Идеальный альфа

Чонгук отталкивает дверь от себя, когда слышит шаги Юнги по коридору. Тот замирает в метре от альфы, мгновенно собирается и напрягается — Юнги напрягает такое внимание, а, возможно, он начинает понимать причины приглашения на ужин. Юнги пялится на Чонгука, сканирует взглядом лицо так, что альфе становится не по себе. — Заходи, не мерзни, — пытается отвлечь Юнги, но тот всё с таким же взглядом заходит и впадает в прострацию, просто стоя напротив в полуметре. — Какого черта ты выглядишь, как Тэхён… Это заразно, передается со слюной? — Он даже дерзит неуверенно, тихо, всё сильнее сжимаясь в плечах лишь от одного вида Чонгука. Чувствует. За годы, что Юнги боится людей, он на подсознательном уровне научился оценивать каждое микро-действие или взгляд, видеть самый корень человека. Возможно, Чонгуку всё же хотелось бы знать, что именно с Юнги сделал какой-то альфа в его прошлом. — Что изменилось? — Чонгук спрашивает, пока не пытаясь наладить контакт. Лишь склоняет голову в бок и анализирует в ответ: у Юнги не стали острее скулы, значит правда ел всё, что скидывал в фотографиях. — Взгляд. Серьезно, ты больше не смотришь как мой сосед-идиот-годзилла, — Юнги нервничает, усмехается как-то несуразно и снова замирает испуганным изваянием, словно действительно ждет от Чонгука плохой реакции на свои слова. Словно не он знает Чонгука, как облупленного. Именно это, кажется, пугает его больше всего: что привычный, понятный мир Чонгука, в котором Юнги был таким же привычным элементом, внезапно изменился, и теперь ему приходится ориентироваться в новой, незнакомой реальности. — Есть причина, поэтому мы тебя позвали на ужин, — но Чонгук не хочет так. Он слабо улыбается и протягивает руку к щеке Юнги, обдавая ее, холодную с улицы, своим теплом. Нежит, как он умеет, а Юнги на это привычно фыркает и отстраняется: его тело отклоняется от любого прикосновения, даже от самого родного и привычного. Он словно включил режим защиты, забыв, что между ними такое — это нормально. Но всё же это помогает ему расслабить взгляд, убедиться, что Чонгук — это всё ещё Чонгук. Что, несмотря на этот новый, пугающий взгляд, что-то в его альфе остаётся неизменным. — Как у тебя дела? — Чонгук нелепо меняет тему, пока помогает ему раздеться и повесить куртку. — Ты что-то делал кроме того, что скидывал мне твою еду, ее ел и спал? — Это были лучшие выходные в жизни, между прочим, — Юнги неуверенно поглядывает на него, продолжает оценивать реакции, но не боится быть собой и говорить без фильтра. — И я написал новый трек. Даже два. Ну или полтора, ладно. — Если ты сделал это в ночь после концерта, я жду как минимум шедевра, — раздается за спиной Чонгука голос Тэхёна. Они с Юнги синхронно оборачиваются на хозяина квартиры, присевшего на комод. Тот тоже напряжен в преддверии сложной для него темы, но пытается не показывать этого. А Чонгук лишь тяжело вздыхает: тяжелый их ждет разговор. И какой тут ужин. Его ладонь сама собой находит карман штанов, где лежит телефон с фотографией спящего Тэхёна, и Чонгук сжимает его, ища в этом простом прикосновении к себе силы, чтобы выдержать то, что ждёт их всех. В конце концов, с Тэхёном прошло уже два серьезных разговора. С Юнги точно не будет хуже. — Я поспал пару часов и утром пошел в студию. Здорово работать, когда никто не торопит и времени вагон, — Юнги, правда, с Тэхёном расслабляется куда охотнее, чем с Чонгуком. Из него теряется часть напряжения, он даже слабо улыбается. — Когда пойдешь в агентство, у тебя будет твоя персональная студия. — Звучит, как чертова мечта. — Да, но тебе придется писать музыку не для себя и не про себя. На темы, которые тебе дадут или которые придется вытягивать из артистов, — Тэхён кивает, и в его голосе нет и грамма строгости, как должно было быть у профессора. С Юнги он действительно говорит, как наставник: о важном, твердо, но с долей мягкости. Он поднимается с комода, подходит к Юнги и мягко касается его локтя, увлекая за собой в сторону кухни. Чонгук лишь со спины наблюдает, как о нем просто взяли и забыли. От этого нисколечко не обидно, напротив — он, кажется, впервые настолько полноценно и открыто видит, как эти двое сблизились. Он идёт за ними следом, сохраняя дистанцию, и прислоняется плечом к косяку, превращаясь в их тень. — Это будет не твоя боль, которую ты можешь выплеснуть на нотный лист, — голос Тэхёна становится тише, почти интимнее. Он отпускает Юнги у стола и тот садится на самый краешек стула, не поднимая взгляда. — Это чужое и черт знает что. Может, даже простая жажда наживы. Ты будешь копаться в чужих душах, в чужих историях, чтобы создать что-то настоящее даже из самых непрезентабельных запросов. Справишься с этим? Этот вопрос повисает в воздухе, тяжёлый и неудобный. Юнги молчит, и Чонгук видит, как он снова закрывается, как его лицо превращается в непроницаемую маску. Легкость пропала. — Я не знаю… Я ведь смогу писать ещё и свою музыку, да? — Смотря в какое агентство ты пойдешь и зачем. Если только как продюсер — то нет, ты будешь писать сотни треков для других людей и ни одного для себя. Если тебя будут продвигать в соло, то, конечно, но- — Еда ещё не приехала, — Чонгук решает вмешаться, чувствуя, что этот разговор стал слишком тяжёлым, а у них концентрация тяжести и так зашкаливает. Он виновато пожимает плечами, когда Тэхён кидает на него удивленный взгляд, но всё же не дает им вернуться к старой теме. — Давайте об этом позже? Хотя бы когда придут все заявки из агентств. — Ну, — Юнги смотрит на него с чем-то серым в глазах, снова начинает бояться и зажиматься. — Ладно. — Нам не помешает выпить, — Чонгук осматривает их — сидящего, как статуя Юнги, замершего посреди кухни Тэхёна, и себя, вставшего в проходе, — а то всё идет как-то не так. — Соджу. В холодильнике, — Тэхён кивает в сторону большой дверцы кухни, где встроенный холодильник. Чонгук находит четыре зелёные бутылки, покрытые холодным инеем, и ставит их на стол. Но как только его рука тянется к одной из них, Тэхён строго её перехватывает. — Даже не думай. Натощак — ни капли, — говорит он тоном, не терпящим возражений. Чонгуку с этого становится даже смешно. Но он честно ждет, как Тэхён открывает один за другим шкафчики на кухне, находит что-то, что можно назвать едой: банку кукурузы, такую же горошка, пачку крекеров и какие-то орешки. Тэхён усердно заботится, только Чонгук не разобрался о ком, но видеть его таким сосредоточенным и готовым воевать за то, чтобы Чонгук не пил на пустой желудок — как-то приятно. Как-то по-родному тепло. Юнги, наблюдая за этой внезапной суетой, зажимается только сильнее. Он опять похож на испуганного котёнка с огромными, тревожными глазами, который не понимает происходящей вокруг него странной игры, а задать вопрос никак не решается. — Давайте лучше на диван, — предлагает Чонгук, видя, как Юнги становится всё более