. — Я не знаю, — признается честно и с облегчением не видит в глазах Тэхёна злости. Тот лишь внимательно слушает, — мне было хорошо в тот момент. Я смог расслабиться и перестать тревожиться. Я не хотел никакой страсти, оргазма или чего-угодно другого. Мне просто было спокойно и приятно. — Между вами нет страсти, — Тэхён ставит перед фактом того, что видит. Чонгук кивает, ведь это действительно так. — Думаю, не случись с Юнги то, что его травмировало, вы бы не вели отношения так. Вам не сдался секс и удовольствие, как мне с Хосоком. А поцелуи и всё остальное — обычно ведь про это. Но из-за травмы Юнги вы смешали интим и заботу. Потому что интим его травмировал, Чонгук. Вы пытаетесь всё это время переучить его “близость — это боль” в “близость — это забота”. Вы просто заботитесь друг о друге, пусть и таким извращенным образом, как кажется со стороны. Ты целуешь его, когда у него паника. Он тебя — когда ты подавлен. И всё это… Несет за собой куда лучшую цель, чем тот факт, что я сплю со своим другом ради плотского удовольствия. Но вопрос — а что дальше? Вы же с Юнги не сможете сохранять тот же уровень доверия, лишив друг друга заботы. — Близости, — шепчет Чонгук, заменяя понятия. Он ночами пытался понять свои чувства и происходящее. Уложить мысль о том, как можно любить двух людей одновременно, хотеть их и наслаждаться близостью с каждым. Тэхёну же хватило понаблюдать за ними пару раз, чтобы понять чужие эмоции. Чтобы узнать о травме Юнги больше, чем тот когда-либо говорил. — Тебе противно это? — Задает вопрос с опаской, потому что да, Тэхён прав — без этой близости их доверие с Юнги станет пеплом. Юнги говорил об этом же в тот самый вечер. — То, что мой истинный, парень и кем ты мне будешь еще приходиться, целуется и спит с другим? Не противно, но… Это неправильно. Но в купе с тем, что с Юнги сотворили, когда он был ребенком — это не так уж и неправильно. Вы — часть жизни друг друга, хочу я этого или нет. И куда более тесная, чем мы с Хосоком. Выживете ли вы друг без друга? Думаю, да. Будете ли жить? Сомневаюсь. Тэхён затихает и делает глубокий вдох, прежде чем признаться совсем тихо: — У меня было похожее. С работой. Со сценой. — Ты не живешь без нее, — Чонгук тихо поддерживает его, видит, как больно в очередной раз становится от признания того, что это действительно теперь лишь прошлое Тэхёна. Его боль словно физически распространяется по телу. Чонгук уверен — у Тэхёна сейчас бы тряслись руки, не будь они заняты. И альфа касается его колена, как недавно это делал Тэхён, молчаливо поддерживая и говоря, что он рядом. — Желаю ли я так жить Юнги, как живу я? А тебе страдать, смотря на это? Нет, точно нет. Поэтому будьте друг с другом, какими вам нужно, живите оба. Мне все равно на ваши поцелуи и объятия, меня это не трогает, — Тэхён задумывается, будто вспоминает что-то. — Я привык к мысли, что ты мне нравишься, но касаешься его. Мне не противно и не ревностно. Но мне не все равно на бо́льшую близость. Я готов мириться, слушать и наблюдать, говорить об этом, искать варианты в себе и в вас, но не скрывайте. Ничего не скрывайте от меня. И не делайте это публично. Слухи о нас будут, Чонгук, не сейчас, так потом. Вас не должны видеть в таком ключе публично после нашего заявления. Не рушь то, что осталось от меня того. — Ты уверен? — Чонгук сжимает его острое колено, привлекает к себе внимание, на что Тэхён хмурится: не любит, когда его мнение ставят под сомнение. — Ты пытался представить такую жизнь? Через несколько лет. Мы будем с тобой вместе жить, работать, ходить на свидания, проводить время вместе — и ты будешь готов видеть, как я касаюсь и Юнги? — Он научится жить без тебя рядом. — Но он никогда не будет здоров. — Пока я буду чувствовать твои чувства ко мне, сколько бы лет ни прошло, мне будет нормально, — Тэхён слабо улыбается, пытается Чонгука заверить, но альфа видит — ему страшно. И не за то, какими будут отношения Чонгука с Юнги. За другое — их собственное. — Что тебе важно в партнере? В отношениях? — Но с этим Чонгук может ему помочь. Он понимает, на что идет Тэхён, принимая его отношения с Юнги, и готов пойти на то же в ответ, быть таким, каким он нужен Тэхёну. — Поддержка, — Тэхён отвечает с ходу, даже не задумываясь, и тут же тушуется. Чонгук не давит, тихо пьет вино и ждет, пока Тэхён отпустит страх признаться в слабости, в том, в чем он нуждается. — Я ненавижу ругаться. Я могу и буду делать это, если придется, внутри мне просто хочется сжаться в комочек и лежать, плакать. — Конфликты можно решить спокойно и с уважением, — Чонгук подбадривает и улыбается, когда Тэхён неуверенно смотрит на него. — Мы это и делаем. Я никогда не повышу на тебя голос, обещаю. Что-то ещё есть важное для тебя? — Пока не приходит на ум… — Дополним список потом, пока нам точно хватит. Ты устал, — проведя ладонью выше, до места, где у Тэхёну не так давно сняли швы с раны, Чонгук замирает там и греет раненное место теплом. — Пойдем спать? — Я задолжал тебе серьезную тему, — Тэхён касается его руки, пробирается пальцами под его и сжимает их. У него непривычно холодные руки, от усталости или нервов, да и вина он выпил не так много, в отличие от Чонгука, уже закончившего бокал. — Она ничего не изменит в моем отношении к тебе, поэтому можем поговорить об этом завтра или в другой день, когда будешь готов, — выпитое догоняет, когда альфа поднимается на ноги. Оно лишь чуть-чуть делает голову ватной — а может это нехватка еды за день и физическая усталость, — но Чонгук, вопреки этой усталости, обходит диван и берется за бокал Тэхёна, чтобы отставить его в сторону. Тому идея не нравится, он тянет бокал к себе и, когда Чонгук отпускает его, за пару глотков осушает оставшиеся вино. — Не будь уверен в том, чего не знаешь, — говорит и протягивает уже пустую стекляшку, на что Чонгук хмурится. Такой настрой ему совсем не нравится, но он всё же убирает бокал на стол и встает вплотную к Тэхёну, прижимаясь бедрами к его. — Отчего же ты так не уверен во мне, Тэхён? Или в моих чувствах? — Алкоголь всё же развязывает руки. Чонгук совсем не задумывается о приличии и позволенном, когда касается одной рукой талии омеги, а второй — его щеки. Тэхён вновь выглядит разбитым, а мягко касающиеся его руки хотят собрать его в одно целое, скрепить своим теплом и больше не дать рассыпаться. — Дело не в тебе, поверь, — Тэхён абсолютно трогательно цепляется двумя ладонями за запястье альфы у своего лица и, закрыв глаза, льнет к нему ближе, отвечает на тепло желанием. Вспоминается его тихое и смущенное — “поддержка”. Он много через что проходил один или с другом, но никогда со своим альфой и истинным. Вторая рука оказывается рядом, вплетается в волосы, когда Чонгук подступает ближе и одновременно с этим тянет Тэхёна к груди, закрывая его и давая расслабиться в кольце рук. Чонгук ему больше не даст упасть. — Как тебе помочь? — Он коротко целует его в блондинистую макушку, где виднеются чуть отросшие корни, и улыбается тому, что теперь Тэхён разрешает себе быть слабым рядом с Чонгуком: он не вырывается, не отрицает желания тепла, лишь льнет ближе, как только ему позволяет поза. — Мы можем потратить минут сорок и уехать в другое место? — Тэхён тихо бубнит Чонгуку куда-то в плечо, крепко прижавшись к нему. Альфа едва ли не умиляется, но вопрос заставляет напрячься — куда и зачем. — Уже поздно, а день был тяжелый… Но если тебе это важно, то поехали. Завтра встанем в обед и выспимся. — Хочу, чтобы ты жил со мной, — Тэхён всё же выпрямляется и благодарно улыбается, все еще источая усталость. Чонгук опять хотел бы умилиться ему, но снова зависает на словах. — Не прямо сейчас, конечно. Но будет здорово, если ты будешь чаще оставаться у меня на ночь. Мне не хватает времени наедине с тобой. — Не слишком ли ты много себя позволяешь в наш первый официальный день? — Чонгук улыбается, когда Тэхён тихо смеется. Приходится отпустить его, чтобы вернуться в прихожую и одеться там для улицы. — Я устал от своей жизни, чтобы делать всё по каким-то сомнительным устоям. Тем более, у нас всё идет не так, как принято и нормально. Так что, делать тебе дубликат ключей? — Я и так могу попасть в твою квартиру. — Рушишь всю романтику, — Тэхён ахает и хватается за сердце, на мгновение улыбнувшись Чонгуку. После этого разговора он словно стал свободнее, несмотря на предстоящий ещё более сложный. Его открытость, мимолетные улыбки и флирт успокаивают — Чонгук ощущает себя дома. Он пропускает Тэхёна вперед и сам закрывает за ними квартиру, пока омега в пару касаний вызывает такси. Тэхён