Идеальный альфа

Ритм битов бьется о зеркала в зале и отражается от них с двойной мощью, усиливая гармонию музыки. Хосок стоит среди них, в едва освещенной темноте, чувствует, как всё внутри него замирает, когда повторяющаяся четверка стихает и наступает абсолютная тишина. Всего через пару мгновений музыка взрывается, вокруг звучит строем несколько разных инструментов, каждый в своем ритме, и его тело ловит один, ведущий — четкие хлопки. Хосок позволяет ей разлиться по собственному телу. Глаза закрываются, ритм бежит до самых кончиков пальцев, тело будто парит в воздухе и сливается с порывами ветров. Он двигается резко, падает на колени, подпрыгивает, едва заметно передергивает плечами — каждый удар в музыке отражается его телом. Но ровно в середине не вяжется. Музыка окончательно выходит из него, Хосок замирает посреди темного зала и вслушивается в рисунок. Ему не нравится, этот черновик кажется чужеродным, звучит не так, как должен. А как именно он должен звучать — Хосок не знает. От негодования с губ срывается тихое рычание. С этой песней ему выпускать перспективных новичков на премию через два месяца, их голоса ещё даже не записаны, а они чуть ли не всем агентством никак не могут создать ту самую аранжировку. В тишине становится спокойнее думать. Хосок возвращается ровно в центр, смотрит в пол с несколько мгновений, переигрывая в голове начало будущей песни. Оно хорошее, сразу запоминается, проникает глубже, от него рука взлетает воздух и тело закручивается, начиная танец. Альфа движется за замедленной мелодией в своей голове, повторяет собственный танец и, когда доходит до момента, где всё не так, отключает мозг. Он чувствует, как его тело ведет в танце дальше, как гаснет в нем ритм, а после ярко взрывается, проходит по каждой мышце и связке. Хосок ускоряет движения, с азартом поглядывает на себя в зеркало — идеальная техника, четкие линии, цепляющий, не тривиальный ритм. Его тело пишет фундамент для будущей аранжировки. Это свидетельствуют несколько камер в углу. И один взгляд в дверях, который альфа замечает в отражении зеркала, лишь когда его тело замирает и по залу разлетается шелест сбившегося дыхания. — Ты почему в агентстве в такое время и почему стоишь здесь? Что-то случилось? Это не первые слова Хосока к Юнги после странных посиделок в темноте, когда последний плакал. Они уже пересекались в работе, здоровались регулярно в коридорах, но чтобы один на один — впервые с того момента. Почему-то именно сейчас Хосок вспоминает, как тогда Юнги молча плакал, ни слова ему не сказал, но положил голову на подставленное плечо. Тогда еще альфе показалось, что его идея подбирать котят оправдалась — и сейчас он понимает почему. Юнги стоит в дверях, в тени, но даже издалека и в плохом свете он кажется крохотным, как тот самый, маленький комочек. Его прикрывает огромная толстовка, словно и не его вовсе, волосы лежат так, будто он их и правда вылизывает, а не расчесывает — раскинуты в разные стороны в далеко не идеальном беспорядке. Юнги источает собой желание быть одному — настоящее, кошачье, — и тихий интерес к другим, смешанный с готовностью отскочить в любую секунду — это ведь тоже, настоящее и кошачье? — Не хотел уходить, пока текст хорошо шел. А потом услышал шум и решил проверить. Из шума тут была только музыка в колонках, которую альфа выключил минут с пять назад. Юнги из его студии до сюда идти меньше одной — а значит он наблюдал за Хосоком, за его небольшим срывом злости и свободным танцем. — И как тебе увиденное? Хосок улыбается широко, прямым текстом говоря, что поймал Юнги с поличным. Парень от этого тушуется, взгляд уводит в темноту коридора и скрещивает руки на груди, но не оправдывается. Он молчит какие-то секунды, а после его брови забавно сходятся — он правда думает над ответом, хотя Хосок и не ждал чего-то серьезного. Пока в зале висит тишина, альфа уходит к углу с техникой и падает там на стул, подхватив воду. Горло сохнет после активности, в зале слишком сухо — он делает пометку в голове дать ассистенту задачу организовать в залах увлажнители. — Завораживает, — Юнги тихо заходит в зал и замирает, когда замечает внимательный взгляд на себе. Свой он опять уводит, в глаза не смотрит, в отличии от Хосока, стремящегося это сделать. — Если вы поставите такой танец к той музыке, выступление будет очень хорошим. — Во-первых, давай на “ты”, а то я чувствую себя слишком старым. — Старик так не смог бы двигаться, — хмыкает Юнги, но почти тут же его лицо вытягивается от удивления и он напрягается всем телом. Хосок лишь усмехается на его слова — в конце концом, ему льстят. Кому такое не по нраву. — Во-вторых, мне не нравится музыка, хочу ее изменить, — сумасшедшие идеи преследуют альфу по жизни, вроде отношений с Тэхёном или этой. Но он не привык о них жалеть, так что говорит, четко понимая, куда втягивает еще зеленого стажера. — Сможешь что написать прямо сейчас, под этот танец? — Серьезно? Нога альфы молча цепляется за соседний стул и откатывает его на метр назад. Хосок цепляется взглядом за Юнги, поджимает губы, видя, как у того крутятся шестеренки в голове. Альфа уверен, ему есть что предложить, но не уверен, хватит ли на это дерзости. Почему-то именно от этого человека ее и хочется, честной и