Идеальный альфа

Чонгук просыпается будто с похмельем: голова ноет, взгляд размытый, тело ватное, есть не хочется. Кажется, от эмоциональных моментов бывает похмелье. Он мгновенно, словно и не ложился спать, вспоминает весь вчерашний день. И думает далеко не о концерте, нервах и делах перед ним. Его пережимает изнутри от воспоминаний, как Тэхён плакал и задыхался, показав всю свою боль. А тот спит. Чонгук аккуратно, чтобы не разбудить, поворачивает голову в сторону второй половинки и тихо замирает. Тэхёном в этот момент невозможно не любоваться: он трогательно обвился вокруг руки альфы и уткнулся носом в самое плечо. Сложился так компактно, что устроил ладонь Чонгука на внутренней части своего бедра — Чонгук уверен, что сам даже во сне в такое бы место не посмел положить руку. В этот момент Тэхён выглядит тем, кого вчера Чонугку хотелось утешить. Крохотным и беззащитным перед всем, что с ним случилось. Кажется, теперь он всегда будет таким в глазах альфы, Чонгук просто не сможет развидеть этот образ. Может потому, что у него слабости на всё маленькое и требующее защиты. Словно мило уснувшего кота, Чонгук его даже фотографирует. Долго тянется за телефоном, чтобы все-таки подцепить его за край и притянуть к себе, не разбудив, тихо выбирает ракурс, в котором будет понятно происходящее и вся милость Тэхёна. Чонгук вчера сказал ему, что любит. Стоило сказать, что он его обожает. Поэтому он рассматривает несколько снимков, выбирает самый милый и ставит его на обои. Но только на рабочий стол, чтобы если вдруг кто-то коснется его телефона, на заставке увидел лесной пейзаж, а такой Тэхён будет только в доступе самого Чонгука. И Юнги. Тот еще не писал. Чонгук на прощанье целует Тэхёна в пушистую с ночи макушку и отвлекается от него на другой мир: пишет Юнги, что у них был тяжелый разговор, но всё в порядке, и решает заняться любимым — заботой. Поэтому ближайшее время альфа тратит на сбор продуктов в корзину, но не может их заказать без адреса. Отложив телефон, возвращается вниманием обратно к Тэхёну. Ночь снова лезет в голову, и в этот раз Чонгук дает себе вспомнить все его слова, пропустить их через себя. Внутренности скручивает от того, какой ужас прожит омегой, но Чонгук старательно напоминает себе: для Тэхёна это все уже прошлое. Он прожил это, отпустил, насколько мог, спит вобнимку со своим истинным. У него всё относительно в порядке в этот момент, но сердце этого не слышит. Перед Чонгуком будто тот Тэхён. Очнувшийся посреди процедуры, разбитый потерей смысла жизни и страшным диагнозом. И он всеми силами старается это спрятать, когда Тэхён приподнимает голову и осматривается. Омега почти тут же ложится обратно, елозит щекой по плечу альфы и потом замирает, видимо, поняв, что спит не на подушке. Его взгляд спросони кажется темным, а не светло-голубым, как обычно. Напоминает грозовое небо. Чонгук улыбается, рассматривая его радужки, пока Тэхён туго запускает процессы в мозгу. — Привет, — он хрипит со сна, но Тэхён на это лишь расплывается в глупой улыбке. Кажется, ему нравится голос Чонгука. — Продиктуешь адрес этой квартиры? Хочу заказать продукты. Тэхён забавно хмурится, то ли осознавая вопрос, то ли пытаясь вспомнить собственный адрес. Но Чонгук в любом случае под его диктовку оформляет заказ и прикладывает немного силы, чтобы уложить Тэхёна обратно на свое плечо и дать ему нормально начать этот день. — А сколько времени? — Три часа. — Какой ужас, — омега нервно усмехается, — у меня будет мигрень. — Я сварю тебе крепкий кофе, — Чонгук тихо обещает и, пользуясь тем, что Тэхён отпустил его, чтобы потянуться, переворачивается на бок и загребает омегу в настоящие, крепкие объятия. Тэхён на это лишь тихо смеется и расслабляется. Чонгук позволяет себе полежать с ним, пока не затекают собственные руки, и, оставив поцелуй в