немного теряется, когда Чонгук протягивает ему так открыто руку, предлагая взяться, но не отказывается — кладет уже теплую ладонь в чужую и едва заметно улыбается, когда Чонгук ее сжимает. Напоминает, что Тэхён теперь не один. А тот делает шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Чонгука, и кладет свободную ладонь на грудь, тут же поднимаясь на носки и целуя. Это совсем не похоже на тот поцелуй на вечеринке — отчаянный, публичный, сжигающий мосты и дающий безмолвные обещания. Этот — тихий, почти несмелый, словно вопрос, на который Тэхён боится услышать ответ. Его губы прохладные, мягкие, и он лишь на мгновение касается губ Чонгука, а после замирает в ожидании. И Чонгук отвечает. Со всей нежностью, которую копил последние недели, со всем пониманием, которое пришло к нему за этот бесконечно длинный день. Альфа мягко накрывает ладонью затылок Тэхёна, вплетая пальцы в шелковистые волосы, а вторую руку выпутывает из пальцев омеги и опускает на талию, притягивая ближе, укрывая от всего мира в своих объятиях. Он не углубляет поцелуй, лишь отвечает на легкое касание своим, давая Тэхёну почувствовать, что он здесь, что он принимает его. В этом прикосновении нет страсти, которая требует большего. В нем — обещание безопасности. Тэхён выдыхает прямо в губы Чонгука, и всё его тело обмякает, теряя последнее напряжение, на которое оставались силы. Он льнет ближе, утыкается лбом в плечо альфы, когда тот отстраняется, и тяжело вздыхает. Чонгук обнимает его крепче, вдыхая мягкий аромат цветочного одеколона, который перебивает естественный запах, и чувствует, как мелко дрожат плечи Тэхёна. — Всё будет хорошо, — шепчет Чонгук, целуя его в висок. Он без понятия, куда Тэхёну захотелось поехать в таком состоянии и почти за полночь, но понимает — там что-то важное и про прошлое. Тэхён молчит несколько долгих секунд, просто дышит, впитывая тепло и спокойствие, исходящее от альфы. А потом его тихий и надломленный голос разрезает тишину на площадке перед квартирой. — Нет, Чонгук… не будет. Чонгук замирает, а Тэхён поднимает на него взгляд. В его глазах больше нет той усталости и отголосков нежности, что были там мгновения назад, когда он первым поцеловал. Теперь там плещется страх — тёмный, вязкий, первобытный. — Мне тяжело, — шепчет он, и его голос окончательно срывается. — Мне тяжело от всего, что будет дальше. Когда я расскажу тебе… Всё, я боюсь, что ты не выдержишь. Что ты уйдешь. Чонгуку становится тяжело дышать — воздух в легких будто густеет, превращается в смолу, и каждый вдох требует нечеловеческих усилий. Тепло тела Тэхёна в его руках вдруг кажется хрупким, словно он держит не сильного, уверенного в себе омегу, а что-то фарфоровое, уже покрытое сетью невидимых трещин, готовое рассыпаться от любого неосторожного движения. И ужас, ледяной волной прокатывающийся по венам, — не его собственный. Это отголосок того, что живёт внутри Тэхёна. Та самая черная дыра, на краю которой омега балансирует каждый день и о которой теперь, после того поцелуя, после этой клятвы, предстоит узнать и Чонгуку. Он только что принял в объятия не просто своего истинного. Он обнял его боль. И теперь эта тяжесть, чужая и непомерная, начинает давить и на его плечи. — Не представляю, что ты расскажешь, но меня пугает твое отношение к этому, — Чонгук честен, как и обещал. Он с честной лаской проводит по щеке Тэхёна, утешает его по-настоящему и абсолютно не врет. — Но могу сказать, что у меня большая стрессоустойчивость после Юнги. И обещаю, что я не брошу тебя в любом из случаев, по своему желанию резко не пропаду из твоей жизни, даже если вдруг... Что-то. — Ты находишь прямо вот те самые слова, что нужны, — Тэхён нервно усмехается и отнимает одну из рук от Чонгука, чтобы приподнять ее и показать, как сильно ту трясет по воздуху. Тэхён в настоящем ужасе от грядущего. Чонгук, глядя на него, тоже заражается таким настроем. Но и делится собственной силой — он берет дрожащую ладонь в свою, крепкую, и опускает замок из рук вниз, не позволяя Тэхёну так откровенно трястись. — Машина уже должна быть тут. Поехали, — решает первым, подталкивает. А Тэхён лишь кивает и молча бредет к выходу из дома. Чонгук, зная о том, что ехать им около получаса, расслабляется и спокойно наблюдает за ночным городом. На улице, к удивлению, полно людей, особенно, когда они проезжают самый центр города. В спальных районах становится уже значительно тише, чувствуется настоящая и сонливая ночь, а у Чонгука уже ни в одном глазу сна нет. Он устал, но держит Тэхёна за руку, бездумно гладит его по тыльной стороне ладони и иногда по узкому запястью, прикидывая примерный район, куда они направляются. Его не угадать даже когда машина съезжает на узкую подъездную дорогу и останавливается перед охранным пунктом. Тэхён выскальзывает на улицу и никак не комментирует того, что знает код от ворот, а охранник жилого комплекса не задает вопросов. Чонгук следует за ним, осматриваясь — вокруг темно, но угадывается пространство внутреннего двора. Его окружают четыре семиэтажных дома, подсветка которых почти полностью озаряет пространство вокруг даже без единого фонаря. В теплом свету небольшой парк выглядит уютно даже без зелени, а Чонгук даже не пытается гадать о месте, куда они прибыли. Тэхён заводит его в центральный, самый дальний дом. Они проходят в просторное фойе, где им с улыбкой кивает девушка-омега на стойке, пропуская дальше. Чонгук старается совсем откровенно не озираться, — чтобы не позорить Тэхёна, — но едва сдерживается и краем глаза изучает всё вокруг: они проходят прозрачную дверь открытого сейчас тренажерного зала, огромную гостинную, полную диванов и кресел, и небольшую библиотеку с рабочими столами. Лифт тут оказывается обычным, а Тэхён выглядит в нем достаточно уместно. Он изучает Чонгука взглядом, явно ждет вопросов, но альфа держится — он хочет, чтобы Тэхён не ответил на пресловутое "где мы?", а сам поделился этим местом. Представил его так, как ощущается, а не как нужно объяснить Чонгуку. Оказавшись на седьмом этаже, Тэхён ведет его по длинному коридору до самого конца и замирает у высокой белой двери, вводя код от нее в панель на стене. Чонгук всё же терпеливо дожидается, когда Тэхён зажимает в пальцах ручку от двери и нажимает на нее, но замирает, не решаясь толкнуть. — Это мой дом, — говорит шепотом и припадает лбом к той самой двери. — Настоящий. Чонгук буквально видит, как тяжело ему толкнуть эту дверь и войти внутрь. — Я жил тут с момента, как вышел из общежития агентства. Год назад я съехал в съемную, потому что здесь всё... Давило. И напоминало. Тэхён резко и глубоко вдыхает, пугая Чонгука — он почти ломится вперед, чтобы подхватить. Но Тэхён тут же открывает дверь и делает уверенный шаг вперед. На движение реагирует подсветка. Чонгуку сложно разобрать детали, но он видит, как в гостинной, следом за прихожей, по периметру загорается теплая подсветка под потолком и местами под мебелью. Он различает силуэт огромного дивана и ковер на полу. Тэхён тяжело молчит рядом. Он, кажется, едва ли дышит, смотря на тот самый ковер по пути к дивану. Его реакция наводит мысли о прошлом: Чонгук снова смотрит в ту же сторону, но вместо современного и стильно интерьера видит картинки прошлого. Ему рисуется, как Тэхён зашел сюда, сделав свой тяжелый выбор. Как он рукой опирался на стену, словно встань ровно — потеряет опору и лишится всех сил. Как он точно так же, как сейчас, глубоко дышал и пытался взять себя под контроль. Как у него не вышло и он с бесшумным криком упал на колени. Плакал прямо тут, разрывая свою душу на части. Может всё-таки кричал, пытался дозваться до кого-то наверху — но Чонгук знает, что не вышло. Тэхён похоронил себя именно здесь. И сюда привел Чонгука, чтобы провести вскрытие самого себя. — Я не знаю, как об этом рассказывать, — Тэхён говорит медленно и, к ужасу Чонгука, держится рукой за шкаф рядом с ним, словно ему плохо. В целом, так ведь и есть. Альфа тут же оказывается рядом, подхватывает за талию, помогает удержаться на ногах. Он уверен — у Тэхёна кружится голова, а в глазах уже застыла отголосками прошлого боль. — Я сам в этом виноват, — он признается шепотом и совсем не реагирует на то, что Чонгук оттаскивает его от стены на себя. Лишь смотрит вглубь своего дома и видит личных призраков. — Быть айдолом — это работа на износ. Особенно в том формате выступлений, что был у меня. Я питался ровно так, чтобы выглядеть идеально. Сушился перед каждым промоушеном. В турах ел только вечерами. Я часами пел и тренировался танцевать, чтобы дыхание было