Don't Let Me Love You

      Углублённые познания истории искусства, больше пятисот часов лекторского времени по этике, философии и эстетике, научная работа и в конце концов умение различать Моне и Мане оказались ему по-настоящему нужны лишь для оценки одного объекта за всю грёбаную жизнь. Но Хёнджин не жалел, это произведение искусства того стоило.       Искусство нельзя выставить на торги, о нём невозможно написать трактат или манифест, это произведение искусства не поддаётся критике, не укладывается в каноны жанров и стилей, его нельзя украсть, присвоить, купить, вырезать из рамы и спрятать у себя под кроватью. Человек крайне строптив, когда дело доходит до принадлежности, многие тысячи лет стадного существования, вынужденного эволюцией, сейчас отзываются в нас бунтом индивидуальности в двадцать первом столетии просвещённого абсолютизма.       Настоящий художник никогда не видит мир таким, какой он есть, иначе это был бы не художник. Настоящий художник лишён реальности, он слишком хорошо понимает, что искусство неисчерпаемо. Решимость пробовать — первейшее свойство художника. Художник всегда создаёт своё произведение сознательно.       Искусство — это то, что расцветает всего за секунду до того, как испарится навсегда…       Феликс очень долго стоял у двери в художественный зал, собирая последние силы, что остались в изнеможённом теле. Он не понимал, зачем подписался на это, и для чего ему это нужно. Руки дрожат, словно ему приходится переступить через свой страх, чтобы провернуть металлическую ручку деревянной двери и зайти внутрь… Вдохнуть запах карандашей и красок, провести пальцами по полотну на мольберте, и там чудом будет нарисовано что-то важное для его сердца.       И, наверное, это судьба так решила, что двум нерешительным дуракам нужно было дать толчок со стороны, чтобы им хоть сколько-то продвинуться друг другу навстречу. И, как оказалось, теряя однажды что-либо одно, ты всё равно получишь обратно в дальнейшем что-то другое.       Быстро оглядевшись и отметив то, что Феликс на этот момент в коридоре был совершенно один, не считая группу студентов в самой дальней его противоположной части, блондин набрал в лёгкие побольше воздуха и постучавшись, приоткрыл дверь. — Добрый день, — произнёс тихо Феликс, не зная, стоит ему приветствовать Хёнджина ещё раз или нет. — Я освободился.       Художественный зал очень отличался от хореографического, где Феликс проводит большую часть своего времени. Вместо зеркал — обычные светлые стены. Вместо золотой подсветки — обычный белый потолок, а про напольное покрытие и говорить нечего — простое светлое покрытие в виде плитки. Одна из стен, где стояли различные светлые шкафчики и стеллажи, была разрисована абстрактной живописью из различных геометрических фигур и не только. По всему залу были расставлены деревянные мольберты с приготовленным чистым полотном различных размеров. Множество палитр, красок и кистей стояли на белых лакированных столах, а в отдельном месте лежало множество карандашей. Феликса это пропитало чувством, что он не достоин быть в этом месте… Тут создаётся искусство… Его место определённо не здесь.       Вся студия пустовала, не считая какого-то парня и стоящего рядом с его мольбертом Хёнджина. Когда они заметили Феликса, блондин что-то прошептал своему ученику, из-за чего тот кивнул и стал собирать все свои принадлежности в рюкзак, даже немного радуясь внутри, что прямо сейчас сможет встретиться со своими друзьями и поговорить.       Оставшись лишь вдвоём в большой художественной студии, Феликс почувствовал себя неловко. Хёнджин смотрел на него и вытирал руки какой-то белой тряпкой, запачканной в синей краске.       