неуютно за этим огромным, холодным кухонным столом. Тэхёна альфа ловит за талию, когда тот лезет в очередной ящик, ждет кивка и подталкивает в сторону гостинной. С Юнги они переносят закуски, а Чонгук берет с собой бутылки и стаканы. Еда оказывается прямо на диване, между севшими по разные стороны от нее Юнги и Тэхёном, а Чонгук пристраивается на пол. Он разливает соджу по большим стаканам, не мелочась, передавая их сразу в руки. — По ложке кукурузы в рот, — Тэхён снова командует, по-серьезному, но Чонугк с Юнги одновременно прыскают смехом с него. Закатив глаза, Тэхён сам ест кукурузу, а Чонгук молча соглашается с его правилами и принимается за орешки. С минуту они все усердно делают вид, что жевать клетчатку и жиры, чтобы выпить соджу и поговорить о чем-то страшном — это нормально, но после Чонгук тяжело вздыхает и откидывается на стоящую позади себя руку. — Это чертовски странно, так что, — он пытается провести черту, смотрит на Тэхёна, ожидая его реакции, но омега лишь замирает и перестает жевать. Омега первым отпивает соджу, набирается сил. — В ночь после концерта мы сблизились. — Это видело с десяток курсов из разных универов, — Юнги нервно усмехается и, в отличие от Тэхёна, отпивает алкоголь совсем маленькими глоточками. — Ю, — Чонгук обращается слишком по-родному, смотрит в испуганные глаза и хочет проглотить язык, а не пытаться подобрать корректные слова. — Для нас с Тэхёном поцеловаться — это не просто физический контакт. — Я не дебил, Чонгук, — за мгновение в глазах Юнги появляется чуточка стали. — Я понимаю, что всё это значит. Вы теперь вместе, пара, это ясно, не надо мне пытаться это осторожно сказать. Он не озвучивает, что это означает конец многому между ними, но Чонгук прекрасно это видит в его взгляде — Юнги кажется одиноким. Или навязывает себе эту мысль. А Чонгук пытается ее прогнать, положив руку ему на колено. — Мы много обсуждали и сошлись на том, что между нами не должно что-то стоять. Вроде тайн из прошлого Тэхёна, но оно… Повлияет и на настоящее, в том числе на нашу взаимосвязь с тобой, так что мы решили, что тебе это нужно сказать до того, как я вернусь и должен буду сказать тебе что-то лично. Слова Чонгука повисают в воздухе, тяжёлые и многозначительные. Юнги не отвечает. Он опускает взгляд на свой стакан с соджу, а Чонгук смотрит на него и видит, как напряглась линия его челюсти, как он неподвижно застыл, превратившись в статую. Альфа почти физически ощущает, как в голове его друга с бешеной скоростью проносятся мысли, как он анализирует, складывает два и два. Чонгук видит, как Юнги вспоминает — его собственный тяжёлый взгляд на пороге, напряжение Тэхёна, эту странную, гнетущую атмосферу. Он видит, как в чужих глазах разрозненные факты складываются в уродливую, но логичную картину. Юнги медленно поднимает голову. Его взгляд — холодный, трезвый, безжалостно проницательный. Он смотрит не на Чонгука, а на Тэхёна, который сидит напротив, внешне спокойный, но с напряжёнными добела костяшками пальцев, сжимающими стакан. — Ты так любил сцену, а ушел молча и резко, — голос Юнги тихий, почти безэмоциональный, но каждое его слово бьёт по Тэхёну. — Годами все гадали, что с тобой случилось. Травма колена, проблемы с голосом... Но если бы это было так просто, ты бы не молчал. И он бы не выглядел так, будто несёт на себе весь мир. Юнги делает короткий кивок в сторону Чонгука, и от этого жеста у альфы по коже пробегает холодок. Юнги всё видит. — Единственное, что объясняет твоё молчание, — это то, что правда слишком личная. Слишком... — он запинается, и Чонгук видит, как он ищет слово, как перебирает варианты в своей гениальной голове, чтобы найти единственно верное. — ...уязвимая. Что это? Сам подталкивает Тэхёна к рассказу, хотя уже догадался, что без ответа отсюда бы и так не ушел. Из них троих остается взять себя в руки лишь Тэхёну, и он начинает это с щедрого глотка соджу. Осушает почти весь стакан, оставив несчастный глоток и в тишине опускает тот на диван, смотря на него с пару мгновений. И только после этого поднимает на Юнги абсолютно пустой, бесцветный взгляд. — Ты прав. Это уязвимо, — голос Тэхёна ровный, но в нём появляется едва заметная дрожь, которую Чонгук научился различать за последние сутки. — У меня редкое генетическое заболевание. Синдром атипичной васкуляризации. Мои сосуды в матке хрупкие, как тонкое стекло. Чонгук сжимает кулаки, чувствуя, как бессильная ярость снова поднимается изнутри. Он слушает, как Тэхён произносит эти слова во второй раз, и эта жестокая поэзия сейчас звучит страшнее, потому что теперь Чонгук полностью понимает смысл такого названия. — Любая сильная нагрузка, стресс, всплеск адреналина — всё то, из чего состоит жизнь айдола, — может вызвать внутреннее кровотечение, — продолжает Тэхён, глядя куда-то сквозь Юнги, на огни города за окном. — Поэтому я ушёл. Не было выбора. А молчал — потому что о таком не принято говорить в нашем обществе, тем более омеге-мужчине. Чонгук смотрит на Юнги, а тот не шевелится. Он замер, как изваяние, с прямой спиной, неестественно натянутый по струнке, похожий на античную статую. — Последний концерт был в Берлине, — Тэхён переходит к главному, и его голос становится тише, в нём проступает горечь, которую он не смог скрыть даже перед Юнги, хотя говорит лишь самые главные факты. — После него у меня открылось обширное кровотечение. В больнице они... Он запинается, и Чонгук видит, как он судорожно сглатывает, как дёргается кадык на его шее. Чонгук и сам едва может нормально дышать, грудную клетку сдавливает словно обручем. Чонгук тихо касается его руки, лежащей на бедре, молча напоминая, что он рядом — хоть чем-то пытается помочь, не дает вспоминать об этом в одиночку. Тэхён делает паузу, и в наступившей тишине не слышно ничего. Абсолютно. Его квартира — слишком дорогая, слишком идеальная для таких бытовых звуков, как гул холодильника. Тишина здесь — плотная, тяжёлая, как бархатная ткань, и эта тишина лишь усиливает напряжение после слов Тэхёна. — Это была врачебная ошибка, что-то было не так с седацией. Я очнулся, пока они были внутри меня, — произносит он наконец, и в его голосе нет ни капли отстранённости. В нём — отголосок того самого ужаса, той самой паники, но Тэхён не дает завладеть собой. — Я был привязан. С трубкой в горле. И я всё чувствовал. Эта фраза, сказанная с тихой, личной болью, бьёт по Чонгуку с новой силой. Он смотрит на Юнги, ожидая реакции, и видит, как тот медленно, почти незаметно, бледнеет. Он дышит быстрее, как у него бывает перед приступами паники, и едва Чонгук замечает это — Юнги стрелой слетает с дивана в сторону спальни. Тишина квартиры рушится от негромкого стука двери, которую Юнги закрыл за собой. В ушах Чонгука звенит. Стук закрывшейся двери отдаётся где-то глубоко в груди, выбивая воздух из лёгких. Его тело само дергается следом — привычка, выработанная