стабильным. Я заболевал в важные моменты, и меня накачивали чем-то настолько сильно, чтобы я мог часами летать на сцене и петь, не сорвав голоса. Я никогда после этого нормально не болел, всё проходило. Тэхён говорит отстраненно, по инерции схватившись за руку Чонгука так же, как за тот шкаф. Словно за какую-то опору, которая не дает ему сейчас осесть на пол, но ему совсем нет дела до самого Чонгука — и это нисколько не задевает. Чонгук ценит, насколько открыто Тэхён делится своим прошлым, именно этого им не хватало столько времени. — Сперва это были боли перед течкой. Давно, лет пять назад. Просто ныл живот временами и проходил после. Ничего особенного, как сказали врачи, легкие отеки в матке, а мышцы у меня натренированные и плотные, держат всё как в корсете, вот органы друг на друга и давят. Банальное дело, тем более для омег мужчин, у нас там слишком много всего. Он переводит свой взгляд на диван, а Чонгук следит за этим — и тут же видит, как лет пять назад, более юный Тэхён лежал на том самом диване, свернувшись в калачик и уткнувшись лицом в подушку. Он тогда был ровесником Чонгука, но уже далеко не в начале своего пути — он горел почти что ярче всех вокруг. — Это стало привычным. Подумаешь, потерпеть боль пару дней, мне на каждую течку хватало всего одной таблетки обезболивающего. Но как-то в туре за пару недель до его конца и моей следующей течки, случился приступ. Похожий на тот, что ты видел. Сморгнув пелену воспоминаний, Тэхён ненадолго возвращается в настоящее и смотрит на Чонгука, сжав крепче его руку, на которую опирается. Осознает это и встает ровнее уже без опоры в альфе, показывает, что справится сам, но Чонгук не отпускает — Тэхёну теперь незачем справляться самому. — В первый раз было не так сильно, но кровь меня напугала. Я помчался в больницу в Бангкоке, но там ничего не нашли. Свели к тому, что лопнул крупный фолликул в преддверии течки, вот и было кровотечение. Бывает. Тем более у мужчин омег, у нас всё бывает, мы же не доразвились до альфы, чего хотеть от недо-организма, — Тэхён хмыкает, явно цитируя чьи-то слова. — Второй раз случился здесь. Буквально, вот там, в ванной. Тэхён улыбается и, скинув с ног кроссовки, проходит босиком по полу-освещенному коридору, оставляя Чонгука одного. Он доходит до двери, указывает на нее и оборачивается на альфу, словно убеждаясь, что тот увидел ту самую дверь. Смотрит с чем-то напряженным внутри, ждет и молчит, а Чонгук медленно кивает — мол, да, вижу. Тогда Тэхён чуть расслабляется. А Чонгук тоже разувается и медленно идет к нему — Тэхён не в себе. Он на грани чего-то страшного и это далеко не об открытии правды Чонгуку. — Там было много крови. Ну как много — миллилитров двадцать? Как если рана на руке, мало на самом деле. Но для места, откуда не должна идти кровь — чертовски много, — Тэхён толкает дверь в комнату, где тоже горит подсветка. Но уже за круглым большим зеркалом. У Тэхёна стоит настоящая огромная ванная, в которой он наверняка расслаблялся после сложных тренировок, а по ее борту снова теплая подсветка. В этой квартире можно не включать верхний свет ночами — и всё будет видно. Чонгук не сразу понимает, что вся ванна сделана в черных цветах, а растения на полу и полках — живые. Они зелеными пятнами ловят тепло подсветки и распространяют уют. У Тэхёна безумный дом. Подстать его душе до того, как она раскололась. Неудивительно, что он не смог жить тут, когда потерял себя. — У меня случилась такая истерика, что Хосок не смог сам отвезти меня в больницу. Ему пришлось держать меня, пока ехала скорая, а то я наглотался бы таблеток и напихал бы в себя чего-то. Тогда меня первый раз накачали так, что я выключился. Очнулся уже в больнице, перепугался жутко, потому что забыл всё, что случилось тут. Или истерика не отпустила. Хосок снова меня держал, чтобы я не сбежал. Чонгук представляет и это. Палату, как ту, в которой лежал Юнги. Как Тэхён сонно осматривается и как расширяются его зрачки, когда он не узнает дома. Как он подрывается с постели, а Хосок ловит его в руки и сжимает, не давая вырывать себе из вены капельницу. — Как думаешь, что мне тогда сказали? — Тэхён чуть улыбается, когда припадает плечом к косяку двери и скрещивает руки на груди. Ему словно бы весело, но Чонгук видит — это то самое веселье на грани истерики, когда всё, совсем тупик. И он начинает потихоньку понимать. — Что ты мужчина-омега, — очевидное и такое важное. — Ага. И что ничего нет, а всё это… Ну, пожалуй, фолликул побольше. Делаем узи каждые две недели, когда в меня пихают холодную палку, и смотрим. Такое себе решение, особенно перед очередным промоушеном. Меня раскладывали странах в шести, Чонгук. Подает это как интересный факт, всё с той же улыбкой, но уже влажными глазами. Вот она — боязнь больниц. Начинается где-то с двадцати четырех, когда энергичный сиял на сцене, а после оббивал пороги гинекологов. Чонгук протягивает ему руку, чувствуя яркую потребность обнять. Правда, того Тэхёна, в те года, но когда и этот подается ближе и утыкается в плечо, крупно вздрогнув от своих воспоминаний, становится чуточку легче. Обоим. Альфа совсем не торопит его, прикрывает глаза и расслабленно гладит по волосам на затылке, второй рукой крепко прижимая к себе. У самого сердце ускорилось, а знать продолжение становится страшно — это всё явно лишь начало. — Я очень хотел бы быть рядом с тобой тогда, — признается и вспоминает себя три года назад. — Мы тогда готовились к поступлению. — Ты не был бы со мной, даже будь мы знакомы. Мои вкусы тогда были совсем другими, да и ты совсем маленький ещё был для меня. Школьник и айдол, отличный фанфик был бы, — Тэхён усмехается, но Чонгук чувствует, что ему приятно от этих слов, от факта, что Чонгук хотел бы быть частью его прошлого. Но омега прав — они друг другу не подошли тогда бы. Это сейчас Чонгук способен понять такие сложности, а Тэхён остепенился. — Не такой избитый, как преподаватель и его студент, — парирует и решает перенести Тэхёна на диван. Тот лишь напрягается, когда Чонгук отрывает его от пола, но не издает ни звука. Он не вырывается, дает альфе посадить себя на мягкое и сесть рядом, чтобы притянуть Тэхёна обратно к своему плечу и снова обнять. Омега лишь удобнее устраивается и тяжело вздыхает, собирается с силами на следующий виток своей истории. Чонгук пока оглядывает тени вокруг них, лишь сейчас в темноте понимая, что планировка гостинной точно такая же, как в другой квартире омеги. Словно его следующая квартира была копией этой, но поменьше: в площади, грандиозности, любви. Словно Тэхён оставил эту квартиру, как символ своей яркой жизни. А под свою новую, серую и убитую жизнь, нашел такую же серую и маленькую квартирку. — Мой последний концерт был на стадионе. В Берлине. Там было семьдесят тысяч человек, представляешь? — А Чонгук совсем нет. Он никогда не был на таких концертах, хотя мог бы сходить: на того же Тэхёна. В свои девятнадцать приехать на выходные в столицу, посмотреть на звезду, которая могла бы стать его идеалом. — Они все пели вместе со мной, прыгали и танцевали. Тысячи голосов одновременно так красиво звучат, я до сих пор это помню. Мне иногда снятся концерты и там я счастлив. Тогда, в Берлине, я так плакал на прощании. Словно знал, что это был самый последний раз. Он замолкает снова и притягивает к себе ладони, сжимая их в кулаки — словно защищается. Готовится к следующему. Чонгук же затаивает дыхание и старается прогнать ощущение падения в пустоту в теле, настолько ему не по себе от накала Тэхёна. Он снова касается, тянет его к себе и обнимает, пытается спрятать. Безуспешно, потому что оно внутри. Тэхён не плачет, лишь едва заметно дрожит. Чонгук чувствует, как он отстраняет себя, запирает эмоции, потому что эти воспоминания даже сейчас пугают — даже Чонгука, не пережившего их. Ему до мурашек страшно слышать, что именно такое произошло с Тэхёном. — Как только меня начали опускать со сцены, наверное, адреналин в крови спал. И у меня случился самый сильный раз. Его голос звучит глухо, потому что он говорит, упершись лбом в изгиб шеи Чонгука. Альфа чувствует его тёплое дыхание на своей коже и одновременно — ледяной холод, исходящий от его слов. — Меня как будто разрывало на куски изнутри, и слава всем богам, что микрофон на мне уже был выключен и никто в зале не слышал, как я кричал. Я потерял сознание прямо под сценой, в луже своей крови. Очнулся снова в больнице, но… Невовремя. Тэхён замолкает, и Чонгук чувствует, как всё его тело в объятиях напрягается до состояния натянутой струны. Он не здесь. Он снова