Кислота внутри

Когда-нибудь Гоголь усвоит одну простую истину: совпадения не всегда совпадения.       Парень быстро шагает на встречу с таинственным покупателем. Внутри, около самой грудины, все больно обжигается и скребет. Помимо этого, тревожит странное чувство… Нет, это не страх опасности, неизведанности и подобное. Что-то давит на мозг, пульсирует и задевает болезненные зоны. Что-то очень знакомое, но он забыл, что именно… Вылетело из головы напрочь. Неприятное ощущение тревоги и пропажи чего-то важного ходили по пятам.       Гоголь слышит, как медленно стучит сердце. Вот-вот, и клапаны навсегда замрут. Конечно, никто не запретит прямо сейчас развернуться и ускакать, заблокировать номер, удалить аккаунт. Забыть все как страшный сон, начать сначала. Но Коля не из таких. Если встал на пути к цели, то уж извольте, сдвинуть сможет только бульдозер. Так что сегодня либо он, либо его. Ну или, если повезет, картину… В голове что-то вспыхивает, парень чувствует, как последние извилины шевелятся, ползают и наконец-то связываются в единый клубок. Картина! Тысяча осколков рушится на голову. Чувство озарения ударяет свинцовой пулей и впрыскивает яд в организм. Больше не тревожит ни дежавю, ни прескевю. Все это мелочи, по сравнению с неподъемным, мучающим стыдом.       Гоголь резко останавливается и безмолвно хватается за голову. Крутится по сторонам и садится на асфальт. Прохожие ругаются на него, но парень оглушен собственной глупостью. Непонятно, чего сейчас хочется больше: плакать, орать или ругаться матом. Он хватает телефон и дрожащими руками набирает номер, попутно молясь, что попадет на номер Достоевского, потому что глаза замылены пеленой изнеможения. — И снова здравствуй, мой друг. Ты уже догадался? — в голосе Федора слышится насмешка. — Картина… Дома… Забыли… — а вот парню сейчас совсем не до смеха. Он давится словами, жадно хватает воздух сухими губами. — Ну-ну. И что делать? — Поехали, а… — Гоголь ничего не хочет слышать и видеть, гасит телефон и отрывисто вздыхает. Тяжелая туша падает на пыльный асфальт и изнывает от мук совести. Юноша не слышит, как на него сыплется шквал брани, не видит, как грязнеют его белоснежные космы, не чувствует, как рельеф тротуара пропечатывается на коже. Голова страшно гудит, весь разум заполнен только одной мыслью. Это провал.

***

— Нам туда-обратно минут пятнадцать кататься, твой этот подождет? —Достоевский нависает над истощенным другом. Сначала он смотрел с насмешкой и юмором, но увидев состояние Гоголя проявилось сочувствие и печаль. Хочется погладить растрепанную макушку, приобнять, заверить, что все под контролем и будет хорошо. — Давай не будем… — Коля вот-вот сорвется. Старая маршрутка знатно потряхивает и возбуждает всплеск эмоций еще больше. — Если он откажется, я не знаю, что сделаю. Порву свои каракули к чертям собачьим. — Не говори так, — Федор не выдерживает и все-таки кладет руку на плечо товарищу. Теперь он чувствует весь накал страстей внутри бедняжки. — Я уверен, у тебя чудные работы. А вот, кстати, один из плюсов. Я наконец-то увижу твои творения. — Ага. Надеюсь, не разочаруешься. — Гиперболизированный пессимизм так и льется сквозь слова.       Парни доезжают до нужной остановки довольно быстро, но Гоголю от этого не легче. Кости сейчас треснут пополам и он сложится вдвое. Самый ответственный момент — вспомнить дорогу до дома. Под опьянением позора даже это дается с трудом.       