челке, выбирается из теплой постели. — Если полежишь еще полчаса, могу принести завтрак в постель, — предлагает тихо, смотря, как Тэхён уютно притягивает к себе одеяло и обнимает его вместо альфы, закинув одну ногу поверх. — Обед, ты хотел сказать, — Тэхён морщит лицо, словно этот факт ужасен, но после легко улыбается и качает головой. — Не стоит. Быстро привыкну к такому. — Почему бы не привыкать к приятным вещам? — Переедешь ради этого ко мне? — Как пойдет, — Чонгук ухмыляется и ретируется из комнаты, лишь из коридора слыша громкий голос омеги. — Ну-ка стой, мы не договорили! Чонгук, естественно, в ванной запирается на замок. Сам с себя смеется, не утруждается тем, чтобы прислушаться, пошел ли Тэхён следом — Чонгук почти уверен, что тот остался в кровати, — но вся игривость улетучивается, стоит обернуться и увидеть комнату. Ту самую, в которой случилось много нехороших вещей. Повод для переезда уже и не кажется таким радужным, как и все утро. Это нормально, Чонгук прекрасно это понимает, пока чистит зубы и умывается. Нормально, что жизнь Тэхёна это огромная черная полоса с совсем крошечными проблесками белых пятен, как это утро. Такое случается, но хочется выть от того, что это случилось с его, Чонгука, близким. Его истинным омегой. Он правда старается не слишком погрязнуть в темноте. Думает о мелочах, которыми может поднять настроение или сделать завтрак чуточку вкуснее, но каждый раз возвращается мыслями к самой главной — Тэхён обессилен, ему нужна опора. Не думать обо всем это плохо получается. Чонгук отчаивается, совсем не замечает хождения Тэхёна по квартире, и идет сам к нему в комнату. Хотел бы узнать, какой кофе тот любит, но вопрос остается неозвученным: Чонгук зависает на пороге, увидев Тэхёна, смотрящего в панорамное, угловое окно. Оно заменяет почти половину стен в комнате, создает угол словно вообще без них, полный воздуха, свободы и голубизны Тэхён смотрит на огромный простор голубой воды, плавно перетекающей в такое же голубое небо. — Мы не в Сеуле, — Чонгук выдыхает тихо и хмурится, пытается вспомнить, как они могли вчера уехать настолько далеко и как он мог упустить, что они на самом берегу. — Мы даже не на Корейском полуострове, — Тэхён улыбается ему, кинув взгляд через плечо. — Иди сюда, посмотри. Чонгук идет: его тянет до боли знакомый вид океана, напоминающий о доме и семье. Он даже не замечает, как обнимает рукой Тэхёна, пока тот не опирается на его грудь, тоже не сводя взгляда с воды. — Ты купил квартиру на острове, — у Чонгука сложное утро, ему не стыдно за констанцию очевидных фактов. — Сколько ты за нее заплатил? — Я не мог в одиночку поднять всю наличку, что мне пришлось отвалить за эту квартиру. Но она того стоит, скажи же? — Судя по тому, как ты в нее влюблен — стоит до последней воны. А ему вот даже не представить, сколько денег Тэхён мог заплатить. Никак не представить, сколько это — такое количество, что его не может поднять один человек. — Тебе не нравится море? — Мне нравится звать его океаном. “Море” плохо описывает вот это всё, — Чонгук указывает рукой на бесконечность воды, пока Тэхён отклоняется и смотрит на него с нахмуренными бровями. Будто бы ждал совсем другой реакции. — Я из Пусана. Меня не удивить огромной водой, но… Она пахнет домом, честно говоря. — Меня всегда к ней тянуло. Может поэтому мой истинный из Пусана? — Надо кровать поставить прямо сюда. И сделать умные шторы, чтобы просыпаться и первым, что ты увидишь, будет океан. — Это Желтое море, — Тэхён лениво его поправляет, но Чонгук не слышит в этом и доли укора. — Я хотел спросить, какой кофе ты любишь. Но не уверен, что могу отойти отсюда, чтобы его приготовить. — На кухне такой же вид, окна на одну сторону выходят. А кофе… Там должны быть какие-то зерна. Если сможешь разобраться с машиной, будет здорово, если нет, я сам