Кислота внутри

Сегодня такой знаменательный день, как можно было проспать?! Любое поторапливание ужасно сбивает, хочется просто остановится посреди комнаты и заорать. Но сейчас парень сам себя подгоняет, ругает и из-за этого теряется. Осталось пять минут до выхода, а он только умылся. Теперь мечется, как ошпаренный, не знает за что ухватиться. Садится на диван чтобы перевести дух, закрывает лицо руками и хнычет. Беспомощность берет верх.       Может, минутная слабость имеет место быть, но сдаться после такой усердной работы — фатальный провал. Легкая дрожь пробирает тело от осознания предстоящих событий, и юноша подходит к шкафу. Окутывает неуверенность. Вся одежда слишком экстравагантная, как в таком идти? Нет, честно, вообще плевать, что подумают другие, но он… Хотя, наверное, стоит сразу показать себя со всех сторон во избежание непонимания.       Сегодняшний образ представляет из себя нежную кружевную рубашку свободного кроя с объемными, расклешенными к низу рукавами поэта. Глубокий вырез стянут тонким атласным шнурочком, запястья обтянуты плотной тканью. Блуза аккуратно заправлена в бежевые прямые брюки с широким темным ремнем. Эти штаны появились в гардеробе совсем недавно, буквально с первого аванса. И не стоит отрицать, что куплены они были именно для сегодняшней встречи. Уже конец июня, а погода все шалит, поэтому разумным решением будет надеть вязанную клетчатую жилетку.       Приодевшись, парень подходит к зеркалу и не узнает себя. Где тот Гоголь, который мог штаны надеть вместо футболки? Ему всегда хочется выделиться из толпы, показать свою независимость. Даже если она наигранная. Однако, поглядев в зеркало чуть дольше, он находит свои изюминки даже в такой базовой одежде. Финальным этапом становится гора украшений, в частности, колец. Самые разные: с животными, из камня, самодельные — все они изящно огибают тонкие пальцы. Коля влазит в свои заляпанные джорданы и пулей вылетает в подъезд.       Лифт удивительно долго едет на этаж. Стоит только страшным железным дверям распахнуться, как взору предстает кучка людей. Места почти нет, но выбирать не приходится. Гоголь протискивается в лифт, попутно оглядывая своих соседей. Милая бабушка с авоськой мандаринов. Мальчик с громоздким портфелем за спиной. Юная миниатюрная девушка с огромным догом в массивном наморднике на шипастом поводке. На удивление, сегодня они не кажутся лицемерными серыми персонажами, озабоченными только своими проблемами. Сейчас все как-то наоборот. У каждого из них своя история, категорически разный жизненный путь. В их сознании они и есть главные герои, и, может быть, еще месяц назад парню казалось это чем-то сатирически смешным, глупым и однотипным, но теперь… Теперь мир воспринимается по другому. Он снова сияет тысячей оттенков, которые даже самые раскрученные художники не видывали. Внутри воцаряется такая же красота. Хочется плясать от осознания, что душа еще способна на чувства. Это ведь так прекрасно.       Да, действительно, любовь — самое сильное, что есть в мире. И сила эта действует в обе стороны. Обострились абсолютно все чувства, страх, ненависть и гнев не исключение. Гоголю ужасно стыдно за свое поведение. Консервативные установки ломают, насилуют и запирают в клетку. Он не может прочувствовать это по-настоящему, по-нормальному, потому что так нельзя. Кто сказал? Кто-то сказал, и все тут. Зачем лишние разъяснения? Даже если предмет обожания примет его чувства и, о Боже, они окажутся взаимными, закон никто не отменял. Все это грязно и неправильно. Да, именно так бы выразился папа.       Лицо Коли за те десять секунд спуска вниз успевает поменяться множество раз, но стоит лифту стопануть, как народ тут же валится толпой. Собака лает, мандарины мнутся, портфель загораживает путь. Настроение вновь меняется, и Гоголь рассержено мчит по асфальту в одну непримечательную, но очень атмосферную кофейню.

