Кислота внутри

— Маму не уважаешь, значит. Стены душат. В комнате темно и узко, влажно. Дышать почти невозможно. Глаза не могут проморгаться, все кружат и кружат белые облака пыли, похожие на призраков. В комнате ни единого звука, откуда-то далеко слышится слабое сердцебиение, оно за пределами разума, за стенами маленькой каморки.       Стоит замереть еще на минуту и попривыкнуть к густой тьме, как тревожность выпрыгивает из-под потолка плотной сетью. Вяжет жертву в капкан нитей, впивается в кожу до синяков и пускает по артериям очередной кошмар.       Кто-то подходит со спины.       Тяжелое дыхание заглушает слабое сердце, швыряет в клетку и заставляет жалко поскуливать. Это происходило уже много раз, мозг должен догадаться, извернуться, но ничего не происходит. Мучения повторяются вновь и вновь. Почему же ничего не меняется? Может, он сам того не хочет?       Мужской бас опять заводит свою шарманку. — Меня слушай. Маму зачем обидел? Молчать сейчас опаснее всего. Нужно что-то сказать, иначе человек за спиной разрубит на тысячи кусочков. В горле стоит ком. Тяжелое дыхание сзади тянется медленно и надменно. Как таймер у ядерной бомбы. Вдох ровный и спокойный, даже тихий, но все же он умудряется заглушить спасающий стук слабого сердца. Тяжелые шаги укорачивают дистанцию, свинцовая рука падает на плечо и чувствуется самой настоящей. Стены стремительно сужаются, сеть тревожности сдавливает горло, по полу пущен ядовитый газ. Истерика потихоньку накатывает, но за спиной стоит враг, поэтому показать себя ни в коем случае нельзя. — Я со стенкой разговариваю или что? В пространстве можно перемещаться. Ноги, скованные в кандалы, с трудом делают шаг длиной в миллиметр. Даже обычный поворот не представляется возможным. А голос все надсмехается: кружит голову, перелетает, сбивает ориентир в пространстве. В один миг останавливается так близко, что удается разглядеть черты лица. Острый вытянутый подбородок, нависшее веко, огромный горбатый нос и вздернутые вверх брови. Начес из остатков седых волос, хрупкие очки и надменный взгляд. В совокупности все эти особенности ярко вырисовываются в одну картину… Отец. Только улыбка, злая и ехидная, натянутая до висков, она совсем не подходит сюда. Она всплывала на старческом лице только во время издевательств над сыном. Кажется, это тот самый момент. — Отвали!!! — кричит парень, но это абсолютно бессмысленно. Его голос застревает в вакууме, мышьяк осыпается на голосовые связки. Вязкий, тяжелый кислород оседает в альвеолах. Призрак мужчины стоит на своем. Читает нотации и мечется из угла в угол, изредка посмеиваясь, загоняя тем самым еще глубже в сети тревоги. Голова раскалывается, на плечах лежит бетонный блок. Что-то внутри неприятно щекочет трахею, а после вонзается в нее острыми клыками. Пол под ногами провалился в бездну, пространство захвачено липкой тягучей жидкостью. Она мгновенно облепляет искалеченное тело и тянет вниз. Мозг в панике все еще надеется услышать спасительный ритм сердечной мышцы, но слышно лишь яркие возгласы. — Ты ничего не добьешься своими каляками! — последнее, что слышно из маленькой мрачной комнаты. Гоголь не может прислушаться к сердцу. Парень просыпается в своей маленькой каморке. По размеру она чуть больше той из сна, но находится тут гораздо приятнее. Коля встревоженно оглядывает картины. Все на месте. Хочется снять их со стены и расцеловать каждую. Какой же это труд и упорство… После сна открылась резкая агрессия. Никто не посмеет называть данные шедевры каляками! Гоголь подходит к зеркалу. Вглядывается, но что надеется там увидеть? Динозавра? Качка в автозагаре с обложки журнала нулевых? А может, просто кого-то рядом? Парень нехотя умывается. На работу совсем не хочется, пошел бы прям в пижаме, но только чтобы в грязь лицом не упасть стоит подсобраться.       