Don't Let Me Love You

      Стиснув пальцами руль и закусив губу, БанЧан задумчиво уставился на багажник впереди стоящего автомобиля, давя в себе бесполезное желание посигналить. Как же долго! Да брюнет быстрее научит Чонина петь, чем что-то тут продвинется! Опаздывали домой они уже где-то на десять минут, как вдруг движение медленно возобновилось, и БанЧан, с нескрываемым облегчением выдохнув, продолжил свой ползучий путь по намеченному маршруту. Главное — ни в кого опять не врезаться, иначе всё полетит к чертям в самый последний момент, а это в любом случае нежелательно.       Чонин сидел на переднем сидении, закусив от скуки губу и смотря на впереди стоящие машины. Он был безумно голоден и хотел пить. Прохлада вечера и холодный моросящий дождь не давали пропасть желанию испить холодную воду в количестве двух литров. Парень за сегодняшний день был измотан. Он мечтал о том, что сейчас приедет в общежитие, накричит на Джисона за немытую посуду и разбросанные вещи, поест вкусной еды, которую привезла ему мама из Пусана, и ляжет сладко спать. Он даже не хотел думать о том, что завтра у него литературное искусство… Кажется, этот предмет теперь только Феликс будет любить. — Как же долго, — выдохнул преподаватель, поглядывая на Чонина. — Извини, я не думал, что это займёт столько времени.       Парень лишь поджал губы и выдохнул, потирая уставшие глаза. Ему было не комфортно вот так сидеть в машине своего нового преподавателя по вокалу и обсуждать простые темы, отличные от учебных. Они успели обсудить погоду на улице, марки машин, вокал Чонина, а больше для их статуса и обсуждать нечего было. Можно было закончить только на вокале. — Да, я не думал, что в такое время могут быть пробки, — Чонин достаёт телефон и видит десятки сообщений от Джисона, одно из которых гласило весьма интересную информацию. Джисон: «Ты домой скоро вернёшься? И почему Сынмин не отвечает? Я видел его убегающим из академии два часа назад» Чонин: «Феликсу напиши, он же с ним живёт»       Брюнет только хотел убрать телефон, как ему моментально пришло сообщение: Джисон: «Феликс только из академии выходит» Чонин: «Я вообще сижу в машине Бан Кристофера Чана и жду, когда меня отвезут к тебе! Помой посуду! Если хотя бы один носок будет валяться, я тебе его на завтрак приготовлю!»       От усердия в написании у Чонина даже венка на шее вздулась. Парень и не заметил, как всё это время на него сидел и смотрел БанЧан, любопытно бросая взгляды на телефон парня. — Тебя потеряли? — Спросил брюнет, заставляя Чонина немного вздрогнуть и напомнить ему, что он тут не один. — Это друг из общежития, — произнёс Чонин, не понимая, зачем такое уточнение. — Он с хореографического факультета, учится с ещё одним моим лучшим другом — Ли Феликсом. Может, слышали о нём? Его фотография висит на стенде победителей конкурса. — Да, я знаю, кто такой Ли Феликс, — усмехнулся БанЧан, но его усмешка не показалась Чонину весёлой. — Он ходит на хореографичекий к Ли Минхо и в художественный к Хван Хёнджину. — Ох, Вы знаете? — улыбнулся Чонин, почему-то радуясь, что его друг знаком именно его преподавателю. — Феликс отличный танцор. Я правда восхищаюсь им и Джисоном, только вот… Феликс же не занимается в художественном. — Уже занимается, — БанЧан подмигивает Чонину, из-за чего парень еле заметно хмурится и отводит взгляд.       На несколько минут в машине начала царить тишина, нарушаемая лишь ударами мелких капель дождя о капот и стёкла машины. С каждой минутой они медленно продвигались по нужному маршруту, сопровождающегося, казалось, десятками машин. День был и вправду особенным. Мы редко уделяем своё внимание на такие мелочи, когда спешим закончить рутинные обязанности и получить дозу желанного отдыха. Небо выглядело, как бушующий океан, омывающий берега этого мира; тучи, словно корабли, медленно плывущие по течению и держа курс на верном пути. А солнце… оно было спрятано за этими тучами, не позволяя городу насладиться закатом. Одинокие птицы парами летали в облаках, порхая перьевыми крыльями, а некоторые сидели на ветках деревьев и следили за этим миром, намокнув под дождём.       Пасмурное, тусклое, хмурое, мрачное небо накрывало этот город, затемняя крыши домов плотными тёмными тучами. В пасмурный день всё вокруг кажется прикрытым легкой прозрачно-серой вуалью. Деревья, цветы, дома — всё имеет приглушённый цвет, краски словно меркнут. В такую погоду ничто не отбрасывает тени, поэтому и кажется однообразным серый асфальт, серые дома, серое небо. Часто в пасмурную погоду появляется лёгкая грусть и тоска. Но, с другой стороны, пасмурный день наполнен и особой прелестью, спокойствием и красотой. Всё сдержанное и неяркое. Город словно накрывал туман, а капли моросящего дождя падали на окна, скатываясь вниз по стеклу.       