сделаю. — Никаких сам. Приходи через пятнадцать минут, у нас будет завтрак с видом на море, — Чонгук морщится под смех Тэхёна, но всё же оставляет его снова одного. На кухне и правда такой же вид, если расшторить окна. Именно у него Чонгук ловит себя на мысли, что понимает, почему Тэхёну так сильно нужен кто-то рядом: стоит кому-то быть поблизости, шутить, просто говорить — тени отступают. Они поднимают голову, лишь оставшись один на один с человеком. Темнота тихим шепотом говорит о плохом будущем, прогоняет из головы всю легкость и спокойствие. Чонгук только что слушал смех Тэхёна и был счастлив, но всего через минуту он с ужасом думает, что это всё может оборваться и никогда больше не повториться. Тэхён отчаянно просит быть рядом с ним, чтобы заглушить пугающий шепот смерти. Чонгук, кажется, теперь тоже не сможет быть один. Ему дышится легче, когда Тэхён садится на стул у обеденного стола. С кофе машиной сразу находится контакт, заказанные им зерна проникают запахом в каждый уголок квартиры, сливки радуют. Чонгуку немного не по себе делать завтрак из тостов с рыбой и зеленью, но шикарным кофе, хотя он стоит удивления в лице Тэхёна, когда Чонгук всё это подает на стол. — Это латте? — Тэхён поглядывает на кружку, над которой возился Чонгук, а тот лишь улыбается. — Попробуй. Тэхён тоже улыбается неловко, пробует и замирает, мгновенно погружаясь в себя. Чонгук знает, что вряд ли он где-то пил такой кофе, если только не бывал в Австрии. Хотя, зная Тэхёна, альфа бы не удивился истории в духе “Я был на вечеринке в Берлине вечером, а утром проснулся в Вене и пил такой же кофе”. — Это не латте, — но, видимо, такой истории в запасе у Тэхёна нет. — Что-то знакомое, но я не понимаю. — Айншпеннер, — подсказывает с видом эксперта, пока Тэхён не начинает посмеиваться. — Господи, я не смогу это проговорить с первого раза, — он улыбается, широко так, что от глаз уходят лучики морщинок, а губы складываются в забавный прямоугольник. Чонгук вчера узнал о том, что наживую убивает Тэхёна, чтобы сегодня увидеть самую яркую из всех его улыбок. Кажется, Хосок действительно был прав в своей теории об истинности — только она сможет спасти Тэхёна. — Можно просто “кофе со сливками”. Я не обижусь, — Чонгук отпивает собственный такой же кофе и искоса обводит Тэхёна взглядом, что не остается без внимания. Тэхён щурится и вскидывает бровь, молча спрашивая. — Как ты себя чувствуешь? А Чонгук спрашивает наконец то, что тяготит его с самой ночи. Тэхёна, правда, тяготит сам Чонгук, судя по его тяжелому вздоху. Кружка в его ладонях опускается на стол со стуком, явно обозначающим, что Чонгуку вот-вот прилетит. — Давай сразу проясним, — Тэхён даже отодвигает её, словно боится пролить, его голос отдает глухим рычанием. — Мне не нужно какое-то особое отношение, Чонгук. И молчит, словно этими словами он ставит точку. Чонгук свою кружку тоже отодвигает, потому что он собирается из его точки сделать запятую. — Почему ты не заслуживаешь особого отношения? Этот вопрос, заданный спокойно и прямо, заставляет Тэхёна вскинуть на него взгляд. В его глазах полыхает раздражение, смешанное с чем-то похожим на усталость. Они снова напоминают Чонгуку грозовое небо: буря словно собиралась с самого утра и ждала часа, чтобы пролиться. — Потому что я не изменился. Тот человек, которого ты знал вчера, неделю, месяц назад — я уже был таким. С этой же болезнью, с этими же рисками. Ничего нового не произошло, Чонгук. Кроме того, что ты теперь знаешь. — Но именно это всё и меняет, — возражает Чонгук, откидываясь на спину стула и скрещивая руки на груди. — А разве должно? Ты влюбился в меня уже больного, уже разбитого жизнью. Почему твое знание о моем прошлом должно менять твои чувства ко мне? — Нет, Тэхён, ты не тот же, — Чонгук сглатывает и изо все сил старается придать голосу мягкости, но