там, в Германии, в стерильном кошмаре. — Это было не пробуждение, — шепчет Тэхён, и его пальцы впиваются в толстовку на груди Чонгука, — а всплытие из чёрной, вязкой воды прямо в ад. Первое, что я почувствовал — панику. Животную, потому что я не мог вздохнуть. Мои лёгкие пытались сделать вдох, но что-то чужое и твёрдое распирало глотку, не давая ни вздохнуть, ни сглотнуть. Я хотел закричать, но голоса не было, я не мог свести связки, не мог вытолкнуть из себя воздух, потому что за меня насильно дышала машина. Чонгук чувствует, как сильная дрожь проходит по телу омеги, и инстинктивно сжимает его крепче, словно пытаясь своей силой защитить от самого воспоминания. Он целует Тэхёна в макушку, вдыхая запах его волос, отчаянно желая заземлить, вернуть в настоящее. Но Тэхён уже слишком далеко: там, куда так не хотел возвращаться, но делает это ради их отношений. Ради того, чтобы Чонгук сидел и пытался проглотить ком в горле и дождаться конца его истории. — Я открыл глаза, но начал видеть не сразу. Все было мутное, замедленное, вокруг меня слонялось так много людей… Я плохо видел их, но чувствовал. Они гавкали на немецком, я не понимал ни слова. И тут я почувствовал. Я попытался дёрнуться, вырвать к черту эту штуку из горла. Мои руки были привязаны. А ноги… Ноги были разведены и задраны, как… — Он запинается, и Чонгук чувствует, как его буквально тошнит от этих слов и своих же воспоминаний. — Как у подопытного животного. Я был распят на гинекологическом кресле. И пока трубка в горле душила меня, лишая голоса, я был привязан по рукам и ногам, внутри меня снова была эта твердая палка и они делали что-то чертовски болезненное там. Волна ледяной, бессильной ярости захлёстывает Чонгука. Он представляет эту картину — своего Тэхёна, беспомощного, униженного, привязанного — и внутри него поднимается низкий, утробный рык, который он с трудом гасит в себе. Его объятия из утешающих превращаются в яростно-защитные. Он хочет закрыть его собой, спрятать, перемотать время назад и убить каждого, кто был в той комнате, кто посмел допустить такое отношение к омеге, кто забыл о человечности, кто не так рассчитал препараты, что Тэхён смог проснуться в такой неподходящий момент. — Я смотрел в потолок и чувствовал это двойное насилие. Одно — в горле, другое — между ног. Они говорили обо мне, но не со мной. Показывали на экране монитора мои внутренности. Я был не человеком. Я был просто телом. Интересным случаем, на который пришло посмотреть с десяток врачей. Я задыхался там, не мог контролировать дыхание впервые в своей жизни — а я же певец, понимаешь? У меня начались судороги от нервов и паническая атака, прямо в тот момент, на том кресле, среди этих людей. Они хотя бы догадались не приводить меня в чувства, а вырубить. Его голос теряет все эмоции, становится пустым и мёртвым. Тело в руках Чонгука обмякает, словно с ним сделали это и сейчас — просто выключили. — Тогда я и начал сгорать. В один день я потерял стадионы, полные фанатов, и меня подвергли насилию. Чонгук вспоминает тот вечер, когда он узнал об истинности. Как Тэхён лежал в своей постели без сознания, подписав отказ поехать в больницу с бригадой. И как и Хосок, и Чонгук не понимали и считали это глупостью. Но не теперь. Теперь становится понятно, почему Тэхён выбирает умирать в своей кровати, а не пытаться получить помощь от врачей. Тишина, которая воцаряется после слов омеги, угнетает. Она плотная, тяжёлая, наполненная пеплом сожжённых дотла воспоминаний. Чонгук чувствует её почти физически, как давление на барабанные перепонки. Тэхён не двигается. Он лежит в объятиях альфы мёртвым весом, безвольной куклой, за ниточки которой никто не дергает. Его лицо спрятано в изгибе шеи Чонгука, и единственный признак жизни — едва заметное, прерывистое дыхание, которое альфа ощущает на своей коже. Он не плачет. Словно все слёзы он выплакал ещё тогда, в том стерильном немецком аду. Сейчас осталась только пустота. Опустошение такое глубокое, что, кажется, поглощает и свет, и звук, и само время — настоящая черная дыра. Чонгук не произносит ни слова. Он просто есть рядом, как не было его в тот страшный момент. Его руки, всё ещё крепко обнимающие омегу, больше не выражают яростного желания защитить. Теперь в их кольце лишь тихая, непоколебимая клятва — быть рядом. Он медленно, почти незаметно, покачивается, баюкая не взрослого мужчину, а его израненную душу. Минуты текут, сливаясь в одну бесконечную. Чонгук слушает, как дыхание Тэхёна постепенно выравнивается, переходя от рваных, судорожных вздохов к медленному, глубокому ритму. Он не торопит. Будет сидеть так вечно, если это потребуется. Тэхён слабо шевелится после его персональной вечности. Не отстраняется, а лишь чуть плотнее прижимается к тёплой, живой груди альфы, словно черпая из неё силы. Он всё ещё молчит, но это уже другая тишина. Не тишина шока и осознания, а тишина передышки. Он собирает себя по осколкам, и Чонгук — тихий свидетель того, как душа его человека медленно, мучительно медленно учится дышать заново. — Я завершил тур досрочно, агентство отменило оставшиеся концерты и понесло много убытков, — он продолжает тихо, едва слышно, будто все его силы кончились. — Мне дали перерыв на месяц разобраться с приступами, а дальше по плану была работа над новым альбомом. Там, когда я очнулся, они выкачивали жидкость из гематомы во мне, чтобы диагностировать болезнь и не случился сепсис. Я засудил анестезиолога, у него больше нет лицензии на деятельность — это он неправильно рассчитал дозировку седации, поэтому я очнулся посреди операции. Болезнь не диагностировали, но хотя бы перестали ссылаться на фолликулы. Тэхён вдыхает глубже и отчего-то решает подняться с Чонгука, садясь рядом и заглядывая в лицо. Словно ищет там согласие, что он пережил ад. Или хочет увидеть реакцию на следующую часть своей истории. — Мой следующий альбом так и не вышел, потому что пока я обследовался, мне запретили такие физические нагрузи. Врачи выявили связь между приступами и адреналином, стрессом и усталостью. Мою деятельность заморозили на несколько месяцев, а потом и вовсе меня списали. Я написал шесть песен о пережитом, записал демо-версии, но… Они лежат в студии. Там, дальше по коридору, за спальней. Он говорит это и смотрит в сторону коридора, и Чонгук почти видит, как тот путь становится для Тэхёна непреодолимым. Расстояние в несколько метров превращается в пропасть, отделяющую его от того, кем он был. — Меня исследовали всеми возможными образами. Серьезно, я думал, что современная медицина во многом комфортна, но она как будто не так и далеко ушла от средневековой. Это было больно, неприятно, страшно, неловко и каждый раз по кругу, чтобы получить “технически, вы здоровы”. Во время одного из них, у меня взяли биопсию тканей матки, что вызвало очередной сильный приступ. И новую чистку после него. К счастью, в этот раз анестезиолог сработал нормально и я не очнулся посреди этого ада. Чонгук и не сомневался. Он тоже бегло улыбается маленькому лучику света в темноте — и теперь знает, откуда у Тэхёна есть знакомые, которые спокойно могут зайти в больницу и диктовать свои правила. Они уже такое делали, даже заграницей. — Промежуточным диагнозом поставили агрессивный эндометриоз. Назначили стандартную гормональную терапию, которая должна была “усыпить” мою репродуктивную систему, убрать из жизни течки и всю работу органов. У меня почти сразу же вылезли побочные эффекты: панические атаки по ночам, депрессия от отсутствия сна, скачки настроения и приливы жара или озноба. Всё это добило отстранение от работы. Чонгук почти видит это. Не просто представляет, а чувствует атмосферу этого дома в те дни. Он видит неподвижную фигуру Тэхёна на этом самом диване, рядом прямо с собой, который ссутулился с пустым взглядом, устремлённым в стену. Видит, как солнце встаёт и садится за окном, а он не двигается, запертый в роскошной клетке, пока его тело предает его, а мир вокруг сгорает. Волна тошноты подступает к горлу. А насколько Тэхёну было тошно в те дни — и не представить. Хотелось бы вернуться туда и заверить, что он справится. Протянет до момента, когда не будет необходимости справляться с этим одному. Но Чонгук лишь сильнее сжимает ладонь в кулак, впиваясь ногтями в кожу, и не вмешивается в чужую исповедь, пока Тэхён не пригласит этого сделать. — Я потерял контроль над всем. Мое тело сломалось, мою карьеру убили в расцвете, мой разум стал сдавать… Но самым ужасным оказался очередной приступ боли и кровотечения. Не такой обширный, не до гематом и чисток, но его