глубокой, как та самая песня, с которой он выступал на концерте. Внутри Юнги много тьмы и это тяжело для него и для окружающих, которых тот боится — всё это слишком очевидно для Хосока. Но еще для него очевидно, что трагедии цепляют куда больше историй про счастье и что Юнги умеет перекладывать свои чувства на музыку. Хочется огранить его талант так, подхватить заточку Тэхёна. Юнги колеблется слишком долго. В его быстрых взглядах на себя Хосок видит слишком глубокую тень сомнений и чувствует, что ещё немного и Юнги поддастся ей. — Не требую с тебя готовый трек, просто обрисуй идею, — приходится его подтолкнуть, чтобы Юнги сделал маленький, неуверенный шаг в сторону стула. Хосок отворачивается, не давит больше, но весь вслушивается — есть ли тихие шаги по залу. Его руки уже открывают дорожку в программе, стирают ту часть, что бесит до безумия. Когда стул тихо скрипит под Юнги, альфа едва ли не облегченно выдыхает и подталкивает ему клавиатуру и мышь. — Вы можете, — Юнги обрывает сам себя и морщит нос, смотря ровно в экран, пока Хосок улыбается на его профиль. — Ты можешь показать еще раз танец? — Тебе вживую или записи хватит? Кажется, Хосок начинает играть. Он чувствует, как чему-то внутри него хочется, чтобы Юнги выбрал первый вариант, и это кажется странным. Его давно не будоражила идея перед кем-то танцевать, тем более не так давно прошел его сольный тур — десятки тысяч людей уже потешили эго, этого должно было хватить на полгода точно. Но если бы Юнги не засмущался, не опустил бы взгляд, а посмотрел в ответ и едва слышно бы сказал “вживую”, Хосок уже летел бы танцевать ему. Кажется, он заигрывается. — Здесь сохраняются записи с камер каждые пять минут. Возможно, танец порубило на две, — он не заставляет Юнги отвечать, лишь перещелкивает по клавиатуре, открывая ему приложение с записями с камер из залов. Юнги открывает последнюю из записей, смотрит на концовку, тихо кивает сам себе, отбивая такт, попадающий в движения Хосока на экране. Наблюдать за ним интересно — Юнги думает абсолютно тихо, погрузившись в себя. Он не похож на креативных творческих людей — они обычно похожи на Хосока, яркие, шумные, бубнящие или кричащие что-то себе под нос. Чаще всего и неадекватные. Пока Юнги возвращается в программу для музыки и начинает печатать что-то, Хосок думает над тем, был бы он таким человеком или нет. Юнги точно что-тот сломало глубоко внутри, но настолько ли сильно, чтобы на корню переменить личность? Хосок допускает такую вероятность и открывает протеиновое печенье, следя за пальцами, непрерывно работающими на клавиатуре. Он даже не смотрит в экран, не хочет предполагать, что там Юнги может создавать. Советы давать уж точно не хочет. Юнги переслушивает готовую аранжировку лишь один раз — Хосок наблюдает, как тот уверенно надевает на себя наушники, кивает ровно шесть раз за все время трека. Он откладывает от себя наушники, поворачивается к альфе и с абсолютно нечитаемым лицом говорит: — Я вижу такую основу. Можно попробовать усложнить, если текст простой или вокалист не способный. Будто бы он работает уже не первый десяток лет. От его слов на губах появляется широкая улыбка, его серьезность и уверенность веселит. — Включай, — Хосок кивает на колонки в углах зала, намекая на полную громкость. Через секунду из них доносится будто другой трек. Хосок не узнает бит, хотя начальная часть ему понравилась, он оставил её — но Юнги решил и ее изменить. Сидит в сторону ноутбука, якобы смотрит на дорожку трека, но поглядывает искоса на реакцию Хосока — это видно, но Хосок напрочь забывает о заигрываниях. Он вслушивается в новый бит, в резкое появление старого проигрыша под другим ритмом, не замечает, как начинает кивать ему в такт. А к концу — все его тело тихо волнуется в ответ ритму. В конце Юнги поставил звучный ритм барабанов, который обрывается в воздухе. Они сидят в тишине, в которой будто бы еще отдается тот самый, заедающий ритм хлопков, барабанов или бог знает чего еще — Хосок так увлекся рисунком, ритмом, энергией, что даже не проанализировал выбор инструментов. Юнги за восемь минут написал трек, который сбил с толку человека, кто пишет уже девять лет. — Включи заново и мой танец поверх, — командует, отпустив всё, кроме работы. Юнги не просит оценки, комментария или хотя бы какого-то слова — он быстро и четко открывает видео, включает трек и пару секунд их синхронизирует, чтобы движения Хосока попадали под ритм. И они чертовски красиво туда ложатся. Юнги сделал мощный бит именно там, где Хосок подпрыгнул. Поставил тихие, когда тело альфы двигалось лишь в запястьях. Ближе к концу видео теперь Хосок искоса поглядывает на Юнги, но парень этого не замечает — он впитывает в себя движения альфы с экрана, сам замер, словно статуя. Юнги очевидно засматривается на него, сам он не чувствует музыку телом, как это делает Хосок — может, это его так и цепляет в альфе. Но черт побери — он всего два раза видел движения танца и ему хватило этого, чтобы создать под него идеальный трек. Будь проклят Ким Тэхён со своими пьяными идеями в духе “пойду учить детишек, может найду будущих звезд”. Или стоит проклясть себя за то, что сперва Хосок смеялся над этой его идей? Если бы не Тэхён сидел бы этот забитый какими-то людьми гений перед ним?