Идут молча. Гоголь постанывает и хнычет, и Достоевский с сочувствием вздыхает каждому оху. Хочется вбросить что-нибудь смешное, до ужаса нелепое. Такое, что Федор никогда не слышал, а если и слышал, то моментально вышвыривал из головы и заполнял место всякими химическими штуками. — Заходят, значит, в бар два химика, один русский, другой американец… — Произносит жевано, смято. В горле стоит ком неуверенности, и тихий голос еле-еле пробивается. —Чего? — Коля останавливается, забыв про все проблемы. Интерес к словам оказался больше. — И вдруг забыли они, как слово «вода» произносится… — Какие химики? Федь, ты в маршрутке перегрелся? — подходит русский к бармену… — Ладно, допустим, мне интересно. — Гоголь полностью разворачивается и упирает руки в боки. — говорит «мне H2O» пожалуйста. Выпивает, уходит. Подходит американец… — О боги, уже страшно! — театрально вскидывает руки к небу. — Говорит «Me H2O too», выпивает и умирает! — после кульминации Федор ждет оваций и оргазма от смеха, но получает лишь недоумение и хмурость. — …А вы, сверхразумы, такое в своих лабораториях разрабатываете?.. С этой секундной фразы разрывает обоих, они хохочут до слез в уголках глаз. На самом деле, не было к Достоевского никакой цели выступить всемирным клоуном, он на такое даже не дышит, уж увольте. Хотелось просто как-то отвлечь эту невинную светлую головушку от тяготы переживаний. — Нет-нет, смотри, сейчас объясню! — Федор подскакивает к Гоголю и они быстрым темпом идут вперед; совсем не так уныло, как до гениальной шутки. — Понимаешь, формула воды — H2O, А H2O2 — пероксид водорода. Запомнил? Запомнил. Юноша запомнил этот живой взгляд, легкую улыбку, постоянные смешки и заинтересованность. Даже уже не хотелось вникать в смысл, а просто наслаждаться таким живым, настоящим Федором, а не каким-то главнокомандующим химиком. — Да-да… Перекись, вода… Американцы… — Ну вот! Американец говорил на английском, и соответственно формулу произносил как «аш-ту-о-ту», а «ту» с английского переводится по-разному: как наречие «тоже» и как числительное «два». Вот, и бармен понял как «два», хотя человек попросил «тоже», поэтому налил перекись и американец отравился! Буквы кипят в голове, сворачиваются и вытекают из ушей. Капают на асфальт. Слышно только внеземной голос: он пропечатывается на подкорке и льет в сердце. — Федь, ты такой прелестный… Умиротворенная улыбка мигом пропадает. Брови вздымаются, зрачки заполняют радужку, на впалых щеках просвечивает румянец. — Вот видишь, комплименты могут приятно удивить, когда идут от глубины души, — даже в такой пикантный момент юноша абсолютно спокоен. — Спасибо. Я польщен. — Я правда очень люблю засматриваться на тебя. — Гоголь смотрит своими огромными щенячьими глазами куда-то глубоко внутрь. Видит насквозь. Пронзающий взор поражает Федора в самое сердце. Всего секунда кажется вечностью. Удивительно, но хотелось бы в ней и остаться. — Я так полагаю, мы пришли? — парень с трудом отводит взгляд от чарующих глазок и глядит теперь на облупившуюся бледно-желтую хрущевку. — Ой, да! — Гоголь почти и забыл, куда они шли. Тревога пропала сама собой.       Парни быстро залетают в подъезд, несутся вверх на лифте, подходят к обшарпанной двери. Достоевский весь в предвкушении. Как может выглядеть логово самого, на его взгляд, эксцентричного, свободного, с неописуемой красотой человека?       Замок щелкает. Что же там? Расписанные стены? Незаконченная работа? Творческий беспорядок вперемешку с надкусанными бутербродами? Гоголь сам как искусство, не понятно, что у него внутри творится, но так иногда хочется заглянуть в эту светлую шкатулочку, послушать пение заточенных птиц, разглядеть все резные узоры. Для Федора квартира — зеркало души. У него самого дома строгий выдержанный модерн в темных тонах. Нет визуального шума, вообще не ощутимо, что в ней кто-то живет. Только кружка остывшего чая, горы рукописей и затертая оранжевая гитара с белыми сколами на грифе могут подсказать о признаках жизни отшельника.       Так что же творится в квартире Кольки? Федору до безумия хотелось узнать. С самого первого дня их совместной работы парнишка показался ему таким... Нетипичным. Чувствуется от него какая-то искра, особенность. Юношеский максимализм. Достоевский смотрит на него с теплотой, кажется ему эта характерность до боли знакомой, желанной. Даже сейчас Гоголь тычет ключами в замок и что-то бормочет. Постоянно в своем мирке. И, боже, как же Федору хочется стать его частью.       Он непроизвольно улыбается, когда ворчащий комок побеждает замок и приглашает войти.       