В какой-то момент тишины, когда Чонин прижался лбом о стекло машины, его голод дал о себе знать урчанием живота… Ему стало так стыдно, так не комфортно, что его щёки покраснели. Конечно, этот звук не смог скрыться от БанЧана, который сразу захватился за это. — Голодный, — сделал вывод брюнет, выезжая, наконец-то, из пробки. — Весь день ничего не ел, наверное? — Не успел… — Я тоже в твои годы не успевал даже поесть, — стал рассказывать БанЧан, заворачивая совсем не в сторону улицы, где находилось общежитие брюнета. — Тоже вечно сидел допоздна, учился и подрабатывал. — Вы не выглядите так, словно намного старше меня. — Я и не намного старше тебя, — усмехнулся БанЧан и снова подмигнул, замечая, что Чонин начал нервничать из-за того, что они проехали нужный поворот. — Не переживай, я не увезу тебя дальше своего дома, — пошутил он, но его шутка совсем не казалась смешной. — Когда я жил в общежитии, то искал любую крошку, чтобы поесть, поэтому… Ты задержался на моих занятиях, я не могу отпустить тебя голодного в это место, где тараканов больше, чем студентов.       Услышав предложение БанЧана, Чонин вобрал больше воздуха в лёгкие и сглотнул. Ещё никогда его не подвозили и тем более не приглашали к себе домой. Чонин был только однажды дома у своего учителя, и то это было в школьные годы, когда он единственный из класса пошёл с цветами поздравлять учительницу по математики с праздником, и то потому что у него выходила по её предмету средняя оценка, после чего она превратилась в высшую. Но разве пожилая учительница сравниться с таким превосходным преподавателем? Нет, конечно. Чонин давно заметил эту искру в глазах БанЧана, давно заметил его крепкие руки, широкие плечи и подтянутую спину, что не скрывали даже футболки и рубашки.       Ни для кого не было секретом, что Чонина не привлекали девушки. У него вообще друзья хорошие, практически все, как и он — любят мужские руки и когда кричат, чтобы лучше понимать. Но это распространяется не на всех… Помнятся дни, когда это всё начал Феликс, пообещав им всем, что это не заразно, а оказалось… Сначала Феликс не мог определить, какой ему пол нравится больше, потом Чонин подхватил эту «заразу», которая, оказывается, передаётся воздушно-капельным и половым путём, следующим заболел Сынмин, поцеловавшийся на вечеринке с каким-то пьяным школьником, а дальше и Джисон, который всё ещё доказывал, что не причастен к этому заболеванию голубого характера.       Как только Чонин познакомился с БанЧаном, то сразу понял, что его занятия он будет посещать все, даже дополнительные и даже те, на которые он не будет записан. В общем, они с Феликсом чем-то похожи. Блондин никогда не любил литературное искусство, а сейчас даже на пары опаздывать не будет. — Вы приглашаете меня к себе? — Чонин сглотнул и закусил губу, смотря на преподавателя, который не отводит внимательного взгляда от дороги. — А у Вас проблем не будет? — Никто и не узнает, — произнёс БанЧан, подъезжая к высокому многоэтажному зданию. — И давай договоримся, что не в стенах академии я для тебя просто БанЧан без «Вы».       Чонин неуверенно кивнул и взял свой рюкзак, выходя вслед за БанЧаном. Он даже не подозревал, на что идёт.       Обычный, ничем не примечательный подъезд, лифт с разрисованным зеркалом и ничем не примечательный десятый этаж многоэтажного дома. Чонин шёл за БанЧаном, радуясь, что они так быстро преодолели подъём на лифте, потому что дышать там было нечем, если не парфюмом прекрасного преподавателя.       Когда они зашли в квартиру, то Чонин сразу заметил насколько внутри было уютно. Каждая квартира, дом или комната могут описать обитателя этих стен. Квартира БанЧана была настолько чиста и прибрана, что Чонину казалось, что его тут уже неделю в гости ждут. Светлые стены, потолок и достаточно дорогое напольное покрытие практически в каждой комнате. В коридоре и в некоторых комнатах висели красивые картины природы, абстракции и даже портрет. На каждой картине была одна и та же подпись, поэтому не составило труда догадаться, что писал это всё Хван Хёнджин.       Вся обстановка квартиры кричала, что здесь живёт правильный и чистолюбивый человек, который готов посвятить себя уюту, только вот… Когда Чонин прошёл вслед за БанЧаном в гостиную, которая была совмещена с кухней, у него возникло двоякое чувство. БанЧан с виду выглядел как человек, которому хотелось доверять, но внутри Чонин ощущал что-то похожее на отталкивание… Словно ему не нужно быть тут сейчас. — Проходи, садись, где удобно, — БанЧан прошёл на кухню, оставляя парня сидеть в гостиной, откуда он мог с лёгкостью за ним наблюдать. — Есть предпочтения в еде? — Не особо, — Чонин аккуратно присел на диван и достал телефон, проверяя сообщения, но ни один из друзей не удосужился побеспокоиться о нём. — У Вас… То есть… У тебя… У тебя достаточно уютно. — Правда? — БанЧан усмехнулся и посмотрел на парня, доставая еду из холодильника. — А мне казалось, что тут слишком скучновато.       