не должно было быть. Всё это было зря, Чонгук. У меня началась депрессия уже не из-за препаратов, после их отмены. Я лишился своей жизни, а избавиться от болезни не мог, потому что ее даже найти не смогли. В какой-то момент я думал, что уже всё. Тогда я впервые не поехал со скорой, когда началось снова. Это было полтора года назад. Я выпил обезболивающие, взял грелку, лег в свою кровать, хотел заснуть и больше не проснуться. И так по кругу: у меня не оставалось сил и поводов бороться. Чонгук знает, как это выглядит. Он сжил с человеком с такими же мыслями, но Юнги никогда не был один хотя бы физически. Чонгук о нем заботился, кормил, когда у того не было сил подняться с постели, а Тэхён… С ним временами был Хосок — за что Чонгук обязан его поблагодарить, — но всё же большую часть времени ему приходилось выносить это одному. Но не сейчас. Сейчас Чонгук берет его за одну ладонь и молча смотрит в глаза, показывая всё свое внимание — он теперь рядом. — Но силы были у Хосока. Его агентству тогда едва был год, он был очень занят, но сдвинул всё ради меня. Это он нашел организацию OMEGA — organization for medical equity and genetic advancement, — Тэхён на английском звучит бархатисто и плавно, словно это его родной язык. Он мимолетно улыбается и сжимает в ответ ладонь, когда видит замешательство в лице Чонгука: альфа слаб в иностранных языках. — Организация по медицинской справедливости и генетическому развитию. Это сборище ученых или врачей, которые занимаются изучением мужчин-омег. У нас сложные и противоречивые, невозможные процессы в организме, мы не должны были эволюционировать так. Они изучают наш гендерный пол, составляют рекомендации по лечению и передают протоколы в больницы. Те самые, по которым со мной так действовали и в Берлине, и здесь. По которым Тэхёну не смогли вовремя найти болезнь и помочь. По которым он вынужден был раз за разом садиться в кресло и давать распять себя. Чонгук злится на это. На мир, который позволяет таким болезням существовать, на людей, которые лечат таким варварским образом. Он снова начинает бурлить, но заставляет себя молча сидеть — это не ему нужно здесь злиться. — Хосок каким-то чудом вышел на прямой контакт с ними и вынудил разобрать мою историю болезни. Тогда я и получил диагноз: синдром атипичной васкуляризации. Это ещё называют синдромом стеклянной матки. Красиво звучит, да? — Он тяжело усмехается и прикрывает глаза, запрокидывая голову назад. Чонгук инстинктивно хватает его за талию, словно Тэхён собирался упасть назад, но тот лишь качает головой. — Уникальное генетическое заболевание. Диагностировано слишком мало случаев. Мои сосуды в матке хрупкие и проницаемые. А мои гормоны как-то влияют на них, заставляют разрастаться и набираться крови. Поэтому они лопаются, а поэтому мне больно. Когда много разом — начинаются кровотечения. Вот поэтому и стеклянная — легко разбивается. Тэхён поворачивает голову, и его взгляд, прямой, безжалостно честный и опустошённый, пригвождает Чонгука к месту. В нем смертельная усталость и что-то, отчего Чонгук покрывается мурашками — он чувствует, что конец близок. А вместе с ним и то, почему Тэхён дает шанс уйти. — Знаешь как лечится? Чонгук догадывается. У него голова кружится от этого. Мир сужается до лица Тэхёна напротив. — Удалением? — Гистерэктомией. Полное удаление матки и всех остальных органов репродуктивной системы, если они тоже окажутся пораженными. Я смог бы жить “почти как нормальный омега”. Только без течек, на пожизненной гормональной терапии и без возможности иметь детей. — И ты не сделал этого, — это не вопрос, а констатация. Чонгуку даже не нужно было видеть его приступа, чтобы догадаться. Это так в духе Тэхёна — не выбирать лёгкий, но калечащий путь. — Конечно. Второй вариант: жить, как живется. Один из приступов может стать последним, если откроется много сосудов и я потеряю много крови. И еще есть риск перерождения в рак. В моем случае около восьмидесяти процентов в течение следующих пяти лет. — Сколько уже прошло? — Почти год. Чонгука прошибает ледяной дрожью. Год прошёл. Четыре осталось. Эта мысль бьёт набатом в голове, заглушая всё остальное. Он подаётся вперёд, его рука сама находит колено Тэхёна, сжимая его. Ему нужно коснуться, убедиться, что он настоящий, что он всё ещё здесь, а не просто цифра в страшной статистике. — Почему ты не сделаешь операцию? — Вопрос срывается с губ шёпотом, полный не осуждения, а отчаяния. В нём мольба о том, чтобы Тэхён выбрал жизнь, любую, пусть и неполноценную, но жизнь. В нём — страх потерять его, который сейчас ощущается острее любой боли. — Тэхён, почему? — Потому что времени немного есть. А я, — Тэхён резко сжимает губы в полоску и прячет взгляд в руку, которой Чонгук слишком сильно сжимает его колено. — Это лишило бы моего истинного возможности иметь детей. Я не мог сделать этот выбор за него... За тебя. И я не справлюсь, Чонгук. Мне уже не хватит сил пережить это: лечь добровольно под нож с этими рисками, что опять что-то пойдет не так. Я не справлюсь со своей паникой, а даже если меня всё равно смогут прооперировать, я не справлюсь с новой жизнью. Мне год или больше придется привыкать, гормоны снова будут давать побочки, но с них нельзя будет слезть. Я стану калекой, как ни посмотри. Слова Тэхёна — это не просто признание. Это капитуляция. Он впервые настолько честно и открыто показывает все свои страхи, каждую крупицу своей сломленной воли. Чонгук чувствует, как под его ладонью дрожит не только колено омеги, но и вся его суть. — Сейчас самое время тебе сделать выбор, — Тэхён тяжело сглатывает и поднимает покрасневшие глаза. — Если ты не готов к этому всему и хочешь уйти, уходи сейчас. Пока я ещё могу держать себя в руках. Пожалуйста. Последнее слово — почти беззвучный выдох. Именно оно пускает по Чонгуку ток, который заставляет его наконец прийти в себя. Всё его существо восстаёт против этой фразы. Против этой абсурдной, чудовищной мысли. После того, как ему доверили самую сокровенную, самую кровоточащую рану и открыто признали, что Чонгук нужен рядом — никогда. — Уйти? — Голос Чонгука тихий, но в нём звенит сталь, то самое, злое и яростное, что не на кого было выпустить во время рассказа Тэхёна. Он отпускает его колено только для того, чтобы в следующее мгновение податься вперёд и сгрести Тэхёна в объятия. Не нежно, не утешающе. А крепко, почти яростно — но всё же аккуратно, — взяться за его шею и талию и притянуть к себе, словно пытаясь вдавить его в собственное тело, слить воедино, чтобы Тэхён никогда больше не смог даже подумать о том, чтобы остаться одному. — Я не уйду, — он заверяет прямым текстом, пока Тэхён испуганным зверьком замирает в руках и едва дышит. — Я осознаю, что ты можешь умереть или остаться калекой. Но даже не смей думать, что это важнее для меня, чем чувства к тебе. Он зарывается лицом в его волосы, вдыхая родной мягкий запах, и говорит прямо ему в ухо, низким, вибрирующим от сдерживаемых эмоций голосом: — Это не твой выбор. И не мой. Это наш выбор. Я тебе нужен, а ты нужен мне. Мы сделали этот выбор. Вместе. Словно это слово — “мы” — становится тем последним, крошечным камешком, который с срывает лавину. Из горла Тэхёна вырывается сухой, удушливый звук — нечто среднее между кашлем и всхлипом. Чонгук чувствует, как тело в его руках мелко-мелко дрожит, а потом напрягается в одной сплошной, болезненной и едва сдерживаемой судороге. Тэхён пытается что-то сказать, но его губы, прижатые к плечу альфы, издают лишь сдавленный, влажный шёпот: — Я не хочу… Не хочу выбирать, Чонгук, — Тэхён слишком знакомо для альфы задыхается между слов. — Не хочу проходить через это. За что мне?.. Тело Тэхёна в его руках становится безвольным, тяжёлым. Вся сила, всё самообладание, державшее его позвоночник прямым все эти годы, исчезают в одно мгновение, и его вес — вес не только тела, но и всего его невыплаканного горя — тянет их обоих к полу. Чонгук не пытается удержать его на диване. Вместо этого он подчиняется этой тяжести, но крепко и надежно прижимает Тэхёна к себе и следом за ним соскальзывает на пол. Они оказываются на коленях посреди гостиной, на том самом ковре, где Тэхён когда-то уже похоронил себя. Только теперь он там не один — Чонгук всегда будет следовать. И тут Тэхёна прорывает. Горячие, отчаянные слёзы обжигают кожу Чонгука даже сквозь одежду, когда Тэхён утыкается ему в грудь. Это не тихий, благородный плач. Это уродливые, горькие, удушливые рыдания человека, который слишком долго держал всё в себе. Его плечи сотрясаются в неконтролируемой дрожи, он