Достоевский осторожно ступает за порог. Чувствует, как дом здоровается. В этой квартине живут. И живет человек творящий, дом шепчет об этом своим запачканным линолеумом, цветными мольбертами в углах, кружками с водой из-под красок. Федор тянет скрипучую дверь. «Проходи» — слышится через делезные стоны. Он ступает на коврик и сразу разувается. Хочется стоять на месте, не дышать и не моргать, чтобы, не дай боже, не потревожить ауру. Эта квартира — отдельный мир, здесь свои законы, своя биосфера, здесь ядро перепутано с земной корой. И тут нет правильной химии со всеми теоремами.       Федор снимает обувь, чувствует ступнями сердцебиение теплого пола, медленно крадется в основную комнату. Дыхание затихает, ведь сейчас его взору предстанет великое... Ничего. Сухая, белая комната с парой базовых предметов интерьера. Треснутое зеркало. Пара странных картин под потолком в стиле андеграунд. И это ничего привлекает гораздо сильнее, чем что-либо другое. Такая квартира не подходит ни под одно клишированное описание мест обитания художников, и Достоевского это радует еще больше. Очень долго он стоит в центре комнаты, оглядываясь по сторонам, как маленький мальчик, впервые увидевший звездное небо. Яркие, кровавые картины высятся над головой и кричат, умоляют о внимании. Белые стены, как часовые у Кремля, молчат о всем, что тут было. Маленькие кисточки, красочки, листочки вот-вот отрастят ножки и побегут. Разбитое зеркало отражает в себе двух парней. — Ну как тебе? — холодно спрашивает Гоголь. Конечно ему это все уже приелось, нет для него в этом ничего особенного, хочется квартирку побольше. Это его убежище, и тут он царь. Но для достопочтенного гостя все кажется идеальным. Дом уважает его, показывается в лучшем свете. — Это прекрасно, — уже с минуту Федор без отрыва смотрит на картины. Ни толстые стены, ни кислотные кляксы, даже ни хозяин дома теперь не вызывают такого интереса. У картин получилось заманить его в ловушку, загипнотизировать, и теперь он только в их власти. — Что, красиво? — Говорит Коля каким-то другим, властным голосом. Только над ним не подвластны злые чары красок и мольберта, потому что он их заклинатель.       Он встает перед Федором, от чего тот вздрагивает. Гоголь подходит к стене и снимает одну из злодеек. Подносит ближе. И Федор безумно пугается: вот-вот из ярких оттенков вынырнет рука и утащит его с собой.       Дом и картины — разные вещи. Они противники. Дом сильный, сдержанный, большой. Своим белым светом он заставляет подчиниться любого. Кроме, конечно, самовольных шедевров, и его это очень раздражает. Картины приманивают любого зашедшего сюда, а дом пытается спасти бедного путника. Проигрывает. Сердится и хмурится, сжимает между белесых стен.       Достоевский угодил в ловушку громких расхитительниц. И нисколько об этом не жалеет. Сейчас он держит одну из них в руках, и, вроде бы, перемирие, у него даже получается разглядеть силуэты, но все это только под строгим надзором их общего повелителя. Главного и для картин, и для дома. И для Федора.       Гоголю нравится, как рассматривают его творения. Это тешит его эго. Федя — маленький человек — наивно восхищается живописью, в то время, как Николай видит все подводные камни. Тем не менее, ему до спазмов скуловых мышц нравится смотреть на несмышленыша. — Я поражен, — Достоевский отлипает от картины. Теперь он тонет в игривых глазах собеседника. — Твой дом... Он такой, знаешь... Незаурядный. Здесь каждая пылинка говорит о присутствии художника, великого художника. Квартира тихая, уютная. Спокойная. Она принимает только тебя, показывает все несовершенства, для гостей же это молчаливый белый храм. А картины, о, боже... Я влюбился. Я слышу их голос, громкий визг. Да, ты подумаешь, что я схожу сума, и, вероятнее всего, это действительно так, но я лишаюсь разума от твоих шедевров. Они вырвиглазные, самодостаточные и дерзкие, они просят внимания, и вдоволь его получают. Боже, это не-ре-аль-но, я задыхаюсь от эмоций, еще ничего не вызывало во мне такой всплеск агрессивной любви. я хочу наслаждаться ими, хочу