этим годом и любовью. Юнги там плохо — Чонгуку надо к нему. Это уже рефлекс, вшитый в подсознание. Чонгук даже не дает себе отчета в том, куда девает стакан с соджу из рук, как поднимается на ноги. Осознает лишь прохладу, кольцом появившуюся на запястье, и тяжесть, что не дает ему сорваться следом за Юнги. Пальцы Тэхёна крепко сжимаются вокруг запястья. Не сильно, но настойчиво тянут обратно. Чонгук медленно поворачивает голову, и его взгляд, наверняка, полный паники и животного ужаса за друга, встречается со спокойным, измученным взглядом омеги. — Не иди к нему, — голос Тэхёна тихий, почти шёпот, но в этой оглушающей тишине он звучит неестественно громко. — Не сейчас. — Я должен, — срывается быстрее, чем Чонгук успевает подумать. Он видит, как Тэхён тяжело вздыхает от этих слов, понимает, что стоило бы сказать больше, объясниться — ведь он, вроде как, отдал себя Тэхёну. А сейчас выбирает пойти к другому. — Пойми, у него может случиться паническая атака и… — Я знаю, — мягко прерывает Тэхён, и в его глазах нет ни капли осуждения. Только глубокое, выстраданное понимание. — Ты всегда был рядом и вам это было нужно. Он качает головой, и его взгляд устремлён на закрытую дверь, но говорит он, попадая прямо в душу Чонгука, и каждое его слово — это медленный, безжалостный поворот ножа в самой глубокой ране альфы. — Ты больше не сможешь быть с ним постоянно. Ты выбрал меня. И он догадывается об этом, Чонгук. А тебе надо будет ещё и сказать это сегодня. Поэтому дай ему найти убежище в самом себе. Дай ему научиться справляться самому, зная, что ты всё равно поблизости, а не врываясь в его мир каждый раз, как спасатель. Он должен научиться дышать один, Чонгук. Иначе он задохнется, когда тебя не будет рядом. Чонгук замирает. Воздух в комнате становится становится до противного густым — это Чонгук тут рискует задохнуться. Но слова Тэхёна — это не просто совет и непрошенное мнение. Это жестокая правда, которую Чонгук безмолвно признает, опускаясь рядом с омегой на диван. Он смотрит на свою руку, зажатую в руке Тэхёна, потом на закрытую дверь спальни. Два полюса. Две его вселенные. И он застрял между ними. Его разрывает от знания, что где-то там Юнги судорожно пытается дышать. Возможно, глотает собственные слезы, держится за горло, которым не может вдохнуть. Забился куда-нибудь в угол комнаты, в темное и укромное место, как обычно делал это в своей кровати — и отчаянно нуждается в помощи. А Чонгук чувствует, как у него самого на глазах наворачиваются слёзы — от бессилия, слёзы предательства по отношению к ним обоим, к самому себе. Он сидит здесь, парализованный, и слушает тишину, в которой, как ему кажется, задыхается его не лучший друг — кто-то ближе и роднее. И он ничего не может сделать. Потому что Тэхён прав, а Чонгук даже одной своей попыткой пойти за Юнги уже предал Тэхёна. — Дай ему десять минут, — говорит Тэхён, и в его голосе появляется твёрдость. Он первым берёт контроль над этой разваливающейся на части ситуацией. — А потом я пойду к нему сам. Эти десять минут для Чонгука тянутся, как вечность. Он сидит, не шевелясь, прикованный к дивану, и слушает тишину. Тишину, в которой ему чудится сбитое дыхание Юнги, его беззвучный плач. Каждая секунда — это маленькое предательство. Он не там, не помогает. Он сидит здесь, рядом с Тэхёном, и от этого чувство вины становится почти физически невыносимым. Тэхён молчит, его рука всё ещё лежит поверх руки Чонгука, но это больше не жест удержания. Он чувствует дрожь альфы и просто молча делит с ним эту пытку ожидания. Наконец, Тэхён медленно поднимается. Его движения спокойные, в них нет и тени той паники, что бушует в душе Чонгука. Он подходит к столику, берёт нетронутую бутылку соджу. Не воду, не чай — его способы утешения отличаются от тех, что использует Чонгук. Чонгук наблюдает, как он подходит к двери спальни. Он не стучит. Он тихо говорит, и его голос, ровный, но полный усталости, доносится до Чонгука через всю комнату. — Юнги, я не буду входить. Но разговор не окончен. Тэхён замирает и молча ждет, а Чонгук задерживает дыхание, его сердце колотится где-то в горле. Дверь со скрипом приоткрывается. В узкой щели появляется бледное, измученное лицо Юнги. Его глаза красные, опухшие, но в них нет паники — только серое, выжженное опустошение. — Выпей, — Тэхён протягивает ему бутылку. — Иногда помогает. Юнги смотрит на бутылку, потом на Тэхёна. Его рука заметно дрожит, когда он его берёт, и Чонгуку приходится вцепиться пальцами в обивку дивана, чтобы не вскочить. Его тянет быть рядом так, что голова кружится от напряжения, но он слушается Тэхёна и сидит на месте. — То, что они сделали со мной было неправильно, — тихо, глядя Юнги прямо в глаза, говорит Тэхён. — И то, что, возможно, сделали с тобой, — тоже. Мы оба прошли через ад, Юнги. Только есть разница. Он делает паузу, и Чонгук видит, как Юнги боязливо поднимает на него взгляд, заинтригованный его честностью. — Мне было двадцать шесть. Я был взрослым омегой, который уже знал, что мир — это дерьмо. Моя психика уже была закалена годами славы, денег и предательств. Они смогли сломать моё тело, мою карьеру, но добило меня другое, а не люди. Он смотрит на Юнги с пронзительной прямотой, и тот не отводит взгляда и не прячется. Тэхён пленяет его, делает что-то, что Чонгук не мог — говорит на равных. — А ты был ребёнком. Твои демоны — старше и злее моих, потому что они поселились в тебе, когда ты ещё не умел строить стены. Поэтому тебе нужно больше времени. Но это не значит, что ты не можешь их победить. Однажды ты станешь достаточно сильным, чтобы посмотреть им в глаза и сказать "хватит". Я это знаю. А пока ты растешь, знай, что ты не один. Юнги смотрит на него, и его защитная маска, выкованная из цинизма и боли, даёт трещину. Он осушает половину бутылки одним глотком, как горькое лекарство. А потом делает неуклюжий, почти судорожный шаг вперёд и быстро, почти стыдливо, обнимает Тэхёна. Чонгук с расстояния видит, как Юнги напряжен и дрожит, боится коснуться рукой спины омеги, но подается грудью ближе. Тэхён же обнимает его обеими руками, но не прижимает к себе — как обычно делает Чонгука, — лишь поглаживает. Словно Тэхён делится силами, чтобы Юнги справился сам, а Чонгук всегда становился опорой и пытался справиться вместо Юнги. Это длится всего пару секунд. Юнги отшатывается назад, словно обжёгшись, и, не говоря ни слова, скрывается обратно в комнате, так и не подняв взгляда ни на Чонгука, ни на Тэхёна. Но оставляет за собой приоткрытую дверь — как молчаливый знак. Тэхён стоит у приоткрытой двери ещё мгновение, его лицо снова становится почти что пустым. Чонгук не знает, что омега чувствует — облегчение, усталость, боль. Возможно, всё сразу. Он хочет спросить о чем-то, поговорить, но в этот момент раздаётся короткий, резкий звонок домофона, разрезая напряжённую тишину. Чонгук, благодарный