Не сказать, что бы Чонина особо задело сегодняшнее происшествие, всё-таки провокатором выступил, как ни крути, сам БанЧан, приглашая парня к себе домой. Чонин всё ещё не понимал, что он тут делает и для чего он тут. Плохую энергию он почувствовал ещё на подходах к дому. Когда он зашёл в квартиру, концентрация стала такой силы, что закололо в висках множеством мыслей и различных чувств. — Что будешь пить? — спросил БанЧан, поворачиваясь к Чонину. — Чай? Кофе? Или что покрепче?       Нежный голос БанЧана буквально вибрирует от сквозящего в нём напряжения, когда он произносит эти короткие слова. Голос звенит, скачет по гостиной, и срывается на последнем слоге на истеричные нотки, которые почти невозможно уловить. Почти… Потому что Чонин слишком наблюдательный, когда речь заходит об этом, и он с неудовольствием отмечает в запахе своего молодого и любимого преподавателя уязвлённость и горячащую на кончике языка и нёбе зарождающуюся злость. — Хотите споить меня? — спрашивает тихо Чонин, снова переходя на уважительную форму обращения. — Мы же не в таких отношениях, чтобы выпивать вместе.       Чонин знает, что перебарщивает и нарывается, но остановиться всё равно не может. Он выглядит растерянным, задетым и до зуда в дёснах беззащитным. Всё в младшем вопит о том, что нужно немедленно подойти к двери и сбежать… Или подойти к БанЧану и прижаться к его груди, отвлечься, расслабиться, уткнуться в шею, чтобы вдохнуть успокаивающие феромоны и отпустить себя, но… Чонин не был из тех, кто так легко сдаётся. Он опытный в плане таких отношений и знает, чем заканчиваются мероприятия по испиванию алкоголя, но… Да, БанЧан привлекательный молодой человек, и если бы Чонин встретил его в клубе или на улице, то обязательно бы подошёл, но не тогда, когда он преподаватель, у которого Чонин будет сдавать экзамен.       Кривая линия рта преподавателя въедается ему прямо поверх гортани. БанЧан всегда так делает, когда собирается слушать ответ очередного нерадивого студента. — Так… — БанЧан подходит к столу и ставит перед ним уже разогретую порцию еды. — Ты хочешь выпить? Лично я после тяжёлого дня разрешаю себе один бокал. — Я на двух бокалов не останавливаюсь, — усмехнул Чонин, не особо понимая, зачем он это сейчас говорит. — Точнее… Не я, а мой друг. — Что за друг? — Феликс. — Ты ведь не просто так мне сейчас предоставил эту информацию? — усмехнулся БанЧана и вернулся на кухню, доставая два бокала. — Люди ничего не делают просто так, — случайно вылетают наружу слова, закапывая Чонина ещё больше. — Вы же… То есть, ты же тоже меня не просто так сюда привёл. — Не просто, — соглашается БанЧан и начинает медленно идти к нервному Чонину, неся два бокала с вином в руках. — Один интересный для меня человек, кажется, не осознаёт, что попал в плохую ситуацию.       Чонин сжимает повлажневшие и подрагивающие от волнения пальцы в кулаки, в то время как гланды сжимаются внутри горла. Он с силой подавляет в себе желание, поправить широкий ворот прикрывающий уязвимую шею, потому что жгучий взгляд БанЧана, его сверкнувшие чёрным глаза, прожигают его шею, скрытую под плотной тканью водолазки, насквозь. — Не понимаю, разве тебе что-то не понравилось? — Снова заговаривает младший и продолжает отступать от своего преподавателя, вынуждая того неловко приблизиться, из-за чего Чонин вжимается бёдрами в твёрдый скос стола. — Разве это не острая проблема? Нездоровые отношения среди преподавателей и студентов? — Чонин тяжело сглатывает и его запах неосознанно начинает горчить, выдавая всю нервозность и беспокойство капельками пота.       Его прекрасные чёрные глаза подозрительно блестят, а полные подрагивающие губы поджимаются. Когда сама сущность начинает отторгать? Когда само тело противится тому, чтобы именно этот человек находился рядом.       Чонин громко и судорожно вздыхает, когда БанЧан настойчивым взглядом опускается к его шее и оказывается прямо перед ним. Руки болят от давления, с которым он хватается за единственную твёрдую поверхность и из-за синяков, недавно оставленных Джисоном во время очередной шуточной ссоры. — Ты много на себя берёшь, БанЧан, — хрипит Чонин и влажными от пота ладонями сильнее впивается в края стола.       Мысль о близости с этим преподавателем с самого начала была его ошибкой. Его губительным допущением. С самого начала стала влиять на него неправильно, когда даже при обычном разговоре во время пары или перерыва, при жаркой дискуссии или обсуждении вокала вынуждала робеть, как перед первым свиданием, безумно волноваться и смущаться, словно подростку.       