Кислота внутри

— Федюша, ну, ну еще одну-у-у!.. — Гоголь, как котенок, цепляется то за тонкие запястья, то за гриф гитары. — Неужели тебе так трудно?       И ведь без злого умысла спрашивает. Такой наивный, ну прям ребенок. Парень выпячивает нижнюю губу, наклоняет головку и издает жалобные звуки. — Трудно. Нет, и все тут, — Достоевский — кремень. Даже виду не подает, что внутри что-то екает от больших милейших глазок и очаровательной мордашки. Господи, да он бы все сделал ради такого комочка счастья. — Ну, пажа-а-ал-ста! — он тянет так еще несколько раз и буквально не отпускает Федора от себя.              — Гоголь, етить-твою-за-ногу, я скоро сам тебя обучу на этой развалюхе играть! — Не развалюхе, а гитаре. Уважение имей. — он сердито поджимает губки. — И вообще, ногу мою трогать не надо.       Они молчат несколько потешных секунд. Всё в доме, и даже старенькая полуживая гитара хихикает над их очередной, уже рутинной… ссорой?       Да это не ссора даже. Так, очередные гоголевские выебоны. — Я так полагаю, ты от меня не отстанешь? — Не-а! — Лучше, блять, некуда, — Достоевский злится, страдает и ехидничает одновременно. Впрочем, с Колькой всегда так. — Ладно, хрен с тобой. Чего играть? — Ура! — юноша аж в ладоши хлопает. — Песню на свой вкус выбери. — Я сыграю при ожном условии. Ты тоже кое-что сделаешь для меня.       Воздух сперся в легких. Когда Достоевский соглашается на авантюру и выдвигает свои условия, то выживают единицы. И Гоголь, кстати, не в их числе. Он вообще главная жертва федоровских манипуляций. Бедный, несчастный, совсем в безвыходном положении… И что только не делает с ним этот демон!..       Да, именно поэтому Колька кивнул в знак согласия.

И музыка разлилась.

Нежная, живая. С еле заметным дребезжанием затертых струн, глухими щелчками по древесине и бархатным голосом. Федор поет медленно, тягуче. Ставит акценты на словах, иногда не совсем правильно, но Гоголю кажется, что это все остальные делают не так, а Федька лучше знает. Он ведь поет. Становится авторитетом в вечно горящих глазах.       Хриплые колебания воздуха попадают прямиков в мозг, восстанавливают нервные клетки и все, что только можно. Арт-терапия, так сказать. Пальцы, немного искривленные ранним артритом, перебирают натянутые струнки. Гитара поет в унисон с чудесным голосом. Легкие постанывания и фальшивость слышатся в ее партитуре, но все это слишком хорошо подходит Достоевскому, и даже нелепые запинки становятся нужными, желанными.       Гоголь засматривается на губы. Сухие, чутка заветренные. Они медленно приоткрываются и с придыханием произносят теплые слова: «Я снова маленький, солнце яркое, мама опять сильнее всех в мире…»       И Коля сам не замечает, как подхватывает строчки. Он постепенно перестает улавливать хриплый голос Федора, но совсем не замечает этого. Погружается куда-то далеко, в самое страшное и величественное место сознания… В воспоминания. «Я снова боюсь собак, и оставаться один в квартире. А деревья такие большие, не знакомы плохие слова… Поиграем в прятки?»       Парень замолкает. Вслушивается в изящные ноты. Ловит задумчивый взгляд Достоевского. Кажется, тот тоже не особо сосредоточен на игре… Похоже, гитара поет сама. — У тебя такой мелодичный голос, — Федор глушит струны рукой и волшебство прекращается. Свертывается в двух сердцах и перетекает в кровь. — Идеальный просто, Коль. — Спасибо… И за игру спасибо… За все. Просто за все. Какое у тебя желание? — Сейчас он немного поднапрягся, ведь это могло быть все, что угодно: от поцелуйчика до ограбления банка. — Вообще-то, это и было мое условие, — Достоевский наклоняется к Коле совсем близко, поправляет белую прядь и тепло шепчет на ухо. — Чтобы ты спел со мной.