Июньская погодка не перестает удивлять. Холодный дождь бьет по лицу. Флисовая толстовка стремительно мокнет и больше не греет. Вышитый на ней грустный плюшевый мишка выглядит невыносимо жалко. Грязные посеревшие джорданы уныло хлюпают по лужам. Как назло, автобусная остановка стоит пустой слишком долго. Гоголь опаздывает.       Мир, на самом деле, уже давно серый. Все цвета перемешались в одну грязную лужу и выплеснулись на город. Только картины выглядят живыми и радостными. Картины, и еще одно местечко.       Когда автобус все-таки подъезжает, Коля мысленно материт водителя всеми словами, которыми только знает. Так не хочется во второй день подводить Федора Михайловича. Почему-то именно эта личность вызвала огромный авторитет и симпатию. Хотя, наверное, это вполне естественно, когда к начальнику просыпается чувство уважения… Но это не то. Федора хотелось потрогать, поговорить с ним, проникнуть в каждый уголок сознания. Изучить со всех ракурсов и стать частью души. Его натура кажется такой важной и неприкосновенной, что Коля даже думать о таком боится.       Автобус тормозит на остановке, люди по инерции покачиваются вперед. Только Кольке законы физики не писаны, он моментально подскакивает и тут же улетает чуть ли не до самого лобового стекла. Водитель ругается на каком-то своем языке, но парнишке некогда. Он сует горсть мелочи куда-то между рулем и поручнем и вылетает на улицу. Даже не дав себе передышки, мчится к серому величественному зданию. Брызги от луж летят во все стороны, задевая сонных прохожих, но уже как-то плевать. Сейчас самое главное не упасть в грязь лицом, кстати, в обоих смыслах…

***

— Простите за опоздание! Можно войти? — отлетает от зубов заученная фраза. Кажется, Гоголь от спешки совсем забыл, что пришел не на пары. — Надо же, сколько формальностей… — мужчина стоит спиной. Не отрываясь от опытов, он подзывает к себе. — Ну что-ж, Коленька, заходи, присаживайся на свое место. Дневник на стол, два за опоздание. Все эти слова произносятся с такой легкостью и непринужденностью, что Колька действительно чувствует себя школьником. Он медленно опускается на табуретку и растерянно хлопает глазами. — Какой еще дневник?.. В ответ слышится лишь звонкий смех. — Господи, ну что ж ты как ребенок!.. — Достоевский продолжает тихо хихикать, а его улыбка озаряет весь мир. Вместе с сердцем Гоголя. — Шучу я, шучу. Нормально все. В следующий раз стучись только, а то я от твоей гиперактивности чуть колбу с раствором не выронил. — Простите… — тихо мямлит тот и безбожно краснеет. Господи, ну как можно было так опростоволоситься?!. Ну правда как дите малое, ни сарказма, ни манер не знает. Юноша оглядывает кабинет. Стены приятного мятного цвета в пасмурную погоду кажутся болотными, нагроможденные полки вот-вот треснут, обшарпанная дверь в лаборантскую тихо поскрипывает, и выделяется из всей этой массы только новенький стол для опытов.       Куда больший интерес вызывает личность за этим столом. Федор, ссутулившись, кропотливо перебирает какие-то палочки и трубочки, вставляет в колбочки с разноцветными растворами… Все, как в каких-нибудь фантастических фильмах. Гоголь исподтишка наблюдает за любым движением. Сосредоточенное личико выглядит крайне милым: нахмуренные бровки, поджатые губки, сморщенный носик. Парень вглядывается и не перестает умиляться. Обстановка царит совсем другая, по крайней мере, в голове Гоголя. Наблюдать за человеком, любящим свое дело так интересно… Интересно, а когда он картины рисует, так же выглядит? — Уснул что-ли? — перед носом раздается щелчок. Достоевский смотрит прямо в глаза, что очень смущает. — Давай одевайся, помогать будешь. Коля залезает в белый халат, который, к большому сожалению, перекрывает милого мишку на толстовке. Он подходит к столу, и… Накатывает паника.       