Доказательство Выживания

      В субботу вечером Рене постучалась в дверь кузенов, несмотря на несколько предупреждений от Дэн, Элисон со взглядом «ты что сумасшедшая», ироническую усмешку Сета и Мэтта, безуспешно баррикадирующего дверь рукой.       В этом не было необходимости. Рене более чем способна постоять за себя, и она лучше, чем кто-либо из них, знает, каково это, когда тебя считают монстром.       Когда Аарон отвечает, он предлагает немногим больше, чем скучающий беглый взгляд в ответ на ее теплое «Привет». Прежде чем она успевает объяснить, почему она здесь, он уже отступает от двери, оставляя ее открытой, чтобы она могла услышать, как он объявляет: — Эндрю, твоя девушка здесь.       Ответом послужил смех переходящий в кудахтанья, означающий, что он пока не прекратил принимать лекарства вечером. — Вообще-то, я ищу Ники, — говорит Рене, воспринимая открытую дверь как единственное приглашение, которое она собирается получить.       Сначала она кивает Эндрю, который сидит на подоконнике, прожигая дыру в экране своей сигаретой. Он улыбается ей, не столько в знак приветствия, сколько в знак того, что у него нет выбора в этом вопросе. Затем она машет Кевину, который хрустит яблоком на кухне. Он коротко кивает, и это больше, чем она ожидала от него получить. — Да? — спрашивает Ники с дивана, наклоняя голову, чтобы посмотреть на нее вверх ногами. В его руках свободно болтается игровой контроллер.       Аарон опускается на одну из подушек с мятежным взглядом на Ники, предположительно за то, что заставил его открыть дверь для его гостя. — Я удивлена, что вы все здесь в эти выходные, — говорит она. — Я думала, вы будете в Колумбии, как обычно. — Ты пришла сюда только для того, чтобы спросить нас о том, что мы не путешествуем по выходным? — требует Аарон. — Чего ты хочешь? Мы заняты. — Я вижу, — отвечает Рене. — Ники, завтра Пасха. Я вспомнила, как ты однажды сказал, что для тебя это было чем-то любимым. Я хотела узнать, не захочешь ли ты пойти со мной в церковь утром.       Сразу же ленивый расслабленный Ники становится жестким по краям, его рот закрывается так быстро, что слышно клацанье зубов. Эндрю смеется, и смеется, и смеется. — О боже, это что-то. Прибыла девушка-христианка, чтобы вернуть блудного сына в церковь. Как это не вдохновляет. Как наивно. — Ничего подобного, — беспечно говорит Рене. — Я не собираюсь звучать поучительно или давить на тебя, Ники. Я только подумала, что тебе может быть интересно. Мне нравится ходить в церковь с другими, когда они этого хотят. Я не обижусь, если ответ будет «нет».       Аарон фыркает со своего места в подвешенном состоянии разговора, где он смотрит в свой телефон, будто игнорируя их, но также явно слушает достаточно, чтобы вставить: — Ты говоришь так, словно любой из нас беспокоится о том, чтобы тебя не обидеть. — Прекрати, Аарон, — Ники с упреком ударяет рукой по голове своего двоюродного брата. — Спасибо, что спросила, Рене, но со мной все в порядке. Церковь вроде как потеряла свою привлекательность с тех пор, как мои родители — ну, все. Я не думаю, что возвращение сильно помогло бы мне, независимо от того, как сильно я любил Пасху. Рене вызывает свою самую добрую улыбку. — Понимаю. Я ухожу незадолго до десяти, на случай, если ты передумаешь, — она делает шаг назад, не дрогнув под маниакальной улыбкой Эндрю, презрением Аарона, апатией Кевина и сбитой с толку вежливостью Ники. — Приятного вечера.       Однако утром Рене ждет автобус, который прибудет на остановку «Фокс Тауэр», когда Ники бочком подходит к ней, нервно прижимая большой палец к центру ладони своей противоположной руки. — Я передумал, — говорит он нехарактерно кротко. — Я решил, что попробую. Мне всегда нравилась Пасха. — Доброе утро, — произносит Рене. — Рада, что ты здесь. Я хочу, чтобы ты знал, что нет никаких ожиданий, что ты присоединишься ко мне и в будущем. Я понимаю, что твои родители заставили тебя пойти в церковь, и я совсем не хочу этому подражать. Ники отмахивается от нее. — Ради бога. Ты совсем не похожа на них.       Автобус, пыхтя, останавливается у обочины, и Рене наблюдает краем глаза за колебаниями Ники в последнюю минуту, когда они садятся. Несмотря на каменное выражение лица Эндрю, чувства его кузена с таким же успехом можно транслировать по громкоговорителю. Рене улавливает всё: от заминки в его походке, когда он впереди нее поднимается по лестнице, до нервного подергивания ноги, когда он претендует на место у окна. — Кстати, садясь в этот автобус, ты не отправляешься в церковь, — говорит ему Рене, когда они трогаются с места. — Если мы доберемся туда, и ты решишь, что это «нет», автобус обратно в кампус ходит каждые пятнадцать минут. Или, если ты пройдешь половину службы и решишь, что с тебя хватит, ты можешь уйти. — Я знаю, — говорит Ники. — Извини, я не знаю, почему я такой… — Стресс? — она предлагает. — Некомфортно, — решает он. — Я думаю, это сложно. Мои родители вырастили меня баптистом. Какое-то время я действительно увлекался этим. Примерно в то время, когда я открылся самому себе, я начал задаваться вопросом — был ли я религиозен, потому что хотел быть, или потому, что мои родители не оставили мне другого выбора?       