раздражения в глазах Тэхёна меньше не становится. Ему никак не услышать того, что альфа пытается сказать. — С самого нашего знакомства ты был под маской. Ты делал вид, что ты в порядке, что живешь свою полную жизнь. Ты же сам мне сколько про эти маски твердил. И я прекрасно понимал, что не вижу тебя настоящего. Я хотел узнать тебя, полюбил в процессе, да, но вот он — ты настоящий. Это нормально, что тебе тяжело жить. Я хочу стать частью твоей реальности, понимаешь? — Нет, не нормально! — голос Тэхёна срывается, и он вскакивает со стула так резко, что тот с неприятным скрежетом отъезжает назад. — Нормально было, когда ты приносил мне еду, потому что хотел провести со мной время! А теперь ты будешь делать это, потому что боишься, что я упаду в обморок! Это не забота, Чонгук. Это чертова жалость! Чонгук смотрит на него, и его собственное сердце колотится так сильно, что отдает в горло, мешая дышать. И дело не в ссоре. Дело в том, что он видит, как напрягается каждая мышца в теле Тэхёна, как темнеют его глаза от адреналина. Он боится не за их отношения в эту секунду. Он боится за его тело. Этот страх — новый, липкий, всепоглощающий — заставляет его собственные руки сжиматься в кулаки. — Это не жалость, — Чонгук тоже поднимается, его собственный голос набирает уверенную силу, распространяясь по квартире. — Послушай, пожалуйста. — Жалость! — отчаянно выпаливает Тэхён, не слушает, отшагивает к дивану и вплескивает руками. — Ты смотришь на меня так, будто я сейчас рассыплюсь! А я не рассыпался до тебя, и не собираюсь рассыпаться сейчас. Ты влюбился в человека, а не в историю болезни. Так, пожалуйста, продолжай видеть во мне человека! — Так я и вижу! — Чонгук делает шаг за ним, сокращая расстояние. Он теряет выдержку, не понимает, куда идет их ссора и как ему с ней справиться. — Я вижу человека, который вчера задыхался у меня на руках. Что мне делать с этим знанием, Тэхён? Выбросить его? Забыть? Он указывает на то самое место на полу, где они сидели. На окно, у которого потом стояли и пытались дышать. Эти места теперь не просто часть интерьера. Они — новые шрамы этой квартиры. Тэхён на это лишь тяжело дышит, его ноздри раздуваются, вбирая воздух, который внезапно стал слишком густым. — Я справляюсь! — цедит через зубы и делает шаг назад, когда Чонгук свой один вперед. — Нет! — слова срываются с губ Чонгука раньше, чем он успевает их обдумать. — Ты не справляешься, Тэхён. Ты просто делаешь вид! Живешь под своими масками, думаешь, что есть время. Тот, кто справляется, не отказывается от операции, рискуя умереть! Взгляд Тэхёна темнеет, а Чонгука мгновенно затапливает раскаяние. Это был удар ниже пояса, и они оба это понимают. Омега отступает на шаг и бледнеет, словно его ударили. — Не смей, — шипит он. — Ты ничего не знаешь. — Я ничего не прожил рядом. Но я всё теперь знаю, Тэхён, — Чонгук снова шагает к нему, не давая увеличить между ними расстояние. Горечь от собственных слов першит у него в горле. — Это правда, и мне жаль, что мы обсуждаем это именно так. Ты не справляешься, а я не знаю, что мне делать. Объясни, как мне себя вести, если ты знаешь. Потому что я, в отличие от тебя, не прожил с этим годы. Для меня ты заболел вчера, понимаешь? Человек, которого я люблю, вчера чуть не умер у меня на глазах, а сегодня утром он злится, что я о нём беспокоюсь! Что мне делать с этим, Тэхён, раз моя жалость тебе не сдалась? Ещё шаг и расстояния между ними больше не остается. Они стоят всего в паре сантиметров друг от друга, дышат так, словно только закончили танец в зале, а между ними искрит. Почти как и тогда, когда тянуло коснуться впервые губ, но сейчас это напряжение не будоражит. Оно заставляет их трещать по швам. Ссора зашла в тупик, превратившись в стену из боли и непонимания. И Чонгук делает то единственное, что ему остаётся. Он