***

Улицы, машины и люди пролетают мимо совсем не заметно. Точно так же, как и время. Опоздание в десять минут на работе карается штрафом, интересно, а что будет за ее границами?       Парень резко заворачивает за угол и чуть ли не врезается в панорамное окно. Он тормозит у двери, прикладывает немного усилий и совсем скоро оказывается в теплом, сладостном месте. Быстро изучает обстановку. Все, кто тут есть, какие-то блеклые, отдаленные. Не те. Глаза выискивают в толпе кого-то особенного, от кого сердце ускоряется до невозможности.       А вот и он. Дрожь пробирает коленки. Гоголь быстро прихорашивается и медленно подходит к дальнему столику. Руки дрожат. Тревожность растет откуда-то из живота, расползается по всему телу и окутывает разум. — Привет! Спокойный голос дурманит слух, тянется сладкой карамелью и осыпается пудрой. Деловитостью и не пахнет, тон дружелюбен, так и настраивает на разговор. — Здра… — Коля замолкает. Что сказать? Привет? Для него это слишком сильно. Можно было бы промолчать пару секунд, сесть, как ни в чем не бывало, а потом заткнутся на оставшуюся сотню лет. Провалиться в мерзлоту и темноту, из которой только что появился шанс выползти. — Здравствуй. Самый оптимальный вариант. Гоголь беззвучно выдыхает. Первый замок со скрипом расщелкивается и падает в желудок, заставляя упасть на стул. Парень находит в себе силы поднять взгляд и посмотреть на произведение искусства перед собой.       Достоевский одет искусно строго и гармонично. Темная водолазка прекрасно подчеркивает шею, добавляя в образ пикантной перчинки. Черный пиджак накинут на плечи, от чего они кажутся в два раза шире. Шею украшает массивная черная подвеска с красным рубином посередине. На тонкие пальцы надета пара колец, бледное запястье обвито белыми часами. — Выглядишь грациозно. Кроткий комплимент поражает в самое сердце. Гоголь чувствует, как краснеет, и хочется провалиться сквозь землю. Он прячет стыд в ладонях, и смущенно лепечет что-то курьезное. — А у вас… Ээ… Тебя… Часы такие крутые… И циферблат прям… Понятно все короче… Достоевский лыбится и очень старается это спрятать, дабы еще больше не задеть застигнутого врасплох Кольку. Получается плохо.       Гоголь видит яркую улыбку на фарфоровом лице и понимает, что пропал окончательно. Здесь, на свободе, далеко от всяких формул и документов, где главный интерес Федора — Николай, чувства обострябтся в сотню раз. Лица выглядят такими здоровыми. Хочется улыбаться. Юноша понимает, что было бы славно просидеть тут всю жизнь. Любоваться непривычно выраженной мимикой Достоевского, который не позволяет себе такой открытости на работе. Смотреть на ямочки на щеках, которые вновь и вновь показываются от воздымающихся уголков губ от то и дело проскакивающих шуток. Заглянуть в глаза, в самую глубь, в эту темно-красную, почти черную бездну. Посчитать каждую родинку, прикоснуться к тонкой, хрупкой коже. Поправить аккуратно собранные волосы, распустить, причесать и заплести что-то милое. Ощутить холод души и, в конце концов, заточить в теплые объятия.       