Феликс как-то мысленно пытается себя развеселить и постебаться, но на самом деле чувствует навалившуюся усталость. Он вымотан физически и высушен морально. Изучает линии на стене и не может успокоиться, хотя глаза слипаются. Тишину нарушает лишь стук секундной стрелки настенных часов — полшестого вечера. Уже недолго осталось побыть рядом с интересной личностью, знающей своё дело. Феликс впитывает тепло, как губка воду, дышит запахом акварели. За окном уже начинает еле-еле темнеть, и в этом предзакатном полумраке он разглядывает его силуэт.       Не удерживается и проводит подушечками пальцев по стоящему рядом мольберту, почти не касаясь, ведёт по контурам. Это слишком странно. Феликс считал это искусство невероятным, он идеализировал его. Глубоко вдыхает. Это как затишье перед бурей. Стоит ему сделать резкое движение, и плотину в нём прорвёт. — Я думал, ты не придёшь, — нарушает тишину Хёнджин, и Феликс был благодарен, что парень сам начал разговор. — Сэр Ли мне сообщил о том, что отпустил вас в изнеможённом состоянии, — усмехается и опирается поясницей о белый лакированный стол со стопкой бумаг. — Но я нашёл в себе силы, чтобы прийти, — Феликс делает шаг вперёд и снимает с плеча рюкзак. — Мы же договаривались.       В их интонации читались настолько разные и противоположные друг другу эмоции, что Феликс не мог понять, что с ним происходит. Блондин говорил тихо, переходя на шёпот, словно играясь и флиртуя, в то время, как Хёнджин разговаривал своим обычным голосом, ведя диалог преподавателя и ученика. Стоит учесть, что Феликс совсем не желал флиртовать и ещё более заигрывать. Он никогда себе не позволял такое в стенах академии, а тем более с тем человеком, который здесь для того, чтобы обучать его.       Не известно по какой причине: то ли от волнения, то ли от недосыпания, так как почти всю ночь Феликс провёл в интернете, переписываясь с родителями и парочкой друзей. Никогда бы не подумал, что так соскучится по своим сёстрам. Хотя, кто виноват, если Феликс горел желанием стать чем-то большим, чем серым пятном, так и не скрасившим чью-то скучную жизнь? Жизнь Сынмина парень точно скрасил. Возможно сегодня они снова поругаются, если Феликс сегодня же не уберёт тот бардак из своих вещей в комнате, который оставил утром.       Блондин решил сосредоточиться исключительно на позитивном, но ничего умного он так и не вспомнил, поэтому решил готовиться к очередному падению в глазах нового преподавателя, ведь Феликс совсем ничего не знает о искусстве… Об изобразительном искусстве. — Занимай любое понравившееся тебе место, — произнёс Хёнджин, только сейчас отведя от парня взгляд, что скрылось от внимания Феликса. — Мои уроки преподаются у четырёх групп, и твоё расписание не позволит нам заниматься очень долго, только если ты не готов оставаться тут допоздна, как сегодня, — Хёнджин продолжает опираться поясницей о стол, играясь с тряпкой в руках. — Если ты готов заниматься, то можешь задавать интересующие тебя вопросы.       Феликс сел возле мольберта и закусил губу, смотря на блондина… Он и вправду притягивал взгляд лишь своим внешним видом, что уж говорить про голос, который словно завлекал. Феликс не был уверен, что готов заниматься так каждый день, но ему так хотелось попробовать… Парень уже пробовал себя в сфере моделинга, вокала и даже рэпа, но танцы… Танцы — это главная составляющая его жизни, которую он не променяет ни на что иное. — Дело в том, что я совсем не смыслю в этом, — произнёс Феликс. — Я в последний раз рисовал два месяца назад и то для конкурса, в котором участвовал мой друг. — Знаешь, если твоя душа не притягивается к этому делу, то и пытаться не стоит, — произнёс Хёнджин и бросил тряпку на стол, делая шаг к Феликсу, из-за чего блондин даже напрягся. — Простота — это высшая степень искусства. Ничего замысловатого в этом нет. Я только тем и занимаюсь, что порчу свои картины, а потом говорю «сделал, что хотел». Ты знаешь, что такое лондонские туманы? — Феликс отрицательно качает головой, воодушевлённо наблюдая за