делает последний шаг и сгребает Тэхёна в объятия, зажимая его так крепко, чтобы тот не мог вырваться, чтобы почувствовал всю его силу, отчаяние и желание спасти. — Чего мы пытаемся этим добиться? — шепчет он, утыкаясь губами ему в висок. — Просто кричим друг на друга, делаем больно. Зачем? Тэхён замирает в его руках, его тело натянуто и напряжено. Оно не поддается теплу альфы, Тэхён не обнимает в ответ, но и не отталкивает. Уже хоть чуточку легче. — Я не хочу, чтобы ты меня жалел, — хрипит он, его голос ломается. Тэхён признает постыдное для себя, Чонгук ощущает это. — Я не инвалид. Пока что. И жалость мне не нужна. И всеми силами он хочет убедить Тэхёна в обратном. Для этого он отстраняется, смотрит в глаза, опустошенные и покрасневшие от прошедшей бури, но все еще темные. Скучает по своему голубому небу, когда говорит: — Я без понятия, что такое жалость, Тэхён. Может быть ты прав, и я тебя жалею. Но знаешь, почему я это делаю? Потому что я люблю тебя. А когда любишь, тебе больно от чужой боли. Тебе страшно, когда твоему человеку страшно. И ты хочешь помочь. Я хочу позаботиться о тебе, не потому что ты немощный инвалид, которого надо сдать под опеку, а потому что я знаю, что тебе тяжело. Я хочу облегчить твою ношу, хочу дать тебе расслабиться, забыться, заиграться, как ты это делаешь со мной. Хочу чтобы ты улыбался, как сегодня утром, а не думал обо всем этом. Такая жалость унижает тебя? Она ведь просто означает, что ты больше не один. Он видит, как в глазах Тэхёна что-то меняется, как рушится последняя стена его защитного гнева, а вместе с ней наливаются сосуды. Тэхён словно вот-вот готов заплакать, а Чонгуку этого совсем не хочется. Ему, как не странно, хочется лишь заботиться. Закутать в одеяло, поить всеми видами кофе из каждой страны мира, где его готовят, показывать все мультфильмы, что уже сняты и вышли в прокат. Ему хочется видеть улыбку, а не слезы. Поэтому он отпускает Тэхёна и выуживает из кармана своих штанов телефон, быстро снимает с него блокировку и показывает свои новые обои, на которых Тэхён спит, обвившись вокруг его руки. — Да, я не могу забыть то, что узнал вчера, — продолжает Чонгук тише, его голос полон нежности. — Но это не значит, что я перестал видеть тебя. Наоборот. Я впервые увидел тебя по-настоящему. Без масок. И я люблю тебя этого, Тэхён. И того, кто может язвить и сводить меня с ума. И того, кто боится и плачет. Так что научи меня. Научи меня, как быть рядом и не заставлять тебя чувствовать себя неполноценным. Но не проси меня перестать тебя жалеть. Потому что это единственное, что я сейчас могу. И потому что я люблю тебя. — Ты действительно поставил мою фотографию на обои, — его попытка работает и Тэхён усмехается, хоть на толику становится веселее. — Ты был очень милый, я ничего не мог поделать. Тэхён кивает и нажимает на кнопку сбоку, блокируя телефон. Экран гаснет, но тепло от этого маленького жеста остаётся. Он пристраивается обратно на плечо Чонгука, но из их объятий уходит отчаяние, остается лишь тихое, хрупкое тепло. Чонгук чувствует, как тело омеги наконец-то расслабляется, теряя свою воинственную жёсткость, и становится просто телом — уставшим, нуждающимся в опоре. — Ты прав, на самом деле. Ничего я не контролирую, а просто делаю вид. У меня больше нет сил, Чонгук, я устал и сдался. Я не могу ничего кроме того, чтобы пытаться делать вид, что всё в порядке. А ты… Ты пытаешься взять ответственность на себя. Чонгук слушает его, ждет, что Тэхён продолжит, но тот лишь тихо дышит на его плечо. Не сразу, но альфа догадывается — Тэхён снова смотрит на море, напитывается его спокойствием, наверное. — Ты сам сказал, что нуждаешься во мне, — Чонгук возвращает ему слова с осторожностью, прислушивается к тому, не начнется ли новая волна конфликта между ними. Не хочет этого абсолютно. — И сказал, что