Его внутренний голос сходил с ума от чужих раскосых глаз, тихонько завывал от внимательного цепкого взгляда и млел от редких прикосновений, которые могли возникнуть только, когда БанЧану взбредало в голову пропустить его вперёд себя и осторожно уложить ладонь на чувствительную поясницу буквально вчера… В первый же день.       В такие моменты Чонин буквально заставлял себя вспоминать о том, что он не свободен, о том, что они преподаватель и студент. Вспоминать о своих бывших, которые уже несколько месяцев вызывали у него одно лишь отторжение и неприязнь.       Дотошные глаза БанЧана проделывают в нём дыру, пуская по напряжённому телу мелкую дрожь, а его сладковатый и терпкий запах насыщенных кофейных зёрен настойчиво окутывает встревоженного парня, находящегося на грани истерики, своим мягким коконом, расслабляя и успокаивая. — Сэр Бан, пожалуйста… — Ты не знаешь меня… Я бы никогда не позволил себе ухаживать за занятым парнем или студентом, если бы не видел, как этому студенту плохо. Никогда бы не посмел к нему лезть, если бы не видел, как он реагирует на мои попытки стать к нему ближе. Попытки сделать приятное, — БанЧан осторожно касается кончиками пальцев чужой горячей щёки, готовый в любой момент отдёрнуть руку, если увидит на прекрасном лице хоть один признак недовольства, и с трепетом и волнением наблюдает за тем, как Чонин на мгновенье прикрывает свои глаза, жмурится и робко поддаётся навстречу его дрогнувшей ладони.       Он срывает голос в низкий хрип не в силах оторвать взгляд от такого парня. Слишком уязвимого сейчас. Неосознанно напрашивающегося на откровенную ласку, в которой так сильно нуждается. От этого даже мурашки проползают от поясницы к пяткам. То как Чонин реагирует на БанЧана…       Чонин с трудом разлепляет веки и отводит голову в сторону. Отстраняется, но по-прежнему чувствует на своей коже прикосновение мягких подушечек пальцев и сухой тёплой ладони, пахнущей винным напитком. — Нет, нет, нет… Это неправильно, сэр Бан… Я не должен был давать Вам такие мысли на… — Чонин запинается, в который раз теряясь под серьёзным и решительным взглядом преподавателя. — Я не должен… — Уже слишком поздно…       Словно Чонин и без него не знает, как влияет на него. Словно не видит, что старший с жадностью ловит каждый взмах его ресниц, каждую улыбку на розовых губах в памяти откладывает и каждую нотку в его запахе по эмоциям теперь различает.       Чонин ещё вчера заметил, в самый первый день, как БанЧан оказывает ему ненавязчивые знаки внимания. Он делал осторожные комплименты, наблюдая за реакцией, стоило только остаться наедине. Ронял долгие горячие взгляды на манящие бёдра и греховно-узкую талию, и безбожно зависал во время разговора на притягательных губах. — Не бойся, об этом никто и ни за что не узнает, — шепчет БанЧан, снова надвигаясь на парня. — Почему-то я верю…       Чонину хочется заскулить или завыть, но БанЧан больше не отпускает его от себя, хватает крепко за лопатки, проводит порывисто по рёбрам, по стройной талии и пальцы соскальзывают на тазовые кости, на округлые бёдра и вроде бы он что-то говорит, снова что-то говорит своим низким бархатным голосом, но у Чонина гудит в ушах, и он безумно хочет расплакаться.       На очередном выдохе и нежном касании он срывается и еле выговаривает не в силах надышаться чужим ароматом, в котором он чувствует себя таким защищённым и спокойным: — Я знаю, что должен прекратить всё… Я же не смогу завтра тебе в глаза смотреть.       БанЧан берёт его лицо в свои большие тёплые ладони и так же тихо отвечает, с трепетом и нежностью заглядывая в эти превосходные чёрные глаза. Такие невероятные, такие искренние и открытые. Влажные от переполняющих эмоций. — Представь, что мы уже давно знакомы. — Но… — Чонин снова запинается, поражённо замолкая.       Хочется стыдливо опустить покрасневшее лицо, убежать, скрыться от непроницаемых тёмных глаз, но оно всё ещё остаётся в горячих ладонях БанЧана. В горле что-то предательски начинает шевелиться и першить, что-то слишком личное, напоминающее зарождающееся животное урчание, и младший тут же пытается отпрянуть, испуганно забившись в чужих неожиданно сильных руках. — Всё в порядке, в порядке… Я знаю, что тебе тоже хочется это сделать, — пальцы БанЧана соскальзывают на шею Чонина, на его подрагивающие плечи.       Он резко и неуклюже заправляет длинные прядки волос за пылающие в смущении уши. Оглаживает заломленные брови, нахмуренную переносицу. — А ещё я бы не отказался от общей инициативы, — договаривает БанЧан, а Чонин нервно усмехается.       