парнем, из которого слова вылетали сами собой. — Никто о них не знал. Они не существовали, пока их не открыло искусство. Искусство заключается в том, чтобы найти необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном, — Хёнджин взял со стола простой, до идеала заточенный карандаш и протянул его Феликсу. — Я не учу рисовать, я лишь даю возможность научиться. Меня обучали этому в трёх школах, только вот везде была одна и та же составляющая — штриховка и правильный выбор карандашей. Меня так достали люди, думающие, что искусство должно быть красивым и приятным глазу. Искусство может быть красивым, оставаясь в то же время страшным, гротескным или пугающим. Это не делает его менее значимым. Если люди испуганы или шокированы, они должны спросить себя, почему, а не выдвигать в ответ цензуру. К тому же всё сейчас идёт в упадок: религия — модная замена вере, искусство — болезнь, любовь — иллюзия. Искусство смывает пыль повседневности с души, поэтому если ты сидишь тут по другой причине, то лучше скажи мне это, и я не буду пытаться научить тебя чему-то.       Феликс снова закусил губу и стал смотреть на карандаш в своей руке. Маленькие пальцы неумело держали важный предмет для рисования, а голову затмевали мысли неуверенности. И вправду, зачем он пришёл? Он же жил без рисования и с уверенностью может сказать, что готов и дальше жить без этого. Из всех искусств в мире ему нужна только хореография, только музыка… Ему не нужны слова и уж тем более не нужны эти картины. Он пришёл сюда только потому что ему интересен человек и его составляющая. Ему интересен Хёнджин и его творчество.       Слова Хёнджина произвели на парня высшее впечатление. Феликс и не подозревал, что искусство хранит в себе столько элементов. Искусства не бывает без боли; вместе с тем, искусство существует для того, чтобы компенсировать боль. Всё проходит — любовь, искусство, дружба… Особенно сущность. Искусство — зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь. В нашем мире до сих пор присутствуют предметы, способные пробудить в вас эмоции, способные вернуть нас к прежней саморазрушительной жизни. Эти предметы объединяются понятием «искусство». — Я… — Феликс запнулся на своих словах и отвёл взгляд. — Понимаете, я просто… — Запомни: каждое полотно, натюрморт, ландшафт, всё что угодно — в самой глубине души автопортрет, — произнёс Хёнджин и указал на несколько картин на мольбертах. — Они абсолютно разные, потому что и душа их рисовала разная. Ко мне сегодня пришло столько девушек на курсы, но они все были так разочарованы, когда я не принял их. Я не хочу тратить время на тех, кому не интересно то, что здесь происходит. Так… Зачем ты тут?       Феликс посмотрел на блондина и вобрал побольше воздуха в лёгкие, осмысляя свой ответ. Если он скажет, что он здесь только из-за интереса к личности Хёнджина, то скорее всего ему тоже откажут в дополнительных занятиях. Пусть Хёнджин и не имеет право отказа на дополнительные курсы, он не будет придавать Феликсу должное внимание.       Объектом искусства должна быть не простая действительность, а сложная красота. Смотря в этот момент на Хёнджина, Феликс заметил что-то странное в его взгляде. И это что-то было схоже со взглядом Минхо, когда тот ругается на Джисона.              Искусство — ужасная болезнь, но жить без неё пока нельзя. Художником можно стать двумя способами. Первый: делать то, что все считают искусством. Второй: заставить всех считать искусством то, что делаешь ты. Раскрыть людям себя и скрыть художника — вот к чему стремится искусство. А значит… Может ли быть такое, что за сотнями картин Хёнджин тоже что-то скрывает? Неважно, насколько погано всё бывает. У Феликса всегда есть его искусство. Хореографический зал — это единственное место, куда он может уйти и быть в безопасности. — Только не поймите меня не правильно, — Феликс тяжело выдыхает и поднимает взгляд прекрасных карих глаз. — Я здесь не только потому, что мне интересны Вы, как творческая личность. Я никогда ещё не видел людей, у которых бы я хотел чему-то научиться. Следя за тем, что делает сэр Ли, и что делаете Вы, мне правда хочется попробовать что-то иное от того, что делаю я, — произнёс Феликс и сжал карандаш в своих руках покрепче. — Я не смыслю в изобразительном искусстве, но я не считаю правильным, если не попробую.       