за возможность хоть чем-то себя занять, за возможность двигаться, вскакивает с дивана. Он быстро забирает у курьера пакеты с тёплой, вкусно пахнущей едой. Когда он возвращается на кухню, Тэхён уже там, достаёт тарелки. Его движения всё такие же выверенные, но в них появилась какая-то хрупкость: он опускает каждую тарелку на столешницу медленно, не издавая ни единого звука. Словно боится разрушить что-то витающее в воздухе. И Чонгук ему поддается. Они молча накрывают на стол, раскладывая еду. Они не говорят ни слова, но это уже не та давящая тишина, что была раньше. Это уже знакомая им тишина после бури, когда воздух ещё пахнет озоном, а земля влажная и податливая. Только на днях, между ними, буря проходила иначе — громко и стремительно, а ещё рядом. С Юнги же иначе — тихо и отдалении. Но через несколько минут Юнги возвращается к ним. Он всё ещё бледный, его глаза припухли, но он выглядит живее. Он подходит к столу и молча садится на стул, избегая смотреть кому-либо в глаза, пока Чонгук и Тэхён раскладывают еду и ставят тарелки на столе. Они едят в тишине, в которой каждый думает о своём. Чонгук украдкой наблюдает за ними обоими — за Тэхёном, который ест с показным аппетитом, словно пытаясь доказать, что всё в порядке, и за Юнги, который медленно ковыряется в тарелке, но всё же ест, а не отодвигает её. И в этом простом действии Чонгук видит маленькую, но важную победу — Юнги теперь ценит свою жизнь. — Если у тебя есть вопросы, — нарушает тишину Тэхён, обращаясь к Юнги. Его голос ровный, почти будничный. — Я отвечу. Сегодня без цензуры и секретов. Юнги медленно поднимает голову. Он долго смотрит на Тэхёна, и в его взгляде плещется туман страха. Он молчит так долго, что Чонгук уже думает, что он не ответит, не решится. Но Юнги решается. — Ты всё рассказал? Чонгук прикусывает себе губу и тихо морщится от стрельнувшей в нее боли. Он видит, как Тэхён бросает на него короткий, понимающий взгляд, словно почувствовав его мимолётное напряжение, но после омега откладывает палочки и перестает делать вид, что всё нормально. Он с вселенской тяжестью вздыхает, откидывается на спинку стула и задирает голову к потолку, избегая взгляда Юнги. Или давая тому пространство наблюдать за собой, не боясь столкнуться глазами. — Из моего прошлого — да. Основное и важное. Чонгук уже узнаёт эту манеру. Тэхён тянет время, прежде чем выдать главное, собирается с силами. И альфа, желая помочь, молча укладывает руку ему на бедро под столом, мягко поглаживая через ткань домашних брюк. — И что в твоем будущем? — а Юнги его уловки раскусывает на раз. У них действительно какая-то своя, особая связь. — Неполноценная жизнь или смерть через пару полноценных лет, — Тэхён опускает голову, и его голос звучит устало, без капли драматизма. — Врачи сказали: либо полное удаление матки, либо пять лет жизни — а дальше рак с высокой вероятностью. — Твой последний концерт был почти два года назад, — уточняет Юнги, и в его голосе нет вопроса, только холодная констатация факта. Он считал. — Да. А диагноз мне поставили только год назад, — подтверждает Тэхён. — В лучшем случае, мне осталось четыре года. В худшем — во мне уже растёт бомба. Чонгук тянется к своему стакану с соджу, чтобы сделать глоток и хоть как-то смочить пересохшее горло. Он знает эти цифры уже как пару дней, но думать обо всем этом с контекстом, с которым говорит сейчас Тэхён — воистину страшно. Мысли о том, что его может не стать, они не смогут вот так сидеть и разговаривать, пугают до ужасающей дрожи. Чонгук только-только полюбил, а уже едва ли не теряет. — Так… Ты хочешь родить от него и потом удалить матку? — Юнги прямолинеен, как и всегда, а Чонгук, вроде привычный к нему, к вопросу оказывается не готов. Он давится только что отпитыми глотками. Соджу обжигает горло, он судорожно кашляет, пытаясь вдохнуть, и тянется к салфеткам, чувствуя, как горят не только лёгкие. От молчаливого внимания в его адрес не по себе, но Чонгук вполне успешно это игнорирует, приводя лицо в порядок, пока Тэхён не заставляет его замереть. — Конечно, Чонгук настолько неплох собой, чтобы я хотел от него родить, скрывать не буду, — Тэхён широко улыбается, и эта улыбка, полная горькой иронии, кажется Чонгуку самой красивой и самой болезненной из всех. Пусть и заставляет кровь прилить к лицу и судорожно прятать взгляд от робости. — Но я не выношу. С такими сосудами это невозможно. Любая беременность убьёт и меня, и ребёнка. Тишина, наступившая после этих слов, кажется ещё более тяжёлой, чем любая прошлая. Юнги отводит взгляд, и Чонгук видит, как в его глазах гаснет последняя искра надежды на какое-то простое, логичное решение. — Тогда почему... — начинает Юнги и замолкает, не решаясь закончить вопрос. — Почему я не сделал операцию? — заканчивает за него Тэхён. Он берёт свой стакан и делает последний глоток. — Потому что был один. И потому что где-то в мире ходил мой истинный, которого я не имел права лишать шанса на семью, даже не зная его. А потом... Появился он. Тэхён поворачивает голову и смотрит на Чонгука. Прямо, открыто, и в этом взгляде — вся тяжесть его выбора, вся его надежда и весь его страх. — И я до сих пор не знаю, что делать и что я способен еще вынести, — тихо добавляет он. — Но теперь я хотя бы не один. В этот момент Юнги, кажется, понимает всё. Он смотрит на Чонгука, потом на Тэхёна, и в его взгляде больше нет ни страха, ни осуждения. Только глубокое, мрачное понимание. Юнги первым ставит точку в этом. Он берет обратно свои палочки, бесшумно подхватывает ими лапшу и принимается жевать, обозначив, что его вопросы кончились. Тэхён же смотрит на него какое-то время, а после подливает себе еще половину стакана соджу, больше не прикасаясь к еде и оставаясь где-то среди своих мыслей. Не то чтобы от произнесенных слов стало легче, тайны спали и жизнь стала проще. Чонгук чувствует что-то между ними всеми и не понимает, как ему быть с этим: что сказать, чтобы сгладить, или нужно ли вообще ему что-то говорить и вмешиваться. Но Юнги снова первым делает шаг: — Почему ты бросил музыку? Ты же можешь не давать такие выступления, но писать, продюсировать, петь. Тебя обожают сотни тысяч людей и они будут готовы тебя просто слушать, а не смотреть цирковые представления. В мире сотни таких успешных артистов, а ты был мирового уровня. Он говорит о чём-то болезненном, и поэтому грубит, искажая свое же отношение и трепет к индустрии. Но за этой грубостью Чонгук слышит нечто иное — отчаянную, почти детскую веру в то, что музыка может спасти, что она сильнее боли в любых проблемах и что может стать лекарством, как это было с самим Юнги. Только Юнги забывает, что раны Тэхёна не только в душе. А может Юнги и не знает, каково жить с ними. Чонгук тоже, но он во всяком случае держал задыхающегося от боли Тэхёна в своих руках. Этот вопрос, конечно, бьёт по Тэхёну сильнее, чем