утонуть в каждом мазке, в каждом штрихе. Я нуждаюсь в этих полотнах, прям как... — Достоевский произносит все на одном дыхании. Минутная эйфория, кислородное голодание. На последних слова кислород кончается, и он не успевает выговорить то, что очень бы хотелось. "В тебе. Нуждаюсь в тебе, в твоих глазах и руках, в милом лице, в твоих мыслях и идеях, в творчестве. Да пропади пропадом эти картины, я люблю их, только потому что вижу тебя, Коль. Я нихера в вашем искусстве не понимаю, но мне так нравится думать, что это все — часть твоей души. Я люблю тебя." — все, что остается недосказанным. Опадет вниз, как листья в начале октября, и гниет в животе. Кислота разъедает сердце, выдергивает каждую прожилочку, начиная с левого желудочка и кончая правым предсердием. Не оставляет ни единого сосуда. Уксус на вкус слаще, чем горечь утаенных чувств. — Ого, спасибо... — лицо Гоголя менялось на протяжении всей пылкой речи. Была в нем сначала какая-то лукавость, но с каждым сказанным словом болезненная благодарность заполняла пустоту. — Я даже не думал, что какие-то каракули так тебя растрогают. Мне безумно приятно. А еще приятнее видеть весь спектр твоих эмоций, от радости до горести, понимать, как ты это переживаешь... Я очень рад, что сблизился с тобой настолько. Мне так нравится видеть тебя настоящим, потому что... — слова застревают между ребрами. "Я тоже. Я все понимаю, Федь, не глупый же. Я тоже люблю тебя." — это именно то, что сейчас нужно сказать. Коля чует шестым чувством. Все внутри сжимается от давления в тысячу миллиметров ртутного столба. Перехватывает дыхание. Выворачивает наизнанку.       Парни глядят друг на друга неприлично долго. Пересказывают все свои ощущения. Перемигиваются на своей личной азбуке Морзе. Что-то внутри взлетает, бьется об органы и вспыхивает светом. — ...Ну так, какую картину-то у тебя заказали? — первым на слова решается Федор. — Ой-ой, секунду! — взбалмошный паренек юркает на кухню, копошится около окна и достает расписной мольберт чуть поменьше и чуть гармоничнее по цветам чем тот, который висел на стене. — Смотри. — О боги. Можно я останусь у тебя жить? — Достоевский хватается за новую картину и жадно рассматривает ее. Впитывает, вдыхает. — Да, и помнишь, что ты мне обещал нарисовать такой же шедевр? Повешу в кабинет и буду любоваться днями напролёт. — Да ты мне льстишь! — слова приятно ласкают слух. Вдруг раздается звонок, который их обоих уже порядком задрал за сегодняшний день. Гоголю за всю жизнь так не названивали, как за прошедшие два часа. — Ало? — С натянутостью в голосе говорит хозяин телефона. Голос дрожит. — Я... Да, я вас не предупредил, у нас задержка тут, — Пытается строить из себя бизнесмена, будто ситуация все еще под контролем. — Ну, послушайте, совсем никак? Мне десять минут подъехать... Достоевский терпеливо ждет. Смотрит, как медленно рушится чужой мир. На самом деле, он никогда особой эмпатией не обладал, но Гоголь пробуждает каких-то древних хранителей чувств, так что сейчас волнение подскакивает как никогда. Сердце сжимается, когда из динамика слышится искаженные слова, в секунду разбивающие все надежды в щепки.       Коля медленно садится на диван. Это самое худшее, что может сейчас случится. Он вжимается, прячется ото всех и Закрывает руками намокшие глаза. Всхлипы звучат ужасно тяжело и больно. — Федь, ну вот скажи, за что мне все это, а? — Смято говорит Коля через ладони. — Может, я правда такой никчемный? — Не говори так, — блять, самая типичная и отвратная фраза, которую только можно сказать. У Федор действительно все так плохо с поддержкой? Он садится на диван рядом близко на столько, на сколько позволяет сдержанность. Кладет тонкую руку на плечо и аккуратно поглаживает, чувствуя мелкую дрожь. — Ты очень талантлив. Во многих областях, я уверен... Ты очень талантлив. — Знаешь, ты можешь думать сейчас все что хочешь, можешь уволить меня, избегать, я тебя прекрасно пойму, — подготавливает Гоголь. Потому что все, что произойдет дальше, до жути интимно, секретно