Договорив до конца, Феликс сглотнул, но то, что он увидел в следующий момент, повергло его. Хёнджин стоял и смотрел серьёзно, а потом его спокойное лицо озарила тёплая улыбка, и что-то ещё мелькнуло в глазах… Что-то, что Феликс не смог определить. — Тогда начнём с самого начала? — усмехается и идёт к рабочему столу, доставая из папки множество листочков. — Сегодня просто ознакомишься с основой. И запомни, что самоуверенность, усердие, удача — то что тебе сейчас нужно. Во-первых, никогда не рисуй уставшими руками. Рисуй так, словно твои чернила и краска — это твоя кровь. Во-вторых, что бы ни случилось, не отчаивайся и не плачь. Ты проиграл, но выиграл опыт для предстоящей победы. И в-третьих, каким бы правилам ты бы ни следовал — не думай, что ты единственный, кто прав. Учись у других.       Феликс улыбается и несколько раз кивает, переводя взгляд на пустое полотно перед собой. Жаль, что он не умеет рисовать прямо глазами. Как много пропадает на длинном пути от глаз через руки к кисти. Автору можно простить всё, кроме восхищения собственным творением. Если автор восхищается своей работой, значит, она не так хороша. Работа над произведением искусства никогда не может быть закончена, а может быть только заброшена. Шедевр тем и отличается, что он показывает человеку, каков его внутренний мир. Да и в конце концов, мы все умрём. Цель — не жить вечно, цель — создать вещь, которая будет жить. Этот мир искусства, в который Феликс готов сейчас окунуться, не знает границ, оно говорит на всех языках.       Хёнджин говорил о бесполезности искусства, но ничего не сказал о том облегчении, которое оно способно дать. В искусстве, как и в любви, прежде всего нужно быть откровенным…

***

      Сегодня с самого утра моросит надоедливый дождь. Его монотонные удары по стеклу и сейчас периодически доносятся до слуха, но молодому парню до этого дела особого нет, ведь сидит он практически в самом центре тёплой бежево-коричневой аудитории вокального факультета академии, заставленной многочисленными сидениями напротив огромной сцены. В студии уже практически не было людей, кроме ещё трёх человек. Скорее всего, это студенты их нового преподавателя с другого курса, у которого Чонин и Сынмин обучаются на дополнительных курсах по вокалу. Сэр Бан, который был в неизменных чёрной рубашке и джинсах, уже минут тридцать гордо вещал Чонину о скором конкурсе, где ему предстоит примерно несколько часов проходить вокальную практику. Вообще, Чонин уже как час должен был быть в своей общаге и кричать на Джисона за немытую посуду, но он настолько увлёкся занятиями с Бан Кристофером Чаном, что согласился остаться посмотреть на практику старшего курса.       Знакомых среди присутствующих у Чонина почти что не было, но это и не пугало, ведь общий язык, если надо, он мог отыскать практически хоть с кем, а уж с этим у него проблем никогда не было. На худой конец брюнет мог изъясняться на жестах. Большой и средний пальцы, в общем, ему в помощь.       Чего уж тут таить, из-за отсутствия слишком занудного Сынмина ему было тоскливо чуть-чуть, но он сидел и смирно слушал, пока какой-то парень где-то позади иногда бессовестно попинывал его стул, привлекая внимание и неизбежно нарываясь на трёпку, но пока Чонин всё своё чуткое внимание направил исключительно на запись всей необходимой информации, которую как раз умело рассказывал Бан Кристофер Чан.       