Блять, это работа. Огромная ответственность. Почему после обучения длиной в пять, сука, лет в голове ни черта не отложилось?! Достоевский так закомпостировал мозги, что какие-то остатки знаний вылетели еще в прошлый раз. — Ну, чего встал? — фраза совсем безукоризненная, но Гоголя она бьет по голове нехило так. — Будь добр, подай пузырек с гидроксидом натрия… Кстати, повторение — мать учения, так что… назови-ка мне его формулу. Пиздец. Все, что осталось в голове. Интересно, Гоголь еще с восьмого класса хуи пинал, или это Федор так подействовал? В любом случае, выкручиваться как-то надо. — А вы это, ну… По жизни чем увлекаетесь? Я вот картины пишу… — Коля вглядывается в лицо, надеется заинтересовать. — По жизни, говоришь?.. — Достоевский наконец-то отвлекается от своего святого гидроксида натрия. Взгляд его улетает куда-то за оконную раму, за горизонт, за атмосферу. Гоголь чует, как мысли роятся в этой светлой голове. — Химию люблю. — И все? — ответ, конечно, совсем не достойный. Юноша ожидал чего-то фееричного и бомбезного, а не такую вот кулебяку. — Ну, может, что-то не связанное со всякими формулами, опытами… — А не засмеешь? — А чего смеяться? Меня самого-то… Достоевский переводит взгляд в пол. Губы растекаются в мягкой улыбке. Глаза блестят как-то грустно, тоскливо. — Я на гитаре играю. Да и музыку люблю, в принципе. В юношестве группу свою мечтал создать. Но там херня такая вылезла… Долгая история, короче. — Разве мы торопимся? Расскажите! — Так, химия не терпит отлагательств. Формулу мне сию секунду! — Что? — Коля, не придуривайся. — Достоевский рассержен не на шутку. Он испепеляет взглядом, прямо как строгий учитель. От чего-то это еще больше заводит.       Путем сложнейших математических вычислений и огромного выплеска адреналина Гоголю все-таки удается вспомнить, как обозначается натрий. Отлично, первая половина формулы готова, осталось вторую где-то откопать.       Гидроксильная группа всегда казалась каким-то плодом сверхразумов. Если с щелочами, солями и кислотами дело понятно, то этих товарищей Гоголь никогда не мог понять. Нет какого-то визуального представления, что, как и откуда берется. Ни свойств, ни формул в памяти не осталось. В голове крутятся только две буквы — OH. Чтобы не облажаться совсем, нужно хотя бы попытаться.       Коля быстро выискивает на столе заляпанную склянку с выцветшей надписью. Осторожно протягивает ее ученому и, о чудо, ее не разбивают об стену, не кричат матом и не вышвыривают вон. Значит все-таки он оказался прав. — А формула гидроксида натрия — NaOH. — с гордо поднятой головой отвечает Гоголь. Совсем как ученик у доски. — Ай, какой умница. Ну, программу восьмого класса точно усвоил. — Достоевский саркастично улыбается и хлопает по плечу. — Ладно, отставить насмешки, сейчас будет ответственный момент… — А мы что, собственно, делаем? — доносится неуверенный голос сзади. — А я что, не рассказал? — мужчина опять поворачивается и недоуменно хлопает глазами. — Ну и дурень… Ты лучше присядь, на вот ручку с блокнотом, пометки может сделаешь. Гоголь обреченно садится в кресло и дрожащими руками берет пишущую принадлежность. Вероятнее всего, она абсолютно не пригодится, но, в крайнем случае, можно будет выколоть глаз. Он готовится вслушаться в каждую волну звука, дабы хоть что-то понять. — Смотри, едкий натр — самая распространенная щелочь в мире. Логично, что и стоит она мало. Мне хочется сделать упор на медицину и экологию. После последней катастрофы — утечки химикатов — в наших