БанЧан крепче удерживает дёрнувшегося и тихо заскулившего парня в своих объятиях. На сколько же на самом деле тот ему доверяет, раз неосознанно начинает выпускать рядом с ним своё желание?       БанЧан сильнее прижимает к себе младшего, вцепившегося в его плечи, и тихо шепчет в красное от стыда ухо, не прекращая водить ладонями по дрожащему телу.       От его смелости захватывает дух, а ещё дыхание замедляется и тяжелеет, и подушечки пальцев покалывает от напряжения и накатившего возбуждения, потому что старший выглядит ужасно нуждающимся после его слишком собственнических и многообещающих слов. Чонин не отвечает ему, но больше не кажется БанЧану таким разбитым и нервным, как перед самым началом. Скорее умиротворённым, смущённым и разморенным. Пригретым в его руках. Чонин не понимает, что происходит… Что происходит со всеми ними? Мир просто сошёл с ума…       Чонин тяжело выдыхает и берёт руку БанЧана в свою, начиная вести ей по своей талии к выпирающему бугорку джинс. БанЧан ловит его выдох своими губами, буквально впечатывая бёдра Чонина в деревянный стол. С такой силой напирает, что Чонин бьёт его по груди, скуля и прося быть слегка понежнее.       Они целуются грубо, смакуя слюну во ртах друг друга. Чонин скулит от нахлынувшего резкого возбуждения, хотя оно появилось, когда БанЧан дышал ему на ухо. Брюнет же рычит ему в губы, покусывая скользкий язык младшего. БанЧан направляет свою ладонь к его правой ягодице. Чонин сначала сдаётся, но, когда рука оказывается на нежной коже в такой интимной зоне, одёргивает руку.       Чонин решает хотя бы чуть-чуть начать отвечать на ласки и проскальзывает рукой к его возбуждению, до сих пор выделявшемуся сквозь джинсы, поглаживая всю длину своего преподавателя.       И в его голове факт того, что БанЧан является его преподавателем, чертовски возбуждает. Он даже удовлетворенно мычит, когда чувствует, что БанЧан контролирует всю ситуацию и подсаживает его на стол, задирая ноги непозволительно высоко.       Чонин мнёт ткань, пытаясь скрыть своё явное возбуждение. БанЧан грубо перехватывает его руки, заставляет обнять себя за торс и жмётся своим эрегированным членом о чужой, слегка потираясь. — Всё же… — шепчет Чонин, отрываясь от сладкого поцелуя, — Мне стоит переживать за свои оценки…? — Не стоит… Тебе не нужно об этом думать, пока я буду доводить тебя до оргазма, — БанЧан не шутит. Он срывает с него водолазку, оставляя парня в одних джинсах и нижнем белье под ними, и припадает влажными губами к шее, искусывая бледную кожу до синяков. — Чёрт, сэр Бан, не оставляйте мне ничего на шее, — Чонин прокалывается сразу в трёх вещах. Во-первых, он назвал преподавателя снова не по имени, так ещё и в уважительной форме, и кажется, БанЧан начинает злиться. Во-вторых, Чонин не знает ничего, чем можно хотя бы чуть-чуть задобрить преподавателя, что сейчас лижет ему шею. И в-третьих, он выражается при нём.       Хоть последний пункт не так важен БанЧану, как первый, тот всё равно раздражен. И поиграть с Чонином хочется побольше. — Что ты только что сказал? — он останавливает свои ласки, смотря парню в глаза. Тот начинает ёрзать, не получая желанного внимания.       Он так чертовски хочет сейчас своего преподавателя, что даже слов связать не может. Да и не понимает последнего вопроса, самостоятельно поглаживая себя между ног. — Чонин, отвечай, — БанЧан не без применения силы одёргивает его руку от его же паха, а словами давит — заставляет подчиниться ему и ответить. — Я не хотел…       Последнее, что произносит Чонин перед тем, как спуститься на пол и сесть перед ним на колени. У того брови приподнимаются, и он хмыкает, пока Чонин расправляется с его ширинкой и штанами.       Чонин окончательно смелеет, видимо полностью наконец принимая, что его услышали. И мало того, что просто услышали его желание — его послушали и ответили. Ведь именно взаимность в сексуальном опыте была его мечтой. Он её дождался. И теперь точно не будет жалеть о своих выходках на протяжении почти полугода. Он плавно расстёгивает ремень, с небольшим усилием справляется с тугой молнией, следом цепляется за края джинс, чуть протискивая пальцы под них и ощущая наконец тепло бёдер. Руки преподавателя не могут, наверное, похвастаться хорошим кровотоком, потому что вечно ледяные. А тут ниже тепло.       Чонин совсем не отводит взгляда, пока опускается на коленки перед старшим. С нажимом гладит ладонями твёрдые бёдра, меняя руки местами и уже в этом случае нарочно задевая выпирающий всё больше бугорок. — Вы действительно никому не скажете? — юркий язычок одним плавным движением обводит губы по кругу, плавно заползая обратно внутрь. Вроде ничего особенного, а БанЧану крышу медленно срывает. — Ты не думаешь, что обращении на «Вы» в таком положении звучит максимально странно?       