мог бы любой другой до этого. Чонгук видит, как из его голубых глаз мгновенно уходит остаток тепла. Омега ставит стакан с соджу, его лицо превращается в холодную, непроницаемую маску, мгновенно потеряв жизнь. — Я не могу, — тихо, почти беззвучно отвечает он, смотря в упор на полу-пустой стакан, который не отпускает из пальцев. — Почему? — допытывается Юнги, подаваясь вперёд. В его голосе появляется страсть, которую Чонгук привык слышать, если дело касается музыки. — У тебя редкий голос, ты гениальный композитор, сам пишешь лирику, все сводишь… Ты же один можешь создавать шедевры, тебе команда даже не нужна! — Музыка — это не просто ноты и слова, Юнги, — прерывает его Тэхён, и его голос звучит так холодно, что, кажется, воздух в комнате замерзает. — Музыка — это диалог. Я писал её для сцены. Для тех семидесяти тысяч человек, которые пели вместе со мной. А этого у меня больше никогда не будет. Осталась только черная пустота передо мной. И писать для нее я не способен. — Но это же бред! — Юнги почти кричит, вскакивая на ноги. — Ты можешь писать для себя! Ты можешь выкладывать это в сеть. Люди услышат! Они ведь любят тебя, гадают, что с тобой случилось, ждут хотя бы какой-то весточки! Слова Юнги, полные страсти и веры, бьют в Тэхёна. Омега не двигается, абсолютно. Чонгук смотрит на него и видит: всё в Тэхёне сжимается. Это что-то первобытное, инстинктивное. Словно маленький зверёк, застигнутый на открытом месте светом фар: вся жизнь, все эмоции уходят с его лица, оставляя лишь пустую, восковую маску. Его плечи опущены, руки безвольно лежат на столе, пальцы всё ещё сжимают стакан, но в этом жесте больше нет силы. Тэхён смотрит в одну точку, на игру света в соджу, и кажется, что он даже не дышит. Он замер. Пытается отключиться от мира, от этого разговора, от боли, которую причиняют слова Юнги. Но Чонгук видит, как в его неподвижных, пустых глазах начинает медленно скапливаться влага. Она не течёт, она просто стоит, делая его взгляд блестящим, стеклянным, как у фарфоровой куклы. Это не слёзы печали, это о невысказанной ране, которую Юнги, сам того не желая, снова вскрыл. И Чонгук понимает, что ещё одно слово — и Тэхён просто рассыплется на части прямо за этим столом. Юнги, отчаянно пытаясь спасти Тэхёна собственным лекарством, травит его лишь сильнее. У Тэхёна не осталось той дозы, что спасет — для него любая теперь яд. — Твой талант не должен пропасть, ты обязан… — Хватит. Слово, произнесённое Чонгуком, не громкое, но оно пронизано льдом, который появился от напряжения. Голос низкий, рокочущий, полный неприкрытой угрозы — это голос доминантного альфы, защищающего своего омегу. И Юнги реагирует на него мгновенно. Вся его страсть, весь его справедливый гнев на ситуацию и не очень справедливый на выбор Тэхёна гаснут в одну секунду. Он инстинктивно отшатывается назад, спотыкаясь о ножку стула и роняя тот на пол с оглушительным грохотом. Его глаза, только что горевшие огнём, расширяются от ужаса, а лицо теряет все краски, становясь пергаментно-белым. Он смотрит на Чонгука так, словно тот его ударил — с примесью шока и инстинктивным страхом, который Чонгук не видел в нём уже очень давно. Его дыхание сбивается, превращаясь в короткие, рваные вдохи. Юнги начинает мелко, судорожно дрожать, и Чонгук видит, как его руки инстинктивно прижимаются к груди, словно он пытается защитить жизненно важные органы. Чонгук видит всё это, и его ярость мгновенно сменяется ужасом от того, что он натворил. Сделал именно то, чего боялся больше всего — напугал Юнги своей сущностью. — Юнги, — он тут же смягчает голос, поднимаясь на ноги и делая медленный шаг в сторону Юнги. — Прости, я не должен был. Но Юнги его не слышит. Он уже в ловушке прошлого. — Не трогай меня! — шипит он, вжимаясь в стену с такой силой, что, кажется, хочет слиться с ней. Его зрачки расширены, дыхание становится ещё более поверхностным, почти паническим. Он похож на загнанного в угол зверя, готового к прыжку или к смерти. Чонгук замирает. Он не может подойти, понимает, что любое его движение сейчас — это угроза для Юнги. Поэтому он стоит посреди кухни, парализованный, разрываясь между желанием помочь и пониманием, что он — причина этой паники и Юнги его заслуженно не подпускает ближе. В этот момент Чонгук краем глаза замечает движение — Тэхён. Он не вмешивается, не произносит ни слова. Он молча, почти беззвучно, поднимается со своего места и уходит в самый дальний угол комнаты, к панорамному окну. Прислоняется плечом к холодному стеклу и смотрит на ночной город, полностью выключаясь из ситуации. Тэхён дал им отвлечься на мгновение. И даёт им пространство, а Чонгуку — самому справиться с последствиями своего поступка. Чонгук снова поворачивается к Юнги, который не сводит с него напуганного взгляда. — Юнги, — говорит он тихо, но твёрдо, и делает два шага навстречу, чтобы вытянуть руку, до которой Юнги дотянется. — Ты же знаешь, что я никогда не сделаю тебе больно. Во всяком случае физически. Юнги замирает, его бешеное дыхание чуть замедляется. Он не боится опустить взгляд с лица альфы на его ладонь, что висит между ними, выпускает опасность из видимости — это хороший знак. Чонгук не рассчитывает, что Юнги примет в этот момент помощь, но альфа будет держать руку на весу хоть час, чтобы доказать, что не отвернётся. — Это просто тело. Оно реагирует без моего участия, — но Юнги ему отвечает, робко, словно стесняясь. Его голос дрожит, звучит тихо, но в нем больше нет того шипящего страха, который был там минуту назад. Чонгук видит, как он судорожно сглатывает, пытаясь вернуть контроль над собой. Юнги, заглянув Чонгуку в глаза, протягивает свою руку навстречу, неловко касаясь кончиками пальцев раскрытой ладони. Не берется, но идет на контакт. Чонгук ему слабо улыбается и мягко накрывает его пальцы своей ладонью, давая почувствовать своё тепло. — Мы все понимаем происходящее, поэтому ничего страшного. Мне правда жаль, что я напугал тебя, но- — Я понимаю, — Юнги перебивает и бегло облизывает пересохшие губы, глянув за плечо Чонгука на стоящего там Тэхёна. Он собирался сказать что-то ещё, но его крупко передергивает, словно по телу проходит разряд тока. — Иди в спальню, — мягко предлагает Чонгук, смелее подшагнув ближе и взяв Юнги нормально за ледяную ладонь. — Посиди там, выдохни. Я приду скоро к тебе. Он стоит на месте, не двигаясь, давая Юнги самому принять решение. И тот, после тихой паузы, делает глубокий, дрожащий вдох. Он смотрит на Чонгука все еще влажным взглядом, но теперь там не страх самого Чонгука — там смесь вины и неловкости за собственное тело. Юнги кивает Чонгуку и скованно отрывается от стены, направляясь в комнату и закрывая за собой дверь. Когда звук шагов стихает, Чонгук медленно выдыхает. Его самого трясёт почти что также, как Юнги до этого — от страха ошибиться, от усталости, что раз за разом происходит