водоемах содержится неимоверное количество ртути, это опасно не только для их обитателей, но и для нас. Гидроксид натрия отлично нейтрализует ртуть, но в воде может оказаться не только она, и тогда всем станет очень плохо. Я забрал остатки образцов из пострадавшей лаборатории, и хочу провести с ними определенный ряд опытов с попыткой нейтрализации. — Глаза горят. Коля чувствует, как Федор вкладывает душу в свой рассказ. Может быть, сейчас ему ни слова не понятно, но хочется просто следить за каждым движением ученого. За его жестикуляцией, милым блеском в глазах. Внимать каждому звуку и утопать в этом оживленном голосе. — Естественно, одним едким натром тут не обойдешься, поэтому придется брать дополнительные добавки, а по стоимости они выйдут уже дороже. Это очень большая ответственность, и если у меня, то есть, у нас все получится, то отлично. Если же нет, то… — Достоевский замолкает. Тупит растерянные глаза в пол. Надо же, так нелегко, оказывается, придумать плохой финал к своей истории. Особенно, когда он должен быть хорошим. Такая недосказанность и неуверенность придает Гоголю сил. Он снова видит в Федоре человека, а не учителя и великого химика. — А если не получится, то придумаем что-нибудь новое! — парнишка говорит самую банальную фразу, но ему так хочется сказать что-нибудь мотивирующее. Показать, что он тут надолго, и если надо, пройдет через все. Главное, чтоб с Федором.       А тот лишь грустно посмеивается. Блеск в его глазах куда-то пропадает, на его место встает тяжелая пучина задумчивости. — Да… Наивный ты конечно, Коль. Тебе сколько лет-то? — к огромному счастью, обстановка переходит в более неформальную. Мужчина меняется в лице. Сбавляет обороты. Может снять маску начитанного гения и стать обычным компаньоном для светской беседы. — Двадцать три… — Гоголь краснеет и хмурится. Ему совсем не нравится интонация. Будто бы с ребенком общаются. — Надо же, таким молодым выглядишь! А мне вот двадцать шесть. Уже второй год горбачусь на эту захудалую лабораторию, а толку что? Тьфу!.. — мужчина устало смеется и всматривается юноше в глаза. — Надо же, я в тебе себя молодого вижу. Прям вот чувствую все до глубины души… Но Достоевский еще ничего не знает. Не знает, что Коля по уши влюблен в рисование. Совсем не догадывается, какие чувства возникли при первой встрече. Еще не дошло, как парень попал на стажировку. Не знает и знать не хочет, что Коля абсолютно равнодушен к химии. И это однозначно разобьет сердце.       Но, возможно, Гоголь сам что-то упускает. Что он знает о Федоре кроме полного ФИО, места работы и номера кабинета? У всех есть свои скелеты в шкафу, а Достоевский выглядит слишком таинственным, так что попадает в число подозреваемых. Интересно через что он прошел? Как выглядел раньше? Коля не может остановить поток своих мыслей, хочется узнать все и сразу. Но, как говорится, и хочется, и колется. Не будет ли слишком странно вот так вот засыпать начальника вопросами. Однако, когда еще, если не сейчас? — А вы в каком институте учились? — самый последний вопрос, на который хочется знать ответ. Но начинать с чего-то тоже нужно. — НГУ. Первые четыре года очно, а потом… По семейным на заочный перевелся. — Федор тяжело вздыхает на последних словах. Чувствуется вся его боль и тоска. От этого у Кольки возникает еще больше вопросов, но вот так тыкать в лоб совсем не тактично. — А я вот… В местном нашем… — совсем нечего рассказать из университетской жизни, потому что одну половину он вложил в свои картины, а вторую потратил на скандалы с родней. — Да знаю я. В резюме написано все. — Гоголь морщится от этих слов. Никакого резюме ему даже во сне не хотелось написать, а значит, за этим страшным преступлением