задыхается, жадно глотая воздух между судорожными, рваными всхлипами, которые разрывают тишину комнаты. Он цепляется за одежду Чонгука, как утопающий — за спасательный круг, его пальцы сжимают ткань до боли, до побелевших костяшек. Тэхён не сжимает в себе стонов и шмыганий, не боится показаться каким-то не таким: он плачет, воет от боли, что выпала ему. Он плачет за все те ночи, проведённые в одиночестве с грелкой. За каждую унизительную процедуру. За каждую холодную фразу врача. За каждую отменённую репетицию. За каждую неспетую песню. За каждый взгляд, полный жалости. За страх в глазах Хосока. За свою собственную трусость и за свою нечеловеческую силу воли. За всю пережитую его телом боль. За все попытки найти выход, которого нет. — Я так устал… — Бормочет он сквозь рыдания, и это признание ранит Чонгука сильнее любого крика. — Я так долго притворялся, Чонгук… Я просто… Не могу больше… — И не нужно, — шепчет Чонгук, его собственный голос ломается от сопереживания и сдерживаемых слез. — Больше не нужно, слышишь? Я рядом, Тэхён. — Ты не вылечишь меня, — Тэхён вдруг отстраняется от его плеча и смотрит красными глазами с лопнувшими в них сосудами. Плачет всего минуту, а уже такая реакция — Тэхён слишком много плакал, его глаза уже не могут сопротивляться и сразу краснеют. — Я умру, — он говорит с жуткой уверенностью и умудряется даже улыбнуться, пока всё это омывается слезами, которые безостановочно текут из уголков глаз. — Меня снова будут насиловать, Чонгук. Чтобы я всё равно умер. — Мы все умрем, — Чонгук смягчает голос, но не может выдавить из себя даже подобия улыбки. Он сам задыхается, самому нужно отойти и успокоиться, обдумать всё сказанное, но он не может оставить Тэхёна. Не сейчас. Не после того, как Тэхён открыто сказал, что один больше не справится. — Тэхён, тебе нужно сделать операцию, — без всяких сомнений. — Мы обсудим это завтра или послезавтра, когда ты наберешься сил и будешь готов. И я буду готов. Но я обещаю, что мы сделаем всё, чтобы ты жил. И пройдем через это вместе. Желая успокоить, Чонгук случайно делает хуже. Тэхён сжимает губы в линию и всего за мгновение его глаза снова набираются слез. Лишь после этого Чонгук понимает — Тэхён боялся операции и нашел повод ее не делать: в истинном, которого лишает выбора, и в своем одиночестве. Чонгук оба эти фактора убирает собой и лишает теперь Тэхёна возможности не делать выбора. — Хосок нашел одного врача, — Тэхён говорит шепотом и поднимает трясущиеся ладони, чтобы растереть щеки и убрать стекающие по лицу слезу. Чонгук молча следит, как он пытается убрать последствия истерики, но та не прекращается: хоть омега и говорит спокойным голосом, но его тело трясет. — Японец из OMEGA, прогрессивный врач. Ему приходится прерываться, чтобы немного подышать и так открыто не расплакаться, но Чонгук видит, каких усилий стоит Тэхёну сложить губы в трубочку и медленно выдыхать, кое-как контролируя себя. — Он тестирует лечение от этого, — закрывает в итоге глаза и переплетает пальцы между собой, крепко сжимая руки, словно отдает всё внимание туда, чтобы отвлечься от боли. Чонгук молча наблюдает, как Тэхён в очередной раз спасает сам себя. — Семь омег получили ремиссию на пять лет. — Давай поговорим об этом завтра, ладно? — Чонгук мягко касается его сцепленных рук и заставляет те опустить от лица. Свободной рукой он касается щеки омеги и наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб и тихо туда же сказать: — Ты теперь не один, помнишь? Иди ко мне и поплачь, Тэхён. Не нужно держаться. Я позабочусь о тебе сегодня. И всегда. Когда Чонгук отстраняется, Тэхён смотрит на него с блестящими слезами в глазах и тихим недоверием — вряд ли сомневается в Чонгуке, скорее оценивает, насколько он действительно теперь может быть слабым. Чонгук хочет, чтобы максимально. Чтобы показать, что он правда будет рядом и не осудит, поддержит и сделает всё, чтобы стало легче. Чтобы Тэхён на практике понял, что ему действительно можно доверять. Но Чонгук не знает, чего хочет Тэхён. Поэтому он приподнимает руку, предлагая нырнуть в объятия и оставить контроль в прошлом. Тэхён смотрит на эту протянутую руку, потом в глаза Чонгука, где нет ни капли жалости — только непоколебимая решимость быть рядом и бездна нежности. И он сдаётся. Тэхён не падает в объятия, не ищет утешения. Он медленно, словно во сне, подаётся вперёд, и когда его грудь касается груди Чонгука, вся его выстроенная годами броня рассыпается в прах. Первый всхлип вырывается едва слышно из его горла — тихий, почти неслышный. А за ним — второй, уже громче, срывающийся в дрожащий стон. Тэхён утыкается лицом в плечо альфы, и его тело начинает сотрясаться. Это уже не просто слёзы. Это горе, чистое, концентрированное, которое он так долго держал под замком, вырывается наружу с физической, разрушительной силой. Чонгук баюкает его, крепко держит за лопатку и шею, не оставляя между ними и миллиметра пространства. Ему вспоминаются все слова Тэхёна: о начинающей болезни, о пугающих и болезненных приступах, о брошенной мечте быть айдолом, о том, что с ним сотворили медики. Ему мерещится, что он так крепко оберегает не нынешнего Тэхёна, а того, разбитого, униженного и изнасилованного, которому пришлось пройти всё это в одиночку. Тэхён словно возвращается в тот же момент, так отчаянно он плачет, доверяясь и не сдерживая. Он плачет так сильно, что его тело не выдерживает этого натиска. Рыдания становятся всё более глубокими, рваными, пока одно из них не обрывается на полувздохе. Его грудную клетку вдруг сводит жестоким, болезненным спазмом, а после начинает трясти: словно сердце бьется не где-то глубоко, а пережимает и толкает все ребра омеги. Тэхён отстраняется от Чонгука, хватаясь за грудь, его глаза, до этого полные слёз, теперь расширяются от чистого ужаса. Он задыхается. Он отчаянно хватает ртом воздух, но лёгкие не подчиняются, отказываясь расширяться и работать: их сжимает и разжимает спазмами. — Всё хорошо, — Чонгук старается сдержать собственные эмоции от такого Тэхёна сейчас. Он берется обеими руками за щеки омеги, направляет его лицо на себя и заставляет смотреть в глаза. — Расслабься. Прекрати сжиматься. Знает, что делать, потому что опыт имеется: у Юнги бывали и такие приступы, и паника, и что только другое. Но видеть таким всегда сильного Тэхёна по-настоящему страшно. Чонгук ждет с несколько секунд, пока Тэхён возьмет себя в руки, начнет контролировать мышцы и не давать им судорожить, но у того не получается, и тогда альфа переводит одну руку на его лопатки, а другую на грудь, поверх лежащих там ладоней, и тянет омегу на себя. Снова обнимает. — Я держу тебя, и ты не один — шепчет он, утыкаясь губами в его висок, чувствуя холодный пот на его коже. — Сосредоточься на моей руке, расслабься тут. Он гладит его по груди, давит слишком уж сильно, привлекая внимание к центру тела и отталкивая оттуда паникующие ладони Тэхёна. Но Чонгуку вспоминается какое-то из занятий Юнги вокалом. — Чувствуешь руки? — Он обхватывает обеими ладонями ребра Тэхёна, нарочно сильно их сжимая и не давая спазмам расширять грудную клетку. — Толкай, Тэхён. Дыши диафрагмой, ты же певец. Лишь это Тэхён узнает. Он цепляется ледяными ладонями за предплечья Чонгука и тихо, но уверенно начинает давить ребрами в руки альфы, пытается набрать полную грудь воздуха. Ее все еще сжимает обратно порывами мышц, но Тэхёну удается заметить это и сгладить, уткнувшись в плечо альфы лбом. Сильная дрожь начинает в нем стихать, сходя полностью. Он обмякает в руках Чонгука, его оставшиеся силы и ужас за прошлое выходят, оставляя после себя лишь тотальную, звенящую пустоту и усталость. Его голова падает на плечо альфы, он полностью отдаётся в руки Чонгука. — Хочешь подышать свежим воздухом у окна? — Чонгук предлагает тихо и аккуратно убирает пряди чуть влажных от пота волос ото лба, давая Тэхёну выпустить жар. Тот кивает, не поднимая головы, всё пытаясь отдышаться. Чонгук не торопится, давая омеге ещё несколько мгновений, чтобы прийти в себя в безопасности его рук. Он чувствует, как подрагивают плечи Тэхёна, но это уже не спазмы, а остаточные толчки после пережитого. Это дрожь крайней, всепоглощающей усталости, и Чонгуку хочется впитать её, забрать всю себе, оставить Тэхёну только покой, который он заслужил. Он мягко, почти невесомо целует его в висок, собирая солоноватую влагу на губах. — Пойдём, — шепчет спокойным голосом, хотя внутри всё ещё бушует отголосок чужой паники. Он не пытается заставить Тэхёна встать: сам поднимается и его тянет за собой, забирая всю