Доказательство Выживания

— Не хочешь сесть со мной, Аарон? — спрашивает Рене. — Поскольку наши компаньоны заняты другими делами?       Хотя она использовала его имя, поначалу Аарон не сразу понял, что она обращается к нему. Затем он останавливается, как вкопанный, в центре автобусного прохода, бросая оценивающие взгляды на ряды впереди, где Элисон забрала Кейтлин, и позади, где Кевин и Джостен продолжают свой дневной разговор о вчерашней игре. — Было бы неплохо выбрать место сегодня, — многозначительно вставляет Дэн из-за его спины. — Неважно, — бормочет он ей и Рене, опускаясь на указанное ею место.       Абсолютно никого не шокирует, что Аарон этим вечером ворчлив. Его кожа под костюмом чешется, заходящее солнце бьет в глаза, и он не хочет проводить субботний вечер, изображая вежливость перед командами-соперниками, но вот он собирается отправиться в гребаную Джорджию на осенний банкет, потому что так устроена его тупая жизнь. — Ты можешь сесть где-нибудь в другом месте, если хочешь. Я не буду возражать, — говорит Рене, верно прочитав его настроение. — Я спросила только потому, что ты обычно сидишь с Кевином в автобусе. — Мне повезет, если Кевин вспомнит мое имя сегодня. — Я сомневаюсь в этом.       Аарон фыркает и еще глубже опускается на свое место. Хотя он знает, что ведет себя неразумно, он не может отказать капризности.       Когда автобус выезжает со стоянки, Аарон прислушивается к мелодичным голосам своих компаньонов и их воров, окружающих его. Если Рене ожидает, что общение с соседями по столу повлечет за собой светскую беседу, Аарон полностью готов прекратить этот спор за секунду.       Но она просто устраивается на своем месте и наблюдает за мелькающим кампусом. Аарон тоже поворачивает голову, чтобы посмотреть мимо нее в окно.       Вечерний свет отражается во впадинах ее ключиц и подчеркивает россыпь тонких бледных линий на груди и плечах. Аарон не собирался пялиться. Но он редко видит ее в чем-либо, кроме униформы или скромных нарядов для церкви, а в те несколько раз, когда она надевала одежду, близкую к откровенной, он никогда не смотрел. — Все мои шрамы довольно старые, — говорит Рене. — Я удивлена, что ты не видел их раньше. Он борется за то, чтобы его лицо не покраснело от поимки, какими бы невинными ни были его намерения. — Я не… я не хотел…Прости. — Все в порядке, Аарон. Большую часть времени я забываю, что они там есть. Я думаю о них как о реликвиях из жизни, которые больше не принадлежат мне. То, что они на моей коже, не означает, что они принадлежат мне. Они принадлежат Натали.       Выражение ее лица терпеливое, доброе. Длительное общение с Джостеном научило Аарона тому, что шрамы - это не то, на что следует указывать, глазеть или говорить. Но Рене, похоже, не возражает, и в то время, как тело Нила представляет собой кусок испорченной кожи, ее тело более однородное, почти нежное по сравнению с ней, несмотря на разную длину и текстуру. Аарону вспоминается фотография метеоритного дождя. — Они из-за того времени, когда ты была… раньше? — Из-за ножей. Да, когда я была в банде. — Оу.       Она всегда настолько собранна, спокойна и невозмутима, что Аарон забывает, какой жизни она избежала. Детали, которые он знает, скудны, собраны из наблюдений и бесцеремонных комментариев и случайной нервирующей и неуместной темноты в ее глазах, но правда в том, что он никогда по-настоящему не уделял Рене особого внимания, не считая того, когда дело касалось игрового процесса.       У них просто нет ничего общего: ее непоколебимая вера идет вразрез с противоречивым чувствам Аарона к христианству, в котором его мать не смогла его воспитать; ее спокойные, благостные манеры раздражают его вспыльчивость и острый язык; тот факт, что она была первым другом его брата, который не требовал сделки, является достаточным предупреждением. — Это я научила Эндрю пользоваться ножами, ты знал?       Аарон скептически оценивает коллекцию шрамов, выставленных напоказ под тонкими бретельками ее лавандового платья. — Хорошо, но… разве это не значит, что ты должна хорошо с ними обращаться? Она смеется. Я заработала это до того, как узнала, как должным образом защитить себя. Как только я научилась владеть собственными ножами, я никогда не была ранена настолько сильно, чтобы на мне снова остался шрам. — Ножи кажутся… Я не знаю, неэффективными. Никто никогда не приносил оружие на ваши поножовщины? — Был только один бой, который имел значение, и он использовал ножи. Я должна была превзойти его. Я хотела увидеть, как он истекает кровью.       