Какое-то время студенты задавали и другие организационные вопросы, и если звучало что-либо интересное и полезное, Чонин быстро фиксировал это для себя в блокноте. А спустя где-то ещё полчаса БанЧан наконец-то начал закругляться. — Что ж, думаю, вы всё теперь уяснили. Завтра я здесь с одиннадцати часов и буду ждать оставшиеся анкеты для участия в конкурсе. С остальными я прощаюсь до следующих пар.       Все поднялись со своих мест и направились к выходу из аудитории, а Чонин, неспешно запихав блокнот с ручкой в рюкзак, поднял новый взгляд в сторону сцены. Там всё ещё стоял преподаватель, а около него уже вертелся тот противный парень, который своим ужасным отношением вызвал в брюнете внутреннюю неприязнь ещё несколько минут назад, когда пинал его стул. Они что-то бурно выясняли, БанЧан резко жестикулировал, а студент лишь злился отчего-то и выглядел до тошноты высокомерно и недовольно. — Я тебе не сэр Кан, — серьёзно произнёс БанЧан и потёр двумя пальцами переносицу. — Я просто так оценки не ставлю. Если ты тут только из-за них, то советую бросить эту затею. Не пришёл на занятия — пропуск. Не сделал домашнее задание — неудовлетворительно.       Парень закатил глаза, взял свой рюкзак со сцены и направился на выход из студии, оставляя Чонина наедине с его новым преподавателем. Чонин совсем не понимал студентов, которые поступили сюда только потому что это интересно. Вокал, пение и голос для Чонина — и есть его жизнь. Петь так, как сейчас. Для этого он был рождён. Как спас себя, так и сможет кому-то помочь. Когда Чонин решил стать вокалистом, его родители предупреждали о том, что он много времени будет проводить один. Впрочем, как и все. Одиночество сопровождает по жизни.       Говорят, что те, кому очень больно внутри, поют. А что если птицы тоже поют от боли? Здесь дело такое: только начни петь своему отражению в зеркале, потом запоёшь дуэтом с какой-нибудь группой, затем подтянутся прочие люди, ну а дальше остановиться невозможно. Человек, который может так проникновенно петь, не может быть совершенно плохим. Раньше Чонин пел, потому что ему было лень изучать игру на инструменте или хореографию. Сейчас он поёт, потому что это его смысл жизни. Так поют о чём-то, что важнее жизни, воспоминаний, смерти, так поют, обращаясь к кому-то, кто способен одним своим взглядом обновить чужую жизнь.       Музыкального слуха Чонин лишён, зато всегда готов компенсировать громкостью и чувством исполнения. Его жизнь была отвратительной, это правда. Но его жизнь была и восхитительной. Потому что он любил прежде всего её — жизнь. И потому он любил людей, своих друзей, своих родных. Но он любил и незнакомых, из которых состояла его публика — та, для которой он пел, для которой хотел умереть на сцене вместе с последней песней своей…       Сцена — единственное место в мире, где герой, получив удар кинжалом в спину, начинает петь вместо того, чтобы истечь кровью. Душа для Чонина в определённой степени — мотор, двигатель, который производит эмоции, пропущенные через мозг. Именно их и передаёт голос посредством каких-либо звуковых вибраций. Основа — душа, а голос — просто инструмент. Напевать мелодию — это чрезвычайно опасно. Это выдаёт подсознательные мысли. Самым странным для Чонина предметом в школе был урок пения, урок музыки. Потому как, как ему кажется, умение петь оно либо было до школы изначально, либо его не было вовсе. Когда у него проходил урок пения в выпускном классе, его вызывали к доске, он пел песню, ему поставили низкую оценку. Тогда Чонин задумался… А в чём урок? В чём, собственно, урок? Урок — не петь на людях?       