что-то, вгоняющее в напряжение. Дни отдыха после концерта превратились в одну сплошную полосу боли — вот от этого трясет и хочется выть. Чонгук дает себе немного отдышаться, возвращает себе себя и находит взглядом Тэхёна, который дал ему эту возможность. Омега всё еще смотрит на город, совсем не обращая внимания на происходящее, и поэтому вздрагивает, когда Чонгук кашляет за его спиной, привлекая к себе внимание. — Прости, — выдавливает, когда ловит взгляд Тэхёна через отражение в стекле. — Я не- — Ты защищал меня, — прерывает его Тэхён, не оборачиваясь. Его голос почти ровный, но Чонгук слышит в нём едва заметную дрожь. — Впервые за долгое время я не защищался сам. Его слова заставляют Чонгука затаить дыхание. Он видит, как отрешенный до этого взгляд становится теплее, Тэхён возвращается к нему и слабо улыбается — благодаря не за помощь или заботу. Чонгук впервые по-настоящему чувствует, что стал его альфой. От этого внутри все греется, напряжение испаряется, а эти дни кажутся теперь безмерно важными. Это ведь начало их пути. Мягко улыбнувшись, Чонгук делает шаг вперёд и осторожно, почти несмело, обнимает Тэхёна со спины, упираясь лбом ему в плечо. Он чувствует, как напряженные до этого мышцы Тэхёна сразу расслабляются от прикосновений. — Это было правильно. Я снова бы сделал то же самое, Юнги переступил черту. Но я так испугался, когда понял, что сделал, — он признается, перебарывая внутри себя неловкость и желание просто промолчать. Но не с Тэхёном. С ним Чонгуку хочется быть от и до откровенным, чтобы они знали друг друга ближе всех в мире. Тэхён медленно поворачивается в его объятиях, заставляя поднять голову. Они сталкиваются взглядами, и у Чонгука что-то переливается по душе, словно кто-то дергает его за струну внутри. Его окутывает огромное желание успокоить и утешить Тэхёна, хотя тот не выглядит и на толику нуждающимся в этом — лишь усталым. Тэхён высматривает что-то в его глазах, находит нужное, а после чуть улыбается, будто отвечает на произнесенную фразу. Следом его рука касается щеки альфы, передавая толику холода из пальцев. — Мне жаль, что с Юнги так вышло. Но остальное было приятно, — так же тихо отвечает он. А потом его губы находят губы Чонгука. Он целует его мягко, едва ли ощутимо. Чонгук едва успевает различить сладость, подается за ней, как Тэхён отстраняется и чуть шире улыбается, даже в таком состоянии начиная свои игры. Правда всего на мгновение, потому что после он прислоняется лбом к плечу альфы, точно так же, как сам Чонгук стоял пару минут назад. — Я так устал, — выдыхает он так, словно в этом выдохе — вся тяжесть последних лет и краха его жизни. — Безумно устал от всего этого. Но я рад, что ты — мой альфа. И что между нами теперь нет этих тайн. Он замолкает, и Чонгук чувствует, как омега вздрагивает. Его руки тут же оплетают хрупкое тело увереннее, привлекая к себе, чтобы прогнать дрожь, дать опору, защитить — всё, что потребуется Тэхёну. — Это жутко, Чонгук. То, как он отреагировал на тебя, на своего самого близкого альфу. Ты ведь даже не использовал феромоны. Чонгук на мгновение задумывается, вспоминает. — Да, с ним я… Кажется, я никогда не даю феромонам выйти рядом с ним. — Ты очень хорошо себя контролируешь, — говорит Тэхён, и в его голосе слышится тень восхищения. Он чуть отстраняется, и в его глазах снова появляется огонёк. — Может, на мне попробуешь? Успокой меня своими феромонами, а, альфа? А то меня что-то до сих пор трясёт. Он говорит это в шутку, пытаясь разрядить обстановку, но Чонгук его вызов принимает. Он смотрит Тэхёну прямо в глаза, а потом медленно, осознанно, отпускает свой контроль. В этот раз в нем бушует не удушающая волна доминирования и желания перегрызть глотку. Это что-то совсем иного характера. Тёплый, обволакивающий аромат — запах выпечки, свежей древесины и чего-то неуловимо сладкого, личного, принадлежащего только Чонгуку. Он не давит на Тэхёна, не подчиняет. Он укрывает, убаюкивает, обещает безопасность. Тэхён усмехается, готовый отпустить ещё одну шутку, но слова застревают у него в горле. Его зрачки медленно расширяются, а веки медленно прикрываются. Он делает глубокий, судорожный вдох, втягивая в себя этот запах, и всё его тело обмякает. Он буквально стекает по Чонгуку, растекается в его руках и из омежьей груди вырывается тихий, шелковистый, почти неприличный стон удовольствия и облегчения. Он снова утыкается лбом в плечо альфы, полностью отдаваясь Чонгуку, отвечая ему собственными феромонами, которые усиливают посыл альфы, отдают ему то же тепло и спокойствие в ответ. Чонгук впервые так воздействует на омегу. И впервые он чувствует отклик. Не просто физический, а на уровне феромонов. Этот ответный аромат — знакомый, тёплый, обволакивающий запах ванили стал глубже, сложнее, с едва уловимой пряной ноткой, как у дорогого ликёра. Этот запах пробирается под кожу, к самому позвоночнику, пуская по нему волну мурашек и первобытное желание зарычать. Чонгук чувствует не просто расслабление Тэхёна. Он чувствует его полное, безоговорочное доверие. И в этот момент, держа в руках обмякшее, податливое тело омеги, вдыхая его раскрывшийся, интимный аромат, Чонгук вдруг понимает одну простую, но безмерную вещь. Все эти годы Тэхён жил в состоянии войны. С индустрией, с болезнью, с собственным телом, с одиночеством. Он строил стены, надевал маски, оттачивал сарказм как оружие. Он был воином, который никогда не мог позволить себе расслабиться, потому что за его спиной не было никого, кто прикрыл бы. Он не мог быть счастлив, потому что у него не было самого нужного — безопасности. А Чонгук только что дал её. Не словами, не обещаниями, а действием. Он создал для него маленький, крошечный островок, где не нужно сражаться, где можно просто быть, каким хочется и удобно. И Тэхён, почувствовав эту безопасность, впервые за долгое время позволил себе быть уязвимым. Он не просто расслабился — он раскрылся. И этот глубокий, пьянящий ванильный аромат становится его безмолвным “я тебе доверяю всего себя”. Самым дорогим, что теперь есть у Чонгука. — Как же хорошо, — шепчет Тэхён через несколько мгновений, сонным и едва слышным голосом. — Слишком. Чонгук улыбается, чувствуя, как его собственное сердце замедляется. Он осторожно гладит Тэхёна по спине и волосам, всей грудью дыша его запахом. На губах фантомно оседает сладость, всё его нутро рвется ближе к омеге, но Чонгук не двигается, не переступает новую черту между ними. — Оставь его на ночь, — вдруг говорит Тэхён, не поднимая головы. — Не отправляй его сейчас одного. Диван можно разложить, он удобный для сна. — Тебе будет комфортно с чужим в квартире? — Это же Юнги, — Тэхён выпрямляется и смотрит совсем заплывшим взглядом на Чонгука. — Он не чужой, поэтому убеди его остаться. Поговорите по душам, а я пока приму душ и сделаем вид, что у всех нас есть свое пространство здесь. — Как