Гоголь со своими фантазиями улетает далеко в поднебесье, и уже совсем не следит за речью. — Коль! Ты чего такой задумчивый? — Ой! Прости, засмотрелся… — «на тебя». Очень хочется добавить. — Я вот о чем… Представляешь, узнал недавно, что Менделеев был… — Стой-стой! — голова начинает болеть от любого упоминания химии. — Мы с тобой выбрались чтобы узнать друг друга получше. Не работу, а личности, понимаешь? — Хм… — Достоевский нахмуривается и становится похожим на котенка. — Я даже как-то и не знаю, о чем поговорить кроме работы. Тысячу лет никуда не выбирался. Эти слова загоняют в отвратное разочарование. В голове трещит сирена, оповещает о катастрофе. Гоголь старается выудить кусочки тем для разговоров из самых дальних углов памяти. — Какой твой типаж? — вылетает резко и неожиданно. Смущает обоих. — Ого, какие вопросы! — Парень растерянно смеется. — Ладно, в любом случае это лучше, чем ничего. Не сказать, что у меня есть какой-то определенный типаж на внешность. Скорее, по духовным качествам. Самое главное разделять с партнером интересы и уметь выслушать друг-друга, так ведь? — Федор кладет голову на руку и, прищурившись, оглядывает юношу напротив. — Ну, если честно… Вот прям совсем-совсем откровенно… Блондинов люблю… Ой, блондинок то есть. Гоголь резко поворачивает голову и пилит взглядом окошко. Внутри вспыхивает волна бешеных тайфунов, сносящих на своем пути абсолютно все. Мозг отказывается здраво мыслить, и Коля чуть ли не пищит от радости. — А мне… Мне высокие нравятся. Спокойные такие, уравновешенные. Мудрые. — Гоголь краем глаза поглядывает на Федора и будто бы с натуры пишет. Чтобы сильно не пропалиться, добавляет «отсебятины» — Ну, там, понятное дело, девушки красивые всякие… Волосы, глазки, губки… Да… Пиздит как дышит. На самом деле, единственный, кто растормаживает сонный вулкан с потоком любви, от одного взгляда на кого бежит рой мурашек и сердце приятно йокает и чья красота кажется неотразимой, это Федор. Наверное, это очевидно?.. Да, но только не Гоголю. По его мнению, он вообще ни разу себя не проявил и подозрений не дал. Божий одуванчик.       И вот, кажется, вопрос исчерпан, наступает неловкая тишина, а потом снова какая-нибудь нелепая тема — и так по кругу… Но тут вмешивается что-то иное. Пронзающее барабанную перепонку с удивительным треском. Парни сидят несколько секунд в непонимании, как Гоголь узнает в истошном писке свой рингтон. Ему так редко звонят, что как-то даже непривычно. Парень быстро вытаскивает телефон из кармана и, судя по всему, звонит кто-то незнакомый — так долго он смотрит на экран. — Алло? — произносит он тихо, с недоверием. — Что? Какая покупка? А… Ага… Из разбитой мобилки слышится тихое шипение и гудение с отдаленно напоминающее тихую речь. Коля встает из-за стола и мельтешит из угла в угол, сосредоточенно обсуждая что-то с собеседником. — Послушайте, я занят… Вам срочно? — говорит и выдерживает паузу. С каждой секундой выражение лица меняется на все более грустное. — Ладно, я понял. До встречи. Парень трясет телефоном в руке и тяжело вздыхает. Уперев руки в боки, явно удрученный прошедшим разговором, подходит к столу. — Чего там? — Достоевский приподнимает брови от заинтересованности. — Звонил клиент, хочет купить картину. — Так это же отлично! — Ему прям сегодня надо. Говорит, потом уедет куда-то, а там день рождение у девушки. Вот и подарить хочет. — И что ты хочешь этим сказать? — скептически произносит Федор и хмурится. — Сможешь со мной в центр съездить? Просто если выдвигаться, то прям сейчас, а мы только встретились… — Ого, аж до центра… Почти другой конец города. Я, конечно, только за, но почему ты не отказал в продаже? Столько условий, совсем неудобно. — Понимаешь, дело вот в чем… — Гоголь обратно усаживается на стул. Кладет руки на столешницу и нервно барабанит пальцами. — У меня клиентов нет от слова совсем, выбора так-то и нет. — Ну, ясно. Тогда выдвигаемся? — Ага… Гоголь тускнеет на глазах. Чувство вины осаждается мутной пленкой глубоко внутри.