и страстно. Об этом нельзя знать никому, да даже Достоевский встает под сомнения о роли хранителя семейных тайн, но если не поделится сейчас, то потом эти кошмары вскроют вены изнутри. Вечер, так сказать, откровений. Господи, как же не хватает бутылки водки. — Это все так ужасно. Я чувствую себя самым жалким человеком на земле. Я ебаный маменькин сынок, я ничего не могу сам. Мне важно мнение абсолютно каждого, тем не менее, я ничего не могу и не умею, я уродец в искусстве, потому что мои картины— фальш и пародия, создание жалкого графомана. Мне так хотелось жить творчеством, улететь в небо и никогда не вернуться, но, понимаешь, я не могу, не могу. Мне... — Пауза. Голос обрывается, вот-вот сорвется. — Мне запрещали. Из меня хотели сделать великого химика, скопировать отца, но я не такой. Я другой. Неправильный. Так говорила мама. Я должен уважать ее и отца, но все, что я чувствую — отврвщение и зависимость. Теперь мне не светит никакое будущее. Меня буквально через силу топили в этих блядских формулах и законах, я ненавижу химию всем сердцем. Вернее, ненавидел, пока не встретил тебя. Ты открыл мне новый мир. Я правда стал смотреть на многие вещи по-другому, и я безумно благодарен. Даже то, что ты сейчас сидишь и слушаешь мое нытье, спасает меня. Все внутри падает, когда Гоголь говорит о себе в таком ключе. «Неправильный» — скорее, антоним к его описанию. Колька выглядит как идеал, а его творчество безупречно. Злость и чувство несправедливости зажимают в тиски. — Что за дела? Приучить к химии? Типа как котенка к лотку? На что они вообще надеялись? — Достоевский не выдерживает от переживаний и начинает яростно расхаживать по комнате. — Идиотизм. Ни один настоящий химик себе такого не позволит, если действительно желает процветания своей науке. Да что там химики, это вообще бесчеловечно!.. Рьяная речь немного смешит и в то же время утешает. Гоголь теперь понимает выражение "рожден для профессии", действительно, Федор сейчас очень похож на фриковатого ученого, болтающего самого с собой.       А он? На какую профессию похож сам Коля? Мельком поглядывает в зеркало. Заплаканные глаза с тоской глядят на самого себя. "Не тем занимаешься" — читается в них. Действительно, за все это время он как будто... обеднел. Когда в последний раз кисточка попадала в руки? — Федь, мне так хочется творить, но что-то держит за горло. Вот кажется, только прикоснусь, и все — смерть. —Твою мать, — выругивается Достоевский и приземляется рядом. Хватает за плечи и заставляет смотреть на себя. Мурашки от возбуждения по коже. — Кто там тебя Менделеевым версией два-ноль сделать хотел? Отец? Знаешь что, по твоим рассказам я уже чувствую от него напущенный пафос. Это мерзко. Кто там и что от тебя ждал тебе вообще должно поебать, главное чтобы ты в себе не разочаровался. Ты можешь и хочешь рисовать, я по глазам вижу. И, о Господи, если для тебя это так важно, я разрешаю тебе заниматься всем чем только пожелаешь. От лица всех великих химиков. — Спасибо, — до наивности просто произносит Колька. Все это так глупо со стороны, но то, что происходит внутри, понятно ему одному. — Да и вообще, по поводу сегодняшнего вообще не переживай, этот типочек какой-то подозрительный с самого начала был. Ну, может, так только лучше... Как в воду глядел. И вот, кажется, вечер даже не совсем испорчен, даже какая-то комедийность и усмешки появляются на лицах, как вдруг, по образовавшийся традиции, трезвонит сотка. — Блять, заебали, кто там еще? — Э-э, не думаю, что тебе понравится... — Федор протягивает телефон со включенным экраном. — Мама. Здрасьте, приехали. Гоголь совсем забыл, что еще вчера обещал маме позвонить, и забыл. Ох, сердится она, наверно... — Але, мам, прости что не позвонил, вот как раз только хотел набрать, — По привычке оправдывается Гоголь. Слышно спокойное "здравствуй, сынуля". Неужто никаких оров и криков? — Что? А-а, дела нормально... Встретился сегодня с... другом. Ну, да, коллега... Работается как? — Парень вздыхает. Пересекается сочувственным взглядом