Чонин на мгновение замирает, но потом загадочно притягивает уголки губ к ушкам и склоняет голову немного к левому плечу: — Тогда… Хён, ты не будешь против, если я возьму его…?       БанЧан закашливается собственной слюной, пытаясь отодвинуться от расходившегося студента всё больше, и сказать хоть слово. — Значит, не против, — невинно улыбается, решаясь наконец снять эти забытые джинсы и бельё. — Чонин, — БанЧан хватает его за волосы, чувствуя, как оголяется нижняя часть его тела, — Мм… — Вы… Ты же сам этого хотел, — отмахивается, едва ли не руками. Ему больше ничего не надо. На «ты» обращаться разрешили, и штаны снять позволили. Разве Чонин откажется?       Чонин почти не думает, когда одним махом наклоняется ниже, присасываясь к сочащейся головке губами и едва ли не закатывая глаза от ощущения горячей плоти на своём языке. Для БанЧана это становится отправным билетом в один конец — он шумно выбивает из своих лёгких воздух, заставляет свой затылок от души приложиться о стену. Жилистые руки с паутиной вен по инерции зарываются глубже всё в те же взъерошенные волосы парня, мягко, но не менее настойчиво припечатывая к своим бёдрам. БанЧан не из тех людей, кто любит бесконечно долгие прелюдии. Ему больше нравится, когда сразу к делу приступают. Чонин же заявил, что возьмёт по горло. И именно это он под напором делает быстро и совершенно не кашляя.       БанЧан хорошенько так удивляется, но когда тёплые влажные щёки создают для всего члена тесноту вроде вакуума, то дела до остального не остаётся никакого. БанЧан полностью расслабляется, хрипло выдыхая сквозь сжатые зубы и пока не позволяя с губ сорваться никаким лишним звукам. Чонин, словно чувствует всё это: поднимется выше, вылизывает самую головку, ведёт языком по всему стволу, без конца проходясь по уретре, а руками массирует мошонку. Здесь брюнет уже не выдерживает и до боли сжимает тёмные пряди в кулаке, выстанывая чужое имя на выдохе.       Чонин прикрывает веки, навсегда оставляя в своей памяти еле слышный и хриплый голос преподавателя, когда он снова взял так глубоко, как только мог. БанЧан чувствует головкой жар и узость горла, чувствует полное отсутствие рвотного рефлекса, поэтому на пробу первый раз толкается бёдрами самостоятельно, проникая ещё дальше. Чонин, сжимая пальцами чужие бёдра, от неожиданного напора замирает и понимает дальней частью своего сознания, что теперь, для того чтобы вести, придётся прикладывать усилия.       БанЧан трётся головой о стену, ласково перебирая пряди волос в руке и ритмично вбиваясь в податливый рот. С каждым новым совершённым толчком хочется сорваться на темп, что будет гораздо выше того, который он задаёт сейчас, но приходится держаться. С каждым новым толчком Чонин по новой жмурит глаза, бессвязно рыскает руками по сильному телу, пока не пристраивает их обратно к члену, находя прекрасное применение. С каждым новым толчком БанЧану всё сложнее приходится сдерживать свои откровенные стоны и силу в руках.       Парень же упорно продолжает показывать свои неплохие знания по минету. Он всё-таки прекращает смотреть на старшего, полностью отдаваясь ощущениями и спокойно позволяя БанЧану рвано входить в собственный рот. По подбородку вскоре начинают течь слюни, а челюсть постепенно сводит от постоянного положения. Преподаватель, сбито дыша, откидывается на стену, позволяя Чонину ненадолго отстраниться, вдохнуть полной грудью, чтобы потом снова вернуть его губы в то место, что подходит им просто идеально. Они прекрасно смотрятся, растянувшись вокруг его члена.       Чонин старательно даёт работу своему языку, смаргивает с ресниц слёзы и выпускает слюну, почему-то поздно вспоминая про смазку.       Парень отрывает руки от своих ног, куда до этого их опустил, и перемещает ладонь на свой член. Твёрдый. Очень твёрдый. Даже не удивительно. Чонин пару раз сжимает его сквозь одежду, чувствуя некую эйфорию от того, что наконец вспомнил про собственное возбуждение. От растекающегося чувства удовольствия Чонин стонет, посылая вибрацию, и тем самым заставляя БанЧана замереть, грандиозно закончив. К тому, чтобы глотать чужую сперму Чонин не был готов морально, поэтому вовремя отодвигается, получая порцию семени на лицо. К удивлению, отвращения не вызывает абсолютно никакого, а язык, живя всё ещё отдельной жизнью, рыпается слизнуть всё с губ. Парень морщится. БанЧан, приходящий в себя после прекрасного оргазма, усмехается, запрокидывая голову назад и нисколько не стесняясь, что кончил своему студенту на лицо.       Чонин сидит невинным лицом на коленях, утирает рукавом своей водолазки губы, словно после еды, одновременно сжимая свободной рукой член сквозь ткань. — Руку, — БанЧан снова хмурится.       