мог стоять только один человек… мама. — Вот блин! А я о вас ничего не знаю… — А чего хочешь узнать? спрашивай. Парень растерялся. Кажется, вот она, возможность провести раскопки в древнем таинственном архипелаге прошлого и настоящего Федора… Но что-то не то. Неловкость. Они еще слишком мало знакомы. Нельзя так… — Ну… Вы такой загадочный… Умный… Авторитет у вас высокий… — нужно срочно что-то придумать. Поприличнее того, что есть в голове. — Так. Давай-ка на ты. У нас разница три года всего. Даже как-то некомфортно стало, когда я понял это. Сердце пропускает удар. Хочется взлететь до небес, потому что это огромный прогресс. Коля сам не понимает, почему так рад и почему ему хочется сблизиться с этим благородным… Даже мужчиной язык назвать не повернется. Честно говоря, Достоевский выглядит года на два старше своих лет. Неужели их тут совсем не кормят? — Тяжело работать тут? — Нелегкая это работа — из болота тащить бегемота… — Цитирует детскую сказку Федор и смотрит на недоумевающего стажера. — Ну, понимаешь, сама химия, она… Она как девушка из сна. Красивая, мистическая, с лучезарной улыбкой… Такой она кажется, когда ты совсем юн, готов на любые риски и можешь горы свернуть. Когда наука теплит сердце. Но потом ты идешь трудоустраиваться, живешь с химией рука об руку долгие годы. И она так осточертеет, что от формул блевать захочется. Мало кто понимает, что нужно сделать перерыв. Многие не выдерживают… — После этих слов Коля резко вспоминает отца. И кажется уже совсем не тираном. — У меня папа такой… был. — На последнем слове все обрывается. Наступает резкая пауза. Кажется, что все кончено, но мудрый Федор находит выход. — Хорошие воспоминания о нем? — Местами. — Первый раз, когда парень не засмеялся и не стал отнекиваться. После слов Достоевского в мировоззрении что-то переменилось. Неужели удастся простить? — Не бывает ведь только плохих и только хороших. Есть теплота в душе от времени, проведенного с ним в детстве, но как только я стал подростком… Его как будто подменили. — Понимаю. Наверное, стал стоять на своем и отрицать твои интересы. — В точку. — Ком в горле поджимает. Гоголь тяжело выдыхает и прячет взгляд. Кусает губы. Нервишки сдают. — На самом деле, это он меня в химию идти заставил… Гул в ушах. Сердце бьет бешеные ритмы. Парень готов услышать разочарованный вздох или презрительное цоканье, но от следующих слов он готов рыдать. — А ты чем хотел заняться? Рыдать в плечо. Открыть душу полностью, не сопротивляться, потому что Федор уже успел произвести впечатление доброго наставника философа, с которым не страшно ничего. — Живописью… — Голос меняется. Глаза стремительно намокают. Вырисовывается отчаянная улыбка гордости за себя. — Прости, меня еще никто не спрашивал о таком. — Ого! А сможешь мне пару картин нарисовать? А то кабинет совсем пустой… В голове рождается тысяча идей. Наверное, стоило бы взять за это определенную стоимость, но Гоголь сам заплатить готов, потому что чувство вдохновения после разговора по душам переполняет все чаши. Он еще никогда не был так благодарен. — Обязательно! Дольше всех над ними стараться буду! — Коль, ты такой интересный… — Достоевский делает небольшую паузы. Переплетает пальцы и смотрит в сторону. — Может, встретимся как-нибудь вне работы? Это победа.       Коля взрывается от переполняющих эмоций. Хочется оказаться в глухом лесу, дабы знатно проораться и распугать птиц. В мозг стремительно бьет серотонин на пару с адреналином. Страх чего-то нового и неизведанного. Приятное волнение.       Парень идет с работы чуть ли не вприпрыжку. Он решил пройтись пешком, даже если идти целый час и ноги будут ужасно болеть — уже ничто не испортит настроение. Жизнь снова обретает краски.