ты можешь хотеть с такой жизнью еще работать где-то, — Чонгук вздыхает, представляя, как тяжело завтра будет подняться и пытаться жить обычную жизнь в университете: где пары и занятия, а не вопрос, что кто-то близкий вот-вот может умереть. — Я слишком долго в этом варюсь. С ума бы сошел, если бы не отвлекался, — Тэхён улыбается мягко, словно понимает нежелание альфы возвращаться в старую жизнь. Он ласково проводит по волосам Чонгука и подается ближе, чтобы толкнуть его кончиком носа в щеку. — Можете завтра прогулять, я вас отмажу. А пока — я в душ, а ты к Юнги. Потом посмотрим какой-нибудь фильм и попьем нормально чай. Ему приходится насильно отстранить от себя Чонгука и подтолкнуть его в сторону спальни. Но тот все равно медлит, не хочет заходить туда и вступать в очередную битву, в которой никто не будет победителем. Чонгук, стоя под дверью комнаты, ещё не слышит звука воды из душевой, поэтому проскальзывает шальная мысль сбежать к Тэхёну, но он всё же заставляет себя легко постучать костяшками по косяку двери в спальню. Не хочет снова напугать Юнги, поэтому дает так о себе знать, и только после открывает к нему дверь. Зайдя впервые в эту комнату, Чонгук увидел бессознательного Тэхёна, страдающего от своей болезни. Заходя в нее сейчас, он видит огромные глаза на худом лице, которыми Юнги смотрит на него, забившись с ногами в кресло. Он похож на птенца, которому пора вылететь из гнезда, а его сковывает страх. — Мне жаль, — а Чонгук сразу рубит. — Ты защищал своего омегу, так что… Было бы странно, не сделай ты этого. Я понимаю, всё нормально, — Юнги отвечает ему почти ровным голосом. Он дрожит, Чонгук слышит это, потому что научен распознавать любые признаки нестабильности в Юнги, но вопреки ситуации — Юнги справляется очень хорошо. Даже слишком хорошо. Чонгук хмурится, обдумывает это и садится на край кровати, с той стороны, где он уже почти с десяток раз спал за их с Тэхёном ночевки. Его вид, возможно, наталкивает Юнги на какие-то мысли, а, возможно, он тоже читает Чонгука, как открытую книгу: — Я занимаюсь с психологом, — дает ответ на вопрос, который альфа не озвучил. Именно это Чонгук упускал из виду всё то время, что был с Тэхёном. — Ты ходил же раньше или врал? — Я ходил к психиатру и хожу до сих пор. Это врач, он таблетки назначает. Из-за них я выдержал концерт, — Юнги усмехается, приподнимая один уголок губы. — И сегодня. Нервный денек, но у меня нет паники, видишь? Этот врач назначил что-то, что не вырубает меня, как транквилизатор, но стабилизирует мою нервную систему. Это и правда так. Юнги раньше задыхался, когда попадал в толпу переходящих дорогу людей, а сейчас он выдержал концерт, вечеринку после него и всё, что видит между Тэхёном и Чонгуком. Вряд ли он выдержал это совсем без последствий, но он действительно выглядит так, словно почти в полном порядке. — А психолог… Я говорю много с ней, хожу сейчас четыре раза в неделю и ну, — он замолкает, прикусывая губы изнутри. Словно ему сложно даются слова, хочется увильнуть, а Чонгук слишком в шоке от услышанного, чтобы как-то поддержать или надавить. Но Юнги находит силы сам и продолжает: — Мы обсуждаем, что я на самом деле не влюблен в тебя. Что я просто настроил какие-то образы в голове, что ты стал моим собирательным образом альфы. Нормального альфы, такого, какой он должен быть. И я влюбился в этот образ, а не в тебя. Поэтому я хотел отпустить тебя для Тэхёна, а не стал бороться ради себя. У Чонгука кружится голова. Ему кажется, словно потолок в комнате не стоит на месте, а меняет свое положение, что кровать под ним не твердая — а как пластилин, — и он проваливается внутрь него. Его руки и ноги одновременно кажутся ватными, словно все давление, которое в них было, просто сдулось и теперь ничего не поддерживает его изнутри. Юнги открыто говорит, что влюблен в него. Или в его образ — не так важно. Которое из этих признаний добивает его, Чонгук и сам не знает. — Чонгук? — Юнги, конечно же, замечает его состояние. И выбирается из своего укрытия, сдастся на другую сторону кровати и касается рукой ладони альфы, на которую тот упирается. Он сам впервые приходит на помощь, когда ему самому та нужна. В Чонгуке рассыпается что-то от этого, он в шоке пялится на Юнги, а тот легко кривится и говорит дальше, будто Чонгук этого требует: — У нас странные отношения, но я рад, что мы в них были. Ты лучшее, что было со мной в этой жизни. — Ты что ли бросаешь меня? — Чонгук нервно усмехается, перенимает привычки Тэхёна и пытается оградиться игрой, но когда Юнги не улыбается на это, внутри всё обрывается. Столько всего было вокруг, но всегда было так, что Юнги нуждался в нем. А теперь — нет. Теперь Чонгук не нужен и это вроде как нормально, но всё внутри Чонгука тихо задыхается от боли, пытается это отрицать. — Ты же не уедешь отсюда, да? — Мы же говорили после концерта, — Юнги хмурится, к счастью Чонгука. — Я получу образование, хочу работать в агентстве. Просто я… Я понимаю, что один справляюсь не очень. С тобой было нормально, но я не должен использовать тебя, я должен сам жить. Но я всегда говорил тебе правду: я люблю тебя и не хочу терять, никогда. — Ты просто не договаривал о том, что пошел к психологу. Не договаривал о твоих препаратах. О чем еще ты не договариваешь, Юнги? Чонгук выдергивает руку из объятий Юнги и смотрит на него, видя совсем другого человека. Его Юнги — покалеченный ребенок. Перед ним сейчас — взрослый, которому больно, но который сделал свой выбор и пытается ему следовать. И который прямо сейчас не открывает всех карт. Как минимум он не договаривает о том, что с ним случилось. А как максимум — Чонгуку страшно думать, сколько всего он не знает о том, кто был такой важной частью его жизни. Чонгук почему-то чувствует себя паршиво. — Послушай, — он замечает, что Юнги на грани. У того пальцы трясутся на одеяле, а голос неестественно мягкий. — У нас были созависимые отношения. Мы нашли что-то друг в друге, а сейчас я как будто тебя предаю и оставляю позади. Ты чувствуешь себя брошенным и преданным мной, это нормально. Может Юнги прав, может даже во многом. А Чонгук просто теряет что-то привычное для себя — не нормальное, — но смена обстановки страшит. Чонгук точно не прав и это понимает крохотной долей сознания, но не может не озвучить укор: — Ты обсуждал этот разговор с психологом. Ты обсуждал меня и мои реакции. — Я готовился, иначе бы сейчас снова наговорил не того, что нужно нам обоим в будущем. Чонгук, — Юнги снова зовет его, будто бы альфа уходит. Но он сидит на месте, смотрит пораженным взглядом. И старается не уходить. В нем бушует куча всего: нервы, злость, страх, одиночество. Это всё разрывает изнутри и единственное, чего хочется — выплеснуть. Пойти орать, бить посуду и разбить руки в кровь. Но частью внутри себя, Чонгук понимает, что Юнги прав. Во всем, черт побери, прав. — Я люблю