нагрузку с тела, в котором не осталось уже ни силы, ни воли. Ноги Тэхёна подкашиваются, он почти не держится на них, и Чонгук держит его в руках, делая медленные, шаркающие шаги к огромному панорамному окну. Он распахивает створку настежь. В комнату мгновенно врывается хлесткий, отрезвляющий поток холодного ночного воздуха. Он пахнет озоном и далёким дождём, от него по коже бегут мурашки. Тэхён инстинктивно вздрагивает от холода, сжимается ещё сильнее и тут же, бессознательно, льнёт ближе к единственному источнику тепла — к груди альфы. Чонгук сразу становится за спиной Тэхёна, заключая его в плотные объятия, становясь для него живым щитом от холода и от всего мира. Он кое-как стягивает с дивана плед и накидывает на плечи омеги, закутывая его в мягкий, тёплый кокон. Они стоят так в тишине, которая больше не давит недосказанностью, а лечит. Теперь между ними не осталось ничего: ни неизвестного прошлого, ни масок, ни недомолвок о настоящем. Чонгуку впервые настолько легко дышать рядом, хотя должно быть совсем наоборот. И будет, но чуть позже, когда он позаботится о настоящем, в котором очень нужен Тэхёну сильным и спокойным. Глядя на абсолютную черноту за окном, без единого огонька, Чонгук чувствует, как чужое, прерывистое дыхание постепенно выравнивается, смешиваясь с его собственным в одном ритме. Он рукой, что осталась под одеялом, аккуратно скользит ниже и замирает в самом низу живота, где должна быть матка. Греет это место теплом, как раненную недавно ногу омеги, задумываясь о том, насколько оно особенное у Тэхёна — к сожалению, в плохом смысле. Тяжело вздохнув, Чонгук прижимается щекой к макушке Тэхёна и закрывает глаза, отдавая своё тепло без остатка, впитывая его дрожь, позволяя ей утихнуть рядом с его спокойной силой. Его вторая рука, лежащая на талии омеги, начинает медленно, успокаивающе поглаживать его через плед. Большим пальцем он очерчивает контуры рёбер, давая молчаливое, физическое подтверждение своего присутствия. — Лучше? — Тихо спрашивает он, когда дрожь почти полностью проходит, а они уже долго дышат в унисон. Тэхён не отвечает, лишь снова кивает, и его тело в руках Чонгука расслабляется ещё немного. Он доверчиво откидывает голову назад, на плечо альфы, полностью отдаваясь заботе. В этом жесте столько доверия, что у Чонгука перехватывает дыхание — теперь он по-настоящему ощущает, насколько именно это нужно было Тэхёну. — Ты пил алкоголь. Успокоительные тебе нельзя, так? — Тэхён кивает, прокатываясь головой по плечу альфы, а тот вновь тяжело вздыхает: им бы обоим не помешало, чтобы легче и быстрее заснуть. — Хорошо, — говорит альфа, и в его голосе слышится бездна нежности. — Справимся тогда сами. Он стоит так ещё несколько минут, пока Тэхён не закрывает окончательно глаза и не начинает расслабленно подрагивать, словно заснув прямо стоя у окна. А потом, не говоря ни слова, Чонгук мягко разворачивает его к себе внутри этого кокона из пледа. Он обхватывает ладонями его мокрое от слёз и пота лицо, заставляя сфокусировать на себе усталый, опустошённый взгляд. Чонгук смотрит на впервые настоящего Тэхёна, и его сердце сжимается от чувства, которому он не может подобрать название. Это не жалость. Это не просто нежность. Нежность — слишком слабое, слишком светлое слово для той всепоглощающей бури, что бушует у него в груди. Это желание впитать в себя всю его боль, забрать её, растворить в своей крови, лишь бы никогда больше не видеть такого же отчаяния в голубых глазах. Это любовь. Та самая, что бывает между истинными. Глубокая до недр, пережимающая ребра, и к которой они оба теперь готовы. Чонгук медленно наклоняется и целует его. Это прикосновение — тихое, почти благоговейное. Он невесомо касается его губ, солёных от слёз, и задерживается всего на одно небольшое мгновение. Это не поцелуй страсти или утешения. Это новая клятва между ними. Тэхён не отвечает на поцелуй, он лишь принимает его, а Чонгуку этого достаточно. Когда он отстраняется, голова омеги сама собой падает на плечо альфы. Он стоит так, прислонившись лбом, ещё с минуту, впитывая тепло и покой, а потом его губы шевелятся, выдавая едва различимый шёпот: — Я очень хочу спать. Но, пока мы еще здесь, ты хочешь что-то ещё спросить? Этот вопрос, заданный из последних сил, сжимает в тиски душу Чонгука. В его голове роится миллион вопросов: о том враче, о шансах, о подготовке, о последствиях, о деньгах, о том, как Тэхён пережил уход со сцены одновременно со своей болезнью. Но все они кажутся ничтожными и неуместными перед тем, насколько устал Тэхён. Не за сегодня — за несколько лет, что справлялся со всем этим почти один. Сейчас любопытство Чонгука не имеет никакого значения. — Всё может подождать, — так же тихо отвечает. — Сейчас важен только ты. Он не даёт Тэхёну возразить. Мягко подхватывает его на руки, на что омега лишь слабо, протестующе мычит, утыкаясь лицом ему в шею. — Душ… Сначала в душ, — бормочет он, и в его голосе слышится отголосок прежнего, требовательного к себе Тэхёна. Чонгука пробивает на тёплую, обезоруживающую усмешку. Даже сейчас, разбитый и опустошённый, он всё равно остаётся собой — таким, в какого влюбился Чонгук. Этот до боли знакомый, упрямый Тэхён, который не позволит себе слабость даже в мелочах, вызывает в душе альфы такую волну щемящей нежности, что хочется выть. — Как скажешь. Он несёт его по коридору в ту самую ванную. В чёрно-зелёную, полную призраков. Но стоит им пересечь порог, как вся эстетика испаряется, оставляя после себя лишь ледяной холод воспоминаний. Вот здесь, на этих чёрных плитках, была кровь. Здесь Тэхён бился в истерике. Эта комната — не просто ванная. Это место, где его душа была впервые так жестоко ранена. Внутри Чонгука всё сжимается от желания разнести это место к чертям, а потом отстроить заново — светлым, тёплым, безопасным. Чонгук замирает на пороге, но быстро отгоняет от себя прошлое омеги — сейчас всё иначе. Чонгуку подвластно перестроить не просто комнату, а воспоминания. Он осторожно опускает Тэхёна на ноги, но не отпускает, придерживая за талию. Тэхён стоит, покачиваясь, и Чонгук понимает, что даже просто стоять сейчас для него — огромный труд. — Позволь помочь тебе, — говорит Чонгук тихо, его голос едва слышен, пока руки мягко распутывают кокон из одеяла. — Просто стой, я всё сделаю. Тебе не нужно тратить силы. Тэхён медленно поднимает на него взгляд. В его глазах — тень удивления. Он смотрит на Чонгука долго, словно пытаясь понять мотивы, а потом едва заметно качает головой. На его губах появляется призрак слабой, печальной улыбки. — Мы ещё не на том этапе, Чонгук, — шепчет он, и в этих словах нет отказа, только констатация факта. — Я сам. Чонгук не спорит. Он понимает. Тэхён не отстранился от него, не испугался, он лишь хочет оставить что-то себе, пусть это будет даже мытье своего тела в душе, хоть толика контроля над собственным телом. И альфа безмерно уважает это. — Хорошо. Понял, — кивает он. — Тогда я просто побуду здесь. Могу завязать себе полотенцем глаза, тебе так будет спокойно? — Чонгук, не нужно сидеть рядом со мной, как с маленьким ребенком. Я могу помыться и не умереть в своей же ванной. Тут и пострашнее вещи происходили, чем сейчас, — Тэхён скрещивает руки на груди, но тут же отводит взгляд и начинает хмуриться. Чонгук молчит. Дает ему время осознать, но Тэхёну хватает всего нескольких секунд. — Прости, — он касается плеча и стонет, закрыв глаза и запрокинув голову. — Я просто не привык, что рядом есть кто-то, кто готов настолько позаботиться. — Знаю. Поэтому я остаюсь здесь. Ты прав, у тебя жуткие воспоминания и я хочу их заменить другими. Теми, где будешь вылезать из душа и смотреть, как нелепо я торчу тут в углу с полотенцем на голове, чтобы тебя не смущать. — Кто кого еще смущать будет, — Тэхён слабо дергает губой и даже чуть вскидывает бровь, играя. Чонгук еще не разобрался: это его маска, способ казаться в порядке перед чужими, или он действительно такой игривый всегда. Об этом тоже хочется спросить, но потом. — Не завязывать? — Просто закрой. Мне этого хватит. Чонгук отворачивается, уходит в самый дальний угол комнаты, прислоняется плечом к прохладной стене и плотно закрывает глаза. Он ничего не видит, но он слушает. Слышит тихий шорох падающей на пол одежды. Шум воды, хлестнувшей из душа. Тихое, облегчённое шипение Тэхёна, когда горячие струи касаются его измученного тела. И Чонгук стоит так, неподвижный, как мраморная статуя. Его слух напряжён до предела, а сердце стучит в рёбра тяжёлыми, размеренными ударами. Он — страж у ворот уязвимости Тэхёна, и