Парень не слышно хнычет в ответ на приказную интонацию в голосе старшего, но руку от члена убирать не спешит. Всё продолжает водить по нему, когда БанЧан хватает за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Не трогай себя.       Брюнет балансирует где-то на грани между реальностью и замечательным состоянием оргазма, пытается отдышаться и нормально разговаривать, но, видя, что его слова пропускают мимо ушей, крепче цепляет чужой подбородок, поднимая Чонина на ноги и ставя его напротив себя. Только тогда Чонин, скуля что-то странное, цепляется за свои запястья, мгновенно оказываясь у стены. — Хочешь, да? — БанЧан говорит не громко, но в самые уши, пуская по телу мурашки. — Да…       Чонина упирается ладонями в деревянный стол, пытаясь чуть оттолкнуться, но БанЧан давит между лопаток, заставляя облокотиться грудью и повернуть голову в сторону. Брюнет мгновенно наваливается сверху, удобно устраивается, чтобы поцеловать. Вкус собственной спермы нисколько не отталкивает, лишь раззадоривает, и он позволяет себе больше: вместо того, чтобы оглаживать ладонью спину, он спускается ей сначала к пояснице, а потом и вовсе сжимая ягодицу. Чонин хнычет в губы, кусает БанЧана и первый пускает в ход язык.       Задворками разума оба понимают, насколько грязно сейчас выглядят, но лично БанЧану на это плевать; Чонин же просто закроет глаза, перетерпит красный цвет на своих щеках и отзывчиво проскулит, когда БанЧан приспустит штаны, принимаясь оглаживать уже оголённую кожу. Он выгибается навстречу, открывает рот, чтобы что-то сказать, но этим только даёт БанЧану больше свободы. — Подожди… — хрипит Чонин, чувствуя, как палец брюнета проходится по его сжатому колечку мышц, слегка покружив вокруг, дразня. — С-смазка… Я без неё не буду.       С разочарованным и немного потерянным вздохом БанЧан отрывается от губ младшего, но не от него. Покрывает поцелуями всё, что от шеи и до висков. Ему никуда не хочется. Кто вообще придумал эту смазку? Почему он должен страдать и отрываться от того, до кого пытался дорваться дольше, чем до работы в академии? Да, Чонин ему дался быстрее, чем место преподавателя вокала, но ему ещё никогда не попадался такой умелый и одновременно невинный малыш. — Чёрт, — ведёт носом до голого плеча под оттянутым воротом водолазки. — Что ты со мной делаешь?       БанЧан в спешке пытается вспомнить куда дел свой рюкзак со всеми нужными вещами. — Я, — смеётся Чонин в шею, заставляя того в который раз испытывать на себе то, как по телу в салочки играют мурашки. — Возьми у меня в рюкзаке.       БанЧана словно облили холодной водой с кусочками льда. — Ты всегда её с собой носишь? — рыкает, резко дёргая головой и уходя от невероятно приятных ощущений, как от пощёчины. — Вдруг пригодится, — в любой другой ситуации Чонин бы обязательно начал бы страдать ерундой и всячески шутить о том, для чего ему смазка в повседневной жизни. Но сейчас у него чисто физически нет на это возможности. Чонин приподнимается, чтобы пойти за рюкзаком, но его быстро останавливают. — Не надо уходить так от меня, — БанЧан возвращает обратно под себя, снимая с парня влажную от пота водолазку. — Смазка, — Чонин и сам не хочет никуда от себя отпускать, но делать себе больно он горит желанием в самую последую очередь.       БанЧан хлопает ладонью по столу совсем рядом с головой младшего, заставляя того вздрогнуть, и резко отрывается от него, хватая рюкзак с дивана. Он шустро хватает вещь в обе руки, ураганом возвращаясь обратно, где Чонин всё так же стоит у стола, облокотившись на него всем телом, но себя не трогает. Хотя, судя по всему, выпирает болезненно. БанЧан почти ляпнул «послушный мальчик», но когда этот мальчик, едва увидев его, сам поворачивается обратно лицом к стене, призывно расставляя ноги с приспущенными джинсами, то слова встают широким комком в глотке.       Чонину навечно врежется в память звук щёлкнувшего замка, и то, как БанЧан кусая себя за губы, сквозь зубы произносит: — Развратный.       Да, Чонин такой. Парень сам тянет с себя штаны и нижнее бельё ниже, полностью оголяя ягодицы. Он бы сейчас пошутил, что БанЧан с членом наперевес бегает от него к дивану, но затыкается, когда вещи ему одним движением спускают до колен, ещё плотнее припечатывая щекой к холодной поверхности. — Провокатор.       Здесь Чонин тоже согласен целиком и полностью.       БанЧан жадно хватается за выставленные напоказ ягодицы, чуть разводит их в стороны, с особым интересом принимаясь рассматривать гладкую розовую дырочку. Она призывно пульсирует, когда парень, слегка смущаясь такого пристального взгляда в самых интимных местах, прогибается в пояснице с намерением провалиться под стол. Но расслабляется моментально, стоит БанЧану чуть-чуть проникнуть внутрь смазанным пальцем. — Почему я уверен, что ты чист? — спрашивает или утверждает — непонятно, но Чонин решает ответить: — Потому что меня научили быть готовым ко всему… Да и вся академия кричит о том, какие у нас новые преподаватели.       