у тебя нет сил бороться. Я просто сложил один и один. Должно было получиться что-то другое? — Всё правильно, должно было получиться два. Просто я не готов, видимо, признать этого, — Тэхён, кажется, снова морщится. — Я вспылил сейчас. Прости меня за это. Твое беспокойство… Оно не нужно, но оно уместно. Я понимаю, как тебя ошарашила моя история, и пытаюсь понять, как ты теперь воспринимаешь меня. Поэтому постараюсь быть терпимее к твоей жалости. — А ты попробуй называть это не жалостью, а любовью, — мягко предлагает Чонгук. — Попробуй думать об этом со стороны, что каждым действием и вопросом я повторяю, что люблю тебя, ты мне важен и ты не один больше. Тэхён кивает, как может, а после выпрямляется и заглядывает в глаза. В них наконец выходит солнце. — Я скажу это один раз, а потом буду делать вид, что этих слов не было, — он даже усмехается и Чонгука вынуждает это делать. И в каком месте Тэхён сдался? — Помоги мне с болезнью. С выбором лечения, последствиями. Он делает паузу, его взгляд скользит к окну, к бескрайнему морю, словно он ищет там силы. Его рука находит руку Чонгука и крепко сжимает её. — Помоги выбрать, пусть твое слово будет финальным, помоги пройти через эти года. Пообещай мне, что ты будешь рядом, когда всё пойдет не так, а оно точно пойдет. Если у меня начнется депрессия из-за операции. Если на гормонах я буду невыносим и мы будем постоянно ругаться, потому что я захочу всё отменить. Если у меня будет очередной приступ и меня придется положить в больницу, иначе я умру от кровотечения, а я буду изо всех сил отказываться. Тэхён замолкает, и в этой тишине Чонгук слышит оглушительный стук собственного сердца. Он смотрит на их сплетённые руки. Тэхён не просит его о помощи. Он вручает ему самое ценное, что у него есть, то, что он только что защищал изо всех сил — свою уязвимость. Своё право на выбор. Внутри всё затихает. Пропадает страх, уходит растерянность. Остаётся лишь одна спокойная решимость. — Если ты готов отдать твою жизнь в обмен на мою, тогда я полностью положусь на тебя. Ты вчера уже пообещал остаться рядом, но, Чонгук, — Тэхён облизывает губы и не смотрит в глаза, словно ему тяжело признавать и просить о таком. — Я прошу тебя оставить почти всю твою жизнь, чтобы попробовать дать шанс моей, понимаешь? Это ужасно, я бы никогда не хотел вынуждать тебя, мне не по себе думать об этом… Но такие обстоятельства. Чонгук поднимает их сцепленные руки и подносит к своим губам. Он целует костяшки пальцев Тэхёна — один раз, твёрдо, без тени сомнения. — У меня нет жизни, будем честны, — и говорит он с той же силой и уверенностью. — Нет цели, нет дела, которое я бы любил. У меня даже нет амбиций чего-то достичь и работы. Я полный ноль, Тэхён. Мне удивительно то, что ты находишь что-то во мне, чтобы относиться ко мне, как к альфе. — Идеальному альфе, — Тэхён его перебивает и наконец заглядывает в глаза. Его свободная рука мягко ложится на щеку Чонгука, он приподнимается и замирает в сантиметре от губ, чтобы шепнуть: — Не говори такое о себе. Ты идеален. И едва ощутимо поцеловать. Чонгук слабо, неверяще улыбается, когда договаривает. — Кажется, мне самое место рядом с тобой на этом пути. Это самое правильное и важное, что я могу сделать со своей жизнью сейчас. Ты просишь меня отказаться от жизни ради тебя, но дело в том, что этой жизни у меня и нет. Мне даже отказываться не от чего. Я с тобой, Тэхён. До конца и никуда не денусь. Обещаю. Тэхён смотрит на него так, что его глаза переливаются голубыми оттенками, словно драгоценные камни на солнце. Он не улыбается, но весь его вид источает такое тепло, что Чонгук полностью успокаивается и согревается. — Кофе скоро будет невозможно пить, — Чонгук подсказывает ему и улыбается в ответ, когда Тэхён тихо усмехается. — Давай позавтракаем и обсудим всё остальное за