***

В маршрутке душно, тесно и жарко. Несмотря на утреннюю прохладу, ближе к полудню явилось яркое солнце. Прямо сейчас оно распускает свои знойные рукава по городу. Хватает за глотку и поражает невинных людей. Спасительный пот неприятно мочит рубашку. И, слава богу, Гоголь с Достоевским знают о существовании дезодоранта, а вот остальные, кажется, нет. Битком набитый транспорт лениво качается на дороге, бухтит и бормочет. Со скрипом открываются заляпанные двери, заходит еще больше народу. Грудная клетка сперта от углекислого газа.       Проходит вечность, пока парням удается вывалиться на остановку, к спасительному свежему воздуху. Жадно отдышавшись, они оглядываются по сторонам. — Да уж, город еще никогда не казался таким большим. — Коля поправляет мокрую челку и подтягивает резинку, удерживающую на затылке густую копну волос. — И не говори. Так что, где там твой тайный покупатель встречу назначил? — Федор оттягивает край водолазке, давая еще не до конца прогретому воздуху проникнуть ближе к телу. — Так-с… Кажется, сейчас нам вот вот за этот магазин, там дальше прямо, около стадиона налево… Секунду! — рассуждения парня обрываются на недостроенном маршруте, так как из телефона раздается пронзительный звонок. — И снова здравствуйте! Да, я почти на месте. Минут пять-десять. Простите, что? — на лице возникает негодование. Парень отодвигает телефон от уха и долго смотрит в экран. Сверяет номер. — Связь плохая, повторите… Ох, да, я все понимаю, но ведь… Нет-нет, что вы! До встречи. — Ну что опять? — тревожится Федор. — Дело такое… — Гоголь шумно выдыхает, трет переносицу. Задумчивый взгляд улетает вдаль. — Просит, чтобы я один пришел… Говорит, известная личность какая-то, боится лишний раз засветится. — Ох, подозрительно все это. Уверен, что тебе это нужно? — Блять, да мне жить не на что, я не помню, когда в последний раз мое творчество кто-то замечал! Я, знаешь ли, не маленький, постоять за себя могу. Да и нахуй кому-то мочить несчастного стажера с зарплатой в десять тысяч? — Парень переходит на ор. В глазах появляется хмурость и сердитость. Жесты и активная мимика красочно дополняют пламенную речь. Достоевский молчит. — Я понял. Извини. И тут же тысяча маленьких чертиков начинают жрать изнутри. Хочется вспороть себе живот арматурой и выскрести агрессию, обиду и жалость к себе. Он творил так много хуйни, а Федор вот так спокойно на все реагирует. У него явно стоит поучиться, потому что со своей импульсивностью Николай либо в край заебет, либо сам себя съест. — Простите, пожалуйста, я сорвался… Вы только не сердитесь, я буду контролировать себя. — Отчитывается, как мальчишка. — Тихо, тихо, — Федор берет гоголя за плечи и аккуратно приподнимает за подбородок. — Никаких «вы». Ну правда. Стариком себя чувствую. Мы не на работе же… Я постараюсь тебя понять. То, что ты срываешься, это абсолютно адекватно. Я твой друг, по крайней мере, очень хочу им быть, потому что ты мне правда нравишься, и я готов тебя выслушать. Нравишься… Слова эхом отдаются в голове. В груди что-то трепется и дрожит. Воздуха не хватает. Гоголя вогнали в краску. — М… Ну, да… Я учту… — шепчет что-то под нос и пытается скрыть улыбку. — Что-ж, раз надо одному — иди один. Я буду неподалеку. Будь на связи. Ты, главное, помни, что именно так в сериалах сливают второстепенных персонажей. Ну, даст Бог, Гоголь окажется главным героем.