с Достоевским. — Да пойдет. По поводу картин сегодня с человеком созванивался... — с опаской, очень тихо произносит он и ждет ответной реакции, агрессивного упрека. И опять ничего, только... Какая-то странная фраза. До ужаса подозрительная. Боже, да что не так? — И как там на фронте? — встревожено спрашивает Достоевский после еще парочки типичных вопросов, ответ на которые — «нормально». — Знаешь, либо я сошел с ума, — Гоголь задумчиво присаживается рядом с парнем. — Либо я подозреваю свою собственную мать в покушении на меня. — Чего? — Скажи-ка мне одну вещь, родной мой, которая решит всю дальнейшую судьбу, — Гоголь упирается на руку и смотрит в душу. Такой Коля пугает и настораживает. — Я упоминал что-то о том, что не получилось продать картину? — Нет... Да ты в принципе пару слов об этом сказал. — Федор машинально двигается назад и пытается спрятаться от твердого взгляда. Он чувствует, как после его слов диван резко пружинит, и сам он вздрагивает от звука. — Пиздец, Федя, это пиз-дец, — подскакивает Гоголь, буквально выкрикивая последнее слово. Хватается за волосы. И без того большие глаза распахиваются в безмолвном удивлении, теперь занимают половину лица. — Боже, как такое, блять, может быть. Федь, она сказала «а почему картину не продал?» — он передразнивает. — Стой, ты же не хочешь сказать, что... — Да, хочу. У меня мать с катушек слетела. Сбрендила. Свихнулась, называй это как хочешь, но она явно хотела сделать что-то плохое. Со мной. — Коля мельтешит туда-сюда. Сейчас он на эмоциях, в голове складывается огромный пазл, и только потом дойдет полное осознание. — Я тебе не рассказывал, но после окончания института я прибежал к ней с синеньким дипломом, она, конечно же, осталась недовольной и запретила мне рисовать. Как маленькому ребенку, представляешь? А вот ее я нарисовал самой последней. — Парень тычет пальцем в несчастный мольберт. Глаза его горят, грудная клетка расширяется от учащенного дыхания. — Ну чего ты так... Я же тоже не эксперт, особо не вслушивался, может, показалось? — Не-ет, понимаешь, я сразу заметил. Понял все. Мне просто нужно было удостовериться. — На секунду на поджатых губах мелькает агрессивная ухмылка. Через секунду она пропадает, стоит только Гоголю остановится.       Парень падает на Достоевского и захлебывается в слезах. Самый первый человек по родству сделал такую подлянку. Чувство брошенности накрывает с головой. Коля ощущает себя маленьким мальчиком, плачущим в плечо серьезному взрослому после новости о смерти горячо любимой собачки. Какая в жопу собачка?! Это мама. Женщина, которую Гоголь любит больше всех на свете, и если понадобится, положит к ее ногам целый мир, убьет сотню солдатов и пожертвует собой. Он всегда хотел лишь ее любви и каплю внимания, надеялся на похвалу. А что в итоге? Глупый, злобный детский поступок. В последнее время ее поведение правда пугало, но это стало последней каплей.       Коля окончательно срывается. Легкие содрогаются от всхлипов, сердце больно бьется о ребра. Он выглядит таким ничтожным и униженным, полностью беззащитным. Весь заплаканный, красный и сопливый он марает одежду Достоевского, который молча гладит его по пушистым волосам.       А Федору, знаете ли, не легче. Не очень-то приятно ощущать на себе рыдающего товарища, узнавшего об измене матери. У него кружится голова, все расплывается перед глазами. Сил хватает только на мягкие касания и объятия. Вот-вот, и Достоевский сам не выдержит. Боль и тоска пробираются внутрь, сковывают все органы и зудят.       Интимность момента зашкаливает, они сидят так еще пару минут. Потом Коля устраивается на острых коленях, прикрывает глаза и лицо его замирает в такой печали, на которую без слез смотреть невозможно. Федор гладит холодными пальцами разгоряченную кожу, вытирает остатки горьких капель. Незаметно касается шеи и слышит тихий вздох. Что-то внутри опять приятно щелкает. — Знаешь что? — говорит он неожиданно резко, заставляя Гоголя открыть глаза. — Сиди здесь, я за водкой. Сегодня ночуем вместе.