БанЧан искренне рассмеялся на это смелое заявление, но отвечать ничего не стал. Он откидывает второй рукой на диван бутылочку со смазкой, закусывает щёки изнутри, завороженно наблюдая за тем, как средний палец плавно входит во всю длину. Чонин дёргается назад, снова встречая препятствие в виде широкой ладони, что с заметной силой продолжает вжимать в деревянную поверхность, и замирает только в тот момент, когда БанЧан снова его целует, перевесившись через бок.       Растяжка проходит быстро и немного нервно, потому что Чонин постоянно елозит и ёрзает, никак не находя удобного положения. БанЧан приглушённо рявкает на это, кусая везде, где только достаёт. В конечном итоге вместе с тремя пальцами в заднице Чонин имеет шею в сплошных отметках и парочку следов от пальцев на боках. Как выразился старший: «его талия — это нечно», поэтому за небольшие синяки ругаться не стоит, а за искусанную шею расспросят друзья. Но на это возмущение Чонина просто затыкают поцелуем, вытаскивая все пальцы из нутра и разворачивая к себе лицом. — В наш первый раз я буду тебя видеть, — шепчет БанЧан, когда легко поднимает парня на руки и помогает ему скрестить лодыжки на своей пояснице.       Чонин, едва почувствовав упирающийся точно в промежность скрытый презервативом член, жалобно скулит, утыкаясь носом брюнету в шею и сжимая в руках его плечи. БанЧан целует в висок и за ухом прежде, чем аккуратно входит примерно на треть и ненадолго замирает. Он старался причинить минимум дискомфорта, но Чонин, который недовольно от этого поднимается выше и бормочет несвязные между собой слова в чужие уши, пытается опуститься до конца самостоятельно.       А БанЧан преподаватель, понимающий всё с первого раза, поэтому тут же даёт в полной мере то, что так настырно просят. Чонин выгибается в его руках, отрываясь от шеи, и стукается головой. На звёздочки перед глазами от лёгкой боли в затылке абсолютно плевать, потому что парни стонут в унисон: Чонин от долгожданной заполненности, а БанЧан от крышесносящей узости и сжимающих бока острых коленей.       Когда он делает первый толчок, Чонин первый врезается в его губы, жадно присасываясь. БанЧан отвечает сразу же, укладывает руку за голову, смягчая трение об стену, и снова двигается. Два раза подряд примерно с равным интервалом и за каждый толчок получая награду в виде тихих всхлипов.       Чонин красив… Красив, когда морщится. Красив, когда заламывает брови и жмурит глаза. Красив, когда смаргивает первые слёзы от удовольствия, которые тут же слизывает БанЧан. Красив, когда пытается прижаться ближе и оставить зудящую метку на самом открытом месте шеи преподавателя. Чонин просто красив.       БанЧан безумно хочет услышать, как этот мальчишка стонет во весь свой прекрасный голос, поэтому упирается обеими ладонями рядом с чужой головой, совершая толчки с каждым разом всё быстрее и грубее. Чонин срывается почти на крики и жутко краснеет, когда дело доходит до того, что гостиную оглушают звуки звонких шлепков двух тел. БанЧан целует алеющие щёки, на секунду выходит, заставляя младшего встать на дрожащих ногах, а после хватает под коленкой, задирая правую выше и снова входя.       Новый угол, новые ощущения, новые стоны.       Им чертовски хорошо. Калейдоскоп бело-черных пятен у Чонина перед глазами, когда его уши опаляются дыханием и милыми словами… Когда БанЧан отпускает себя и берёт так, как представлял. Буквально размазывает по этой стене, в конце концов разворачивая парня к себе спиной и вновь заставляя его вернуться в наиболее открытую позу.       Выгибаясь до хруста в позвонках, Чонин откидывается на чужую грудь, вновь получая поцелуй в нос и под губами. Его джинсы давным-давно валяются где-то около стола, водолазка полностью снята и даёт прекрасный обзор на торс, но БанЧан позволил себе лишь осыпать его поцелуями прежде, чем повернул к себе спиной. — Нас ведь не услышат? — Младший глотает последние буквы, потому что чувствует финальную полосу, а затем вновь упирается щекой в прохладную поверхность. — Мы дома одни… И такое ни для кого не будет являться чем-то из рамок выходящим, — БанЧан говорит сбито из-за сбившегося дыхания.       Он замечает, как Чонин утыкается лбом в сложенные руки и абсолютно правильно понимает жест закусанных губ. Ищет рукой его член, сразу накрывая и легко двигая вверх-вниз. Чонин встаёт на носочки, не знает куда деться и в итоге просто раскрывает рот в немом вздохе, выплёскиваясь белой струйкой в широкую