Эти слова в ее устах — сначала Аарон думает, что они не подходят, но непринужденная злобность звучит естественно на ее языке. Неудивительно, что она и Эндрю ладят. — А ты? — Я сделала, — она играет с крестом, закрепленным у нее на шее. — А потом, когда я вышла, моя мать позаботилась о том, чтобы мне больше никогда не пришлось так защищаться. Вот почему я отдала Эндрю свои ножи. Он нуждался в них больше, чем я.       Инстинктивно Аарону хочется возразить: «Да, отличная идея, большое спасибо за предоставленную ему возможность», но его разум цепляется за упоминание ее матери — матери, которая делала то, что положено делать матерям.       Каждый раз, когда Аарон думает, что его старые раны наконец-то превратились в шрамы, что-то приходит, чтобы разорвать их снова. — Ты доверяла ей? — спрашивает он. — Я два месяца спала с ножом под подушкой, — иронизирует она. — Я хотела доверять ей, но подумала, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я продолжала ждать, когда упадет другой, несуществующий ботинок.       Он знает, что Рене ничего ему об этом не рассказывает в ошибочной попытке вытянуть из него трагическую предысторию, но все же он предлагает, хотя бы из справедливости: — Я вздрагивал каждый раз, когда Ники кричал, в течение трех недель после того, как мы съехались. Не потому, что он был зол. Я имею в виду, ты знаешь его. Крик - это его настройка по умолчанию. Несмотря на то, что я был рядом с ним и раньше, все было по-другому, когда мы жили вместе. Я вырос в доме, где крики приводили к причинению боли, так что это было… — Инстинктом, — говорит Рене. — Когда ты растешь в доме, который постоянно находится на грани разрушения, ты думаешь, что любое другое безопасное место, в котором ты живешь впоследствии, развалится. — Да, — говорит Аарон, чувствуя себя немного незащищенным, хотя она имела в виду и себя тоже. — Могу я спросить — твоя мать. Знала ли она…? — Ты имеешь в виду, знала ли она, что у меня на руках была кровь, — когда Аарон кивает, она говорит. — Она знала. Когда она удочерила меня, она знала только общее представление о том, через что я прошла, но чем больше я доверяла ей, тем больше деталей я рассказывала. Именно она первой привела меня в церковь. Она могла видеть, что я искала что-то, за что можно было бы уцепиться, искала способ, которым я могла бы… искупить вину. Я никогда не пожалею о том, что сделала, но это не значит, что я чувствую себя хорошо по этому поводу. Ты понимаешь.       У Аарона перехватывает дыхание. Он точно знает, каково это - жить в тот момент, когда ты осознал, что убил человека, тот шок, ужас и ярость в твоей крови, которые говорили, что ты делал бы это снова и снова, если бы пришлось. Ни разу он не пожалел, что нанес удар ракеткой по голове Дрейка, но отсутствие чувства вины никогда не останавливало кошмары, никогда не стирало интуитивное знание того, сколько силы нужно было вложить в удар, чтобы мозги человека размазались по стене. — Я верю, — тихо говорит он. После он внезапно чувствует тошноту, которая не имеет ничего общего с движущимся транспортным средством. — Это твой способ попытаться завербовать меня в христианство?       Взгляд Рене тяжелый, видящий насквозь его слабую попытку перевести разговор на более безопасную территорию. Кейтлин часто носит этот образ, тот, в котором он может почувствовать, что она видит его сквозь каждый из слоев дерьма из папье-маше, даже когда он приклеивает новые. Теперь, когда он думает об этом, он задается вопросом, почему каждая женщина в его жизни вызывает такой ужас. — Только если ты сам этого захочешь, — говорит она, давая ему отсрочку. — Хотя у меня такое чувство, что ты сыт по горло общением с родителями Ники. — Моя мать тоже не была великой. Если бы только она могла видеть меня сейчас. Я думаю, у нее остановилось бы сердце, если бы я привел свою девушку и своего парня в ее «добрый христианский дом». — Полагаю, в доме нет ничего хорошего или христианского? — У нас был портрет Иисуса в холле наверху, где я однажды видел, как она делала дорожку кокаина с бокового столика. Рене преувеличенно делает жест руками. — Я думаю, это зависит от того, как ты определяешь «хороший». Аарон фыркает, а Рене смеется в нос, и когда они расходятся по парковке технологического института Джорджии, она мягко улыбается ему, когда Элисон берет ее под руку, а Кевин и Кейтлин хватают его. — О чем вы, ребята, говорили все это время? — спрашивает Кевин, обнимая Аарона и целуя его в макушку в знак извинения за то, что игнорировал его. Он тянется к Кейтлин другой рукой, прежде чем они направляются внутрь и расходятся, чтобы не вызывать вопросов о нетрадиционной личной жизни Сына Экси. — Ножи, — отвечает Аарон. — Иисус. Кокаин. Как обычно.