едой. Обещаю, больше не буду вынуждать тебя ругаться со мной. — У меня есть огромная вероятность гормональной терапии, так что такие обещания давай только в рамках одного дня, — Тэхён сам тянет его к стульям, всё того же голубого оттенка. Только сейчас до Чонгука доходит, что этого цвета в квартире омеги достаточно много: вид из окна, пара подушек на диване, плед там же, стулья на кухне, полосы на шторах. Вся эта квартира не просто отражает Тэхёна, она словно является его частью. — Может быть переедем сюда? — Он предлагает, даже не задумавшись над словами. В его голове они уже вместе насовсем, а Тэхён на это выглядит скорее растроганным, чем спокойным. — Я не знаю, — омега теряется, делает пару глотков остывающего кофе, — отсюда до работы очень далеко… — А ты не хочешь уволиться? В плане… Ты так много вкладываешь в работу сил, стоит ли оно того? У тебя, наверняка, денег хватит на безбедную жизнь. — Я купил в Сеуле шесть квартир. Так что мне хватит даже не денег, а пассивного дохода, — Тэхён горделиво вскидывает подбородок, вынуждает Чонгука разулыбаться от такого поведения и бороться с желанием снова достать камеру и запечатлеть его такого. Впрочем, а бороться причин и нет. Чонгук успевает поймать в кадре гордость Тэхёна за себя, а после и удивление от того, что альфа его фотографирует. — Сделаю альбом нам годовщину наших отношений. Каждый год буду делать по альбому, — обещает тихо, пока рассматривает получившиеся кадры. На них усталый Тэхён, со всё ещё растрепанными волосами, в своей голубой пижаме на фоне бежевой квартиры с голубыми акцентами. Не нужно знать, что за окном море, чтобы почувствовать его свежесть и жизнь от этих фото. Чонгук всерьез задумывается над новыми вариантами обоев на телефоне. — Я пока не хочу лишаться работы. Мне нравится хоть как-то касаться музыки, да и она отвлекает от проблем. Поэтому нет, пока я не готов увольняться. Но здесь и правда хорошо, — Тэхён улыбается с ноткой грусти и оглядывается вокруг себя. — Я совсем забыл за всем плохим, сколько хорошего происходило в этих стенах и как тут красиво. — Давай жить тут на выходных? — А давай. Чонгук довольно кивает и принимается за тост, уже едва хрустящий. Они жуют, заполняя кухню и гостинную звуками жизни, пока оба наверняка думают о чем-то не совсем радостном. Пусть и исчерпан, но конфликт оставляет после себя серость, которая изъедает Чонгука. Ему даже жаль возвращать Тэхёна снова в это. — Обещаю, мы обсудим одну вещь и ближайшие дни никаких больше разговоров об этом, только отдых. Я хочу узнать подробнее о твоем заболевании. Ты говорил, что Хосок возил тебя в Японию к врачу, который предложил экспериментальное лечение. — У меня есть эти документы, да, — Тэхёну явно не комфортно говорить об этом, но он больше не ощетинивается. Чонгук благодарно накрывает его холодную от нервов ладонь своей и кивает. — Но лучше поговорить с Хосоком об этом. Он задавал много вопросов в кабинете, я и половины не вспомню. А в брошюрах вряд ли это всё будет написано. — Тогда сможешь назначить встречу с Хосоком? Когда ты отдохнешь после этого всего и концерта. — Приглашу его сюда, хорошо, — Тэхён совсем не выглядит радостным и легким, как минутами раньше. — Но позже. Я хочу отдохнуть, а не снова нервничать за свою жизнь. Ему не нравится это. Может не нравится, что Чонгук будет говорить с Хосоком и выспрашивать какие-то подробности, а может, он действительно устал думать о всем происходящем. Поэтому Чонгук выполняет последнее из данных обещаний — как выполнит и все остальные, — он устраивает им покой. Заслуженный и концертом, и раскрытой правдой, и новыми обещаниями. — Конечно, позже, — соглашается он, и его голос звучит так мягко, словно пытается возместить возможно звучавшую до этого грубость. Он мягко сжимает ладонь Тэхёна в своей, чувствуя, как постепенно уходит напряжение