тебя, слышишь? Этот факт никогда не изменится, — Чонгук слышит и верит. Но не понимает, как так вышло, что слова, которые всегда принадлежали ему самому и он сам использовал для утешения Юнги, теперь звучат голосом Юнги. С каких пор это он успокаивает Чонгука, а не наоборот? — Я тебя тоже, — но он старается. Закрывает глаза, дышит глубоко, пытается не упасть в эту пластилиновую кровать под собой. Становится немного легче это делать, когда Юнги снова касается его руки и держит на месте. — Но мне нужно время всё это… Принять. — У тебя есть Тэхён, а у него какая-то страшная болячка. Ты уже отстранился от меня первым, Чонгук, а я просто… Отрезаю последнюю нить. — Ты говоришь так, словно прощаешься, — Чонгук резко раскрывает глаза и оборачивается на него с такой скоростью, что голова начинает сильно кружиться. — Ты собрался сделать что-то с собой? Юнги не отвечает, он застывает, глядя на лицо альфы и слегка поджимая губы. Словно сканирует, а Чонгук и не понимает, сколько времени проходит в этой тишине — у него сердце бьется в районе горла, душит изнутри, а сжимающая рука Юнги теряется — Чонгук не чувствует собственной. — Чонгук, — голос Юнги звучит словно из темной толщи воды, и Чонгук замечает, что толком уже даже не видит. — Ляг на кровать, Чонгук. Он слушается, но все его тело словно парит и двигается само. Чонгук не видит пространства, лишь темноту вокруг себя, чувствует судорожные удары сердца и пустоту — под ним будто нет кровати. — Просто дыши, Чонгук, слышишь? Дыши. Снова слушается. Старается дышать глубоко, насколько получается набрать воздуха в грудь. С каждым новым вдохом пустота уходит из него, он начинает чувствовать под собой матрас, давление на груди и открывает глаза — видит перед собой Юнги, который давит ему ладонью на грудь и смотрит с такой тревогой, что альфа в нем еще никогда не видел. — Блять, ты так напугал меня, — Юнги шипит и сразу расслабляется, сгибаясь пополам и упираясь лбом в грудь альфы. — У тебя вся кровь от лица отлила и взгляд был такой, как будто ты под дурью. — Это была паническая атака? — Хуй знает, может давление поднялось, может сахар упал, может что-то другое поднялось или упало, — он сипит и сам глубоко дышит, едва контролирует себя. — Не удивительно, что ты так ко мне привязался. Я чуть не умер от страха, когда увидел твой взгляд. У тебя нервы сдают? — Это был вопрос времени, — Чонгук усмехается, а после нервно смеется. До этого он старался всем вокруг быть опорой, а тут сам взял и сломался у самых неподходящих рук. Но вопреки истерическому настрою, Чонгук чувствует — слова Юнги правда. Между ними тьма недосказанности, но реакция Юнги на то, что Чонгуку стало плохо, его взгляд, когда тот пришел в себя, и испуганный голос — это всё любовь. Чонгук чувствует ее на кончиках пальцев. — Спасибо, что всё это мне рассказал, — он выдыхает слова тихо, закрыв глаза дрожащей рукой. — Ты же знаешь, что можешь мне рассказывать что угодно, когда тебе хочется? — Я не буду рассказывать тебе о сеансах у психолога, даже не проси, — Юнги легко ударяет его по груди, а когда Чонгук открывает глаза, то видит, что тот сидит с едва заметной, но облегченной улыбкой. Чонгук сам берет его за ладонь, молча сжимая ее — в этот раз ему не хватает слов, он говорит действиями. И видит, что Юнги понимает его любовь. Но почти тут же Юнги сводит брови к переносице и накрывает его руку своей, сжимая ладонь Чонгука между своих. Молчит, уперевшись взглядом в одну точку, а после быстро проговаривает, будто боясь это озвучивать: — Чонгук, ты уверен, что справишься с Тэхёном? Я понимаю, что вы истинные и ты любишь его. Но он смертельно болен. Он может умереть, Чонгук. — Предлагаешь оставить его с этим одного? — Чонгук интересуется этим тихо, без резкости. Потому что если не быть рядом — значит уйти. Но он понимает, откуда идет вопрос — всё из той же любви. Юнги пытается защитить его. — Я не знаю, но я не хочу, чтобы ты умирал рядом с ним. Мне он нравится, очень, ты же знаешь, но ты… Ты другое. Я выберу тебя, если нужно выбирать. — Не нужно. Я не могу бросить его, между нами… У меня к нему что-то есть, я уже не могу просто уйти. И он не справится без меня, совсем никак. И я хочу позаботиться о нем, понимаешь? Юнги кивает и уводит от Чонгука взгляд, смотря на темноту, которую разрезает только свет фонаря из окна. Чонгук же лежит, прислушивается к тишине вокруг них и отчего-то стойко чувствует — всё будет в порядке. У него, оказывается, тоже есть опора. А он и не подозревал об этом. — Тогда тебе надо переехать к нему, — Юнги со своей прямолинейностью даже в выводах почти не удивляет Чонгука. Почти. — И бросить учебу. Она все равно не сдалась тебе, у него деньги есть, а ты ну… будешь домашним альфой? — Эй! — Чонгук возмущённо целится рукой в плечо Юнги, но его протест тонет в бархатном, насмешливом голосе, который раздаётся от двери. — А мне, между прочим, нравится, как это звучит. Будешь звать меня папочкой, м? Они одновременно оборачиваются. В дверях стоит Тэхён, всё в той же одежде и абсолютно сухой — явно не из душа. Он выглядит расслабленным, как ленивый кот, и от него все еще исходит тонкий аромат ванили и тепла, которые Чонгук пробудил своими феромонами. На его губах играет дразнящая ухмылка, а в глазах пляшут знакомые черти. — В постели или по жизни? — Чонгук напрягается, чувствуя, как предательский румянец снова ползёт по шее, но умудряется найти такой ответ, что ухмылка Тэхёна становится шире, хищной. — Как мне нравятся эти разговоры, ты бы знал. Ложись поудобнее, покажу тебе- — А давайте вы устроите брачные игры через полчаса, когда я свалю отсюда? Согласны, да, спасибо! — Юнги подскакивает с кровати так резко, будто его ужалили. Он не смотрит на Тэхёна, его лицо снова становится замкнутым и колючим. Для него это не просто шутки. Чонгук видит, как он сжимается, как болезненно для него это столкновение с их откровенной, почти животной близостью сущностей альфы и омеги. И Чонгук едва не давится от мысли, как так вышло, что он сам, не задумываясь, подхватывает игру Тэхёна, забывая о том, кто сидит рядом. — Ты никуда не поедешь, — голос Тэхёна теряет всю игривость, становится мягким, но твёрдым. — Я расстелю диван и всё-таки схожу в душ. А вы сходите в магазин. Проветритесь. Вам обоим это нужно. И возьмите что-то сладкого. Торт, может, какой. Я хочу хорошо закончить эти выходные. Поэтому, — он делает паузу, и в его голосе появляется почти приказной тон преподавателя, не допускающий возражений, — смотрим мультик и едим торт. Он стоит посреди комнаты — хозяин этого дома, хозяин этой ситуации. И в этой простой, почти детской команде — "смотрим мультик и едим торт" — Чонгук слышит нечто гораздо большее. Он не знает, что Тэхён слышал и видел, но понимает, что и он тоже делает ровно то же самое, что Юнги — защищает и заботится. Может, дело вовсе не в том, кто кому опора.