пока он здесь, больше ни один призрак прошлого не посмеет потревожить. — Твоя очередь, — Тэхён говорит, бесшумно оказавшись за спиной Чонгука и заставив того вздрогнуть. Он медленно открывает глаза и поворачивается: перед ним стоит Тэхён, окутанный большим тёмным полотенцем, завязанным на груди. Оно едва прикрывает всё, что нужно, и Чонгук засматривается — но не от соблазнения. Он видит в этом доверие к себе. Волосы Тэхёна влажные и взъерошенные, кожа — бледная, но чистая. От него пахнет цветочным гелем для душа и теплым паром. Он всё ещё выглядит бесконечно уставшим, под глазами залегли тени, белки покраснели, но в его взгляде больше нет того животного ужаса. Есть только глубокая, звенящая пустота и капля чего-то нового — спокойствия. — Иди, — повторяет Тэхён тише. — Я оставил там зубную щетку тебе. Я пока тут почищу зубы. Чонгук кивает, чувствуя, как напряжение медленно отпускает и его собственные мышцы. Он проходит мимо Тэхёна, не говоря ни слова, скидывает с себя одежду, оставляя её второй неаккуратной кучей на полу, и заходит в ванну, задергивая шторку. Горячие струи воды обрушиваются на него и дают еще глубже дышать. Он закрывает глаза, упираясь руками в прохладную плитку, и позволяет воде смывать с себя не только пот и усталость, но и весь липкий, вязкий ужас этого вечера. Он смывает с себя фантомное ощущение чужой боли, отчаяния, страха. За шумом воды и скрежетом своей щетки по зубам он слышит другие звуки. Тихое жужжание электрической зубной щётки Тэхёна. Звук воды из-под крана и нажатия на дозатор геля для умывания. Он знает, что Тэхён стоит там, у раковины, и не уйдет один. И Чонгук улыбается, не открывая глаз. Он понимает, что это не просто гигиена. Это ответ. Это их безмолвный акт доверия. У них всё важное, почему-то, оказывается абсолютно бесшумным. Тэхён тоже закрыл глаза, он тоже стоит спиной, он тоже делает себя уязвимым. И этот простой бытовой ритуал в тишине общей ванной комнаты кажется Чонгуку более интимным и важным, чем любой поцелуй. Когда он выходит, обмотав полотенце вокруг бёдер, Тэхён уже ждёт его, прислонившись к стене у двери. Он выглядит так, будто уже заснул. Чонгук подходит к нему, сдерживая вновь затапливающую все его существо нежность к этому человеку. — Пойдем в кровать. Позволишь помочь? — Он говорит тихо, мягко коснувшись шеи Тэхёна и поцеловав его в висок. Свое новое любимое место. Тэхён смотрит на него, потом на свои открытые ноги, словно оценивая, смогут ли они донести его до спальни. Он колеблется всего мгновение, а потом едва заметно кивает, делая крошечный шаг навстречу. Чонгук подхватывает его на руки, следя, чтобы те не оказались на голой коже ягодиц. Тэхён ничего не весит. Слишком лёгкий, почти невесомый. Он инстинктивно обвивает его шею руками и утыкается лицом в изгиб плеча, вдыхая собственный запах с кожи — Чонгук, наверное, немного не вяжется с цветочным гелем для душа. Они молчат, пока Чонгук несёт его по коридору, следом за махнувшей в нужном направлении рукой омеги. Спальню оказывается несложно найти: осталась всего одна комната напротив нее, где Чонгук еще не был. Там должна быть студия, в которой Тэхён работал и записывал свою музыку. Но пока Чонгук сворачивает в комнату, не удивляясь подсветке по периметру кровати. Прямо около нее, когда Чонгук заходит в просторную комнату, Тэхён тихо, почти вкрадчиво, произносит: — Приятно, что ты можешь так легко меня носить. Чонгука пробивает на тихий, тёплый смех. Он осторожно опускает Тэхёна на матрас, и тот не отпускает его, продолжая держаться за шею. — А я как знал, — усмехается Чонгук, заглядывая в его уставшие глаза. — Усердно качал спину и руки в зале. Всё ради этого момента. На губах Тэхёна появляется слабая, но искренняя улыбка. Первая за этот бесконечный вечер. И для Чонгука эта улыбка — самая большая награда. Тэхён первым сцеловывает улыбку на губах альфы, мягко и уже без вкуса слез. Тоже коротко, одаривая волной собственного тепла и благодарности, и быстро отстраняется, кивая на стену. — Там гардеробная. Подашь мне комплект пижамы? Голубая, шелковая, увидишь, — а после Тэхён хмыкает и опускает взгляд на оголенный живот альфы и бедра, скрытые полотенцем. — Себе можешь взять, что найдешь. Тут вряд ли остались вещи Хосока, но может подойдут мои оверсайз спортивки. Чонгук кивает и, неохотно высвободившись из рук омеги, направляется к указанной двери. Гардеробная оказывается под стать хозяину — огромная, идеально организованная, где каждая вещь висит на своём месте. Воздух здесь пропитан тонким, дорогим ароматом парфюма Тэхёна. Чонгук быстро находит небесно-голубую шёлковую пижаму, прохладную и мягкую на ощупь, но найти что-то для себя оказывается проблемой. Он перебирает вешалки, чувствуя себя Гулливером в стране лилипутов. Брюки, джинсы, костюмы — всё безупречного кроя, шикарное и явно дорогое, но безнадёжно узкое для его бёдер и плеч. Где-то в самом дальнем углу спустя несколько минут поисков, он находит полку с домашней одеждой и вытаскивает самые большие на вид спортивные штаны из мягкого трикотажа. Когда он возвращается, Тэхён всё так же сидит на кровати, но уже без полотенца, прикрываясь одеялом. Чонгук протягивает ему шёлковую пижаму, стараясь не смотреть на обнажённые плечи и ключицы. — Я сейчас… — Говорит Тэхён, и в его голосе проскальзывает тень прежней неловкости. — Я пока повешу полотенца в ванной, — Чонгук с кивком отвечает и подбирает с пола полотенце омеги. Он переодевается в ванной, с трудом находит выключатели подсветки и гасит ее, прежде чем уйти. Не в комнату: Чонгук заходит на кухонный остров из гостинной, легко находит там кружки, — у Тэхёна расположение посуды точно такое же, как в его другой квартире, — и набирает для омеги воды на ночь. Когда он возвращается, видит, что Тэхён уже лежит в кровати. Омега тоже выключил всю подсветку в комнате, оставив гореть лишь маленький, тёплый ночник у изголовья. Его мягкий свет создаёт уютную, интимную полутьму, в которой Тэхён свернулся калачиком и, кажется, заснул. Чонгук на цыпочках подходит к тумбочке с его стороны и опускает туда кружку, не разбудив омегу. Но когда Чонгук ложится на свою половину кровати, Тэхён, не открывая глаз, шепчет: — Спасибо, что остался. И этот простой шёпот в тишине комнаты стоит для Чонгука тысячи слов. — Я люблю тебя, — Чонгук признается шепотом и целует Тэхёна в пижаму на плече, укладываясь вплотную к его спине и повторяя позу. Тэхён не отвечает. Он лишь медленно переворачивается, скользя шёлком пижамы по простыням, и оказывается лицом к Чонгуку. В полутьме его глаза поблёскивают усталостью и чем-то ещё, что Чонгуку уже не разобрать. Он тоже устал за этот бесконечный день и вечер и едва ли может уже моргать. Тэхён мягко, не торопясь, толкает Чонгука в плечо, прося о чем-то, что уставший мозг понимает далеко не сразу. Когда доходит, альфа без слов ложится на спину, принимая приглашение, и тогда Тэхён устраивается поверх, опускаясь на его грудь, словно здесь он прячется от своих кошмаров. Его голова находит себе место в изгибе между шеей и плечом, а ладонь ложится на рёбра, прямо над сердцем. Чонгук задерживает дыхание. Он чувствует тепло чужого тела сквозь тонкую ткань, чувствует, как грудины касается лёгкое, сбившееся дыхание омеги. Тэхён тоже взволнован через свою усталость, но не торопится ответить. Да Чонгук и не ждет. Он не нуждается в чужом признании и знает, что им сейчас хватит лишь его, уже озвученного. Тэхён не говорит “я тоже”. Но он поворачивает голову, чуть приподнимается и касается губами ключицы альфы. Один раз. Осторожно. Тепло. Это не в ответ на слова. Это его собственное, безмолвное обещание. А потом рука Тэхёна тянется к ночнику, и комната тонет в абсолютной темноте. Это ощущается, как долгожданный отдых — наконец этот день останется позади. Но они оба уже не станут прежними. Чонгук лежит молча, одной рукой обнимая Тэхёна за плечи, а другой медленно, успокаивающе поглаживая по спине. В этой тьме, под тёплым одеялом, с сердцем, что всё ещё стучит тяжело и гулко, он понимает одну простую вещь. Он добились того, чего хотели друг от друга. Их “вместе” только что началось. Чонгук засыпает через долгие минуты после Тэхёна, когда тот изредка начинает вздрагивать во сне и спокойно обвивает ногой бедра альфы. Тому не спалось даже не из-за мыслей — на них уже не хватало сил, — а из-за пережитой бури эмоции. Ему нужно было время выдохнуть, посмотреть в темноту и послушать чужое мерное дыхание, чтобы успокоить гул внутри хотя бы чуть-чуть. Хотя бы до следующего дня, когда придется осознать всё сказанное.