из его пальцев, и они начинают теплеть. — Прямо сейчас все разговоры отменяются. Он поднимается со стула и, не отпуская руки омеги, тянет его за собой, уводя от стола, от остатков завтрака, от всех тяжёлых тем, которые до сих пор витают в воздухе. Тэхён подчиняется безропотно, дает увести себя к дивану, где Чонгук усаживает его в самый угол, а сам опускается на пол у его ног, кладя голову ему на колени, в позу, полную безмолвного доверия и уязвимости. — Давай просто посмотрим мультики и я сделаю тебе какао, — предлагает он, заглядывая снизу вверх в уставшие глаза Тэхёна, и в этом простом предложении — целая программа по восстановлению души. На губах омеги появляется слабая, но тёплая улыбка. Он запускает пальцы в волосы Чонгука, медленно, успокаивающе перебирая пряди, и в этом простом жесте больше заботы, чем во всех словах, что были сказаны за утро. — Знаешь, в жизни с тобой есть огромные плюсы, — говорит он тихо, и в его голосе проскальзывает тень прежней игривости, от которой у Чонгука теплеет в груди. У них всё в порядке. — Если ты всегда будешь так нежничать, чтобы меня поддержать, и готовить такой кофе… Чонгук улыбается, прикрывая глаза от удовольствия. Рука Тэхёна соскальзывает с его волос ниже, на плечо, потом на бицепс. Его пальцы ощупывают твёрдые мышцы, и усмешка в голосе становится шире. — И вот ещё пара плюсов, — добавляет он, с лёгким нажимом сжимая мышцы на руке альфы. А потом его взгляд скользит к панорамному окну, и он задумчиво произносит: — Знаешь, давай чуть-чуть отложим мультики. Передвинешь кровать, как ты предложил? Чтобы мы смотрели на океан, когда будем лежать. Чонгук открывает глаза и сталкивается с оживающим в Тэхёне морем. У того синева снова приобретает глубину, в ней появляется азарт, а воздух вокруг свежеет. Дышать становится легче. У них есть будущее. Совместное, в кровати, которую Чонгук передвинет ближе к океану. — Прямо сейчас? — Ответ и не нужен, Чонгук уже встает, чтобы по первому зову исполнить любую прихоть. А Тэхён порхает рядом. Шутит о том, что с ним Чонгук пропускает тренировке в зале, вот он и старается во благо мужского тела. Этого оказывается достаточно, чтобы светло улыбаться и временами посмеиваться весь следующий час, пока они вместе снимают с кровати одеяла и подушки, Чонгук отгоняет Тэхёна от физической работы в угол, а тот впервые искренне смеется за последние дни и руководит процессом, поправляя альфу всего на миллиметры. Его смех, как любимая музыка, согревает душу изнутри, Чонгук не может перестать улыбаться в ответ и всё же дает помочь застелить постель, когда та оказывается в углу между панорамных окон. Естественно, вся красота расправленного покрывала теряется, когда они одновременно падают спиной на кровать. Матрас легко пружинит, они подпрыгивают с пару раз, а скулы начинает сводить от не сходящей с губ улыбки. Тэхён первым переворачивается и на коленках отползает к окну, хлопая по месту рядом с собой, чтобы Чонгук туда лег. Они лежат бок о бок, глядя на бесконечную голубизну за окном: океан видно и прямо перед ними, в самых ногах, и сбоку, если лечь лицом ко другой стене. Тэхён ворочается, ищет лучший ракурс, не может определиться, куда ему смотреть, пока Чонгук не подхватывает его в руки и не укладывает себе на грудь. Солнце уже высоко, светит прямо им в лицо, заливая комнату тёплым, золотистым светом. Чонгуку очень хочется верить, что Тэхён тоже чувствует, как тени прошлого отступают от этого света. — Вот теперь, — выдыхает Тэхён, и в его голосе слышится умиротворение, — идеально. Чонгук поворачивает голову и смотрит на его профиль, освещённый солнцем. И понимает, что Тэхён прав. Всё идеально. Не потому, что за окном океан или кровать стоит на новом месте. А потому, что они здесь. Вместе. Создают свой собственный мир, в котором есть место и боли, и смеху.