Чонин часто представлял, как стоит на сцене в красивом одеянии и поёт песню… И в голосе его такая сила, что его слышат люди и в пустыне, и на берегу океана, и постепенно голос его заполняет всю Вселенную. При звуках его голоса распускаются цветы, невозможное становится возможным, и весь мир танцует вместе с ним. В голосе его такое волшебство, перед которым никто не может устоять, и все мечты становятся явью. Весь мир танцует под его песню, а когда он танцует, сердца наполняются радостью, и мир начинает сверкать, как умытая дождём дорога. — Я могу идти? — спросил разрешение Чонин, подходя к БанЧану. — Я думал, ты уже давно ушёл, — БанЧан улыбается и начинает собирать свои вещи с рабочего стола, который стоял у сцены. — Заметил какие-нибудь ошибки в их исполнении? — Я не… — Во время пения должны быть максимальная дисциплина дыхания, свободное лицо и рот, мягкий подбородок. Голос должен резонировать в голове. Звуки как бы «выливаются» из горла, всё время связаны с ним. Гортань во время пения должна оставаться неподвижной, — БанЧан смотрит на Чонина и задерживает на нём непозволительно долгий взгляд. — Я буду чувствовать себя не комфортно, если не подвезу тебя до твоего дома. Всё же из-за меня ты тут задержался. — Нет, это не так, сэр Бан, — Чонин был удивлён приглашению, но соглашаться не был намерен. — Я задержался по своей личной инициативе. — Во-первых, мы договорились, что я БанЧан, — усмехнулся брюнет. — Во-вторых, нет, Чонин, я довезу тебя до дома. К тому же на улице всё ещё моросит дождь.       Чонин лишь тепло улыбнулся и спустя некоторое время кивнул, закусывая губы. Ещё вчера, когда он только познакомился с БанЧаном, он почувствовал к нему уважение. Ему ещё никогда так легко не объясняли тему, так спокойно не указывали на ошибки… Его никогда так часто не хвалили. Вчера они позанимались столько, сколько было выделено на это времени, а сегодня БанЧан лично предложил Чонину присутствовать на практическом занятии старшего курса. Чонин сразу согласился, ведь это был такой колоссальный опыт.       Из-за просмотра практических выступлений и из-за вечных записей в своём блокноте, Чонин и не заметил, как Сынмин сбежал с предпоследней пары на курсы к новому преподавателю лирику и рэпа Со ЧанБину, а потом и вовсе потерял друга из виду. — Тогда подожди меня в коридоре, — произнёс БанЧан, когда Чонин согласился на его предложение. — Я зайду в преподавательскую и пойдём.       Чонин кивнул и вышел в след за БанЧаном из вокальной студии, направляясь за ним в сторону преподавательской. По просьбе преподавателя Чонин остался стоять в коридоре, ожидая его. Сначала из кабинета доносился тихий голос, потом хлопанье и звонкий смех. Брюнет не стал акцентировать на этом внимание и лишь стал рассматривать различные стенды, читая расписание завтрашних пар и даты проведения конкурсов, зачётов и экзаменов. — Только будьте аккуратны, — прозвучал приятный голос, а через секунду открылась дверь в преподавательскую и оттуда вышел высокий блондин. — Они же дети.       Чонин посмотрел на парня и тихонько опустил голову в знак приветствия. Он не знал, кто перед ним, не имел понятия, что это тоже новый преподаватель. В следующую минуту из преподавательской вышли ещё двое парней, одним из которых был БанЧан. Брюнет сразу кивнул Чонину направляться в сторону парковки, а сам стал идти с каким-то парнем, обсуждая сегодняшний день.       Из их рассказа Чонин понял, что парень, который идёт рядом с БанЧаном, это новый преподаватель хореографии — Ли Минхо. Брюнет даже не подозревал, что именно так выглядит новый наставник его друзей.       Когда они вышли на парковку, БанЧан предложил Чонину выйти к воротам высшего учебного заведения, чтобы о них не подумали ничего лишнего. Чонин даже не задумывался, как это всё выглядело со стороны, но сделал так, как его об этом просили.       Чего таить, первые несколько мучительных секунд ему даже было страшно за то, что о нём пойдут разные слухи, а ещё больше, что из-за него могут уволить такого прекрасного преподавателя. Как выяснилось позже — во всех смыслах прекрасного преподавателя…