Ники прерывисто дышит. Затем он разжимает правую руку на колене, показывая шрам между линиями ладони. Он довольно маленький, его легко не заметить, если специально не указать, это зазубренный всплеск более темной ткани.       Первая, полная ужаса мысль Рене заключается в том, что кто-то намеренно сделал это с ним, используя своего рода искаженные, навязанные стигматы. — Причина, по которой я сейчас выступаю против организованной религии, заключается в моих родителях. После того, как я ушел от них… это было некрасиво. Сначала казалось, что они пытались понять меня, спрашивая, когда я узнал, что заставило меня быть уверенным, что я тот, кто я есть. Но это превратилось в постоянные споры. Когда они поняли, что не смогут отговорить меня от того, чтобы быть геем, они отправили меня к пастору, который пытался играть роль психотерапевта. — Он сделал это с тобой? — спрашивает Рене, охваченная внезапным желанием разыскать родителей Ники и этого пастора и познакомить их с ножами, которые она подарила Эндрю. — Нет, это был не он. Видите ли, мои родители подарили мне эти четки. Бусины из голубого мрамора. Настоящее серебряное распятие. Супер красиво, понимаешь? В любом случае, я начал лгать пастору, им самим — пытаясь заставить их думать, что «терапия» работает, в то время как на самом деле я подавал документы на программы обучения за границей, чтобы убраться оттуда ко всем чертям. Четки были одним из моих реквизитов. Я держал их всякий раз, когда мне приходилось встречаться с пастором, стараясь казаться супер набожным. Была одна сессия, на которой, я думаю, он меня раскусил, где он был просто… дерьмо, которое он говорил, которое он заставил меня сказать о себе — я знал, что это неправда, но все равно было больно.       Ники сгибает пальцы, загибая один, чтобы провести по шраму. Рене стала очень тихой, жизненно важная часть ее тела крепко сжата хрупким, древним, ноющим гневом. — Я все время держал четки у креста. Только оказавшись за пределами его офиса, я даже не заметил, что у меня болит рука, или что на моих ботинках кровь. Распятие практически застряло у меня в ладони из-за того, как сильно я его сжимал. Моей маме пришлось отвезти меня в отделение неотложной помощи, чтобы наложить швы.       Рене проникает в свой гнев и пытается превратить его во что-то полезное, но выходит только с собственной кровью на руках. Такие люди, как родители Ники, любят взывать к Богу, чтобы оправдать свою жестокость. Но Бог Рене встретится с богом Хеммиков на темной парковке и заставит его истекать кровью за то, что он сделал от их имени. — Каждый раз, когда я начинаю задаваться вопросом, хочу ли я снова попробовать церковь, я смотрю на этот шрам, — говорит Ники. — Каждый раз я задаюсь вопросом, где тогда был бог. Почему он позволил всему этому случиться. Я никогда не могу придумать ответ, который не заставил бы меня чувствовать себя дерьмово. — Ты выбрался, — напоминает ему Рене. — Ты нашел Эрика. У тебя есть Эндрю и Аарон. Ты сделал это. Бог был там и для всего этого. Ники влажно фыркает. — Эрик за океаном, близнецы ненавидят меня, и я в самой дерьмовой команде первого класса в стране. Я не чувствую себя очень счастливым.       Она касается золотого креста у себя на шее. Ожерелье ей подарила ее мать, но, что более важно, она подарила Рене свою веру, свой дом, свою надежду. Стефани разоружила Рене, пообещав, что ей больше никогда не понадобятся ее ножи; родители Ники забрали его веру и превратили ее в оружие, которое заставило Ники думать, что он больше никогда не будет нуждаться в Боге. — Твои родители испортили религию ради тебя, — говорит Рене. — Я не могу представить, на что это похоже. Но если ты когда-нибудь захочешь поговорить о Боге — моем Боге, а не о том, которого твои родители пытались использовать против тебя — я всегда рада. Предполагается, что Бог дает нам чувствовать себя в безопасности, надеяться и быть счастливым, а если этого не происходит, тебе вообще не нужно о нем думать.       Глаза Ники заслезились. Рене делает вид, что не замечает, когда берет его за руку, ее ладонь касается его покрытой шрамами руки. Он наклоняет голову, чтобы нежно прислониться к ее плечу, и Рене внезапно поражается, какая сильная, храбрая маленькая семья — ее команда. Покрытые шрамами, переломами, до краев набитые травмированными придурками, но, несмотря на все это, делают все возможное, чтобы быть хорошими. — Спасибо, Рене, — Ники, прищурившись, смотрит на экран, объявляющий следующий пункт назначения автобуса. — Эй, на какой остановке мы выходим? Рене хмурится, глядя на крупную красную надпись. — Я думаю, мы, скорее всего пропустили ее. Я даже не знаю, где мы находимся. — Извини, — смущенно говорит Ники. — Из-за того, что я пережил травму, мы пропустили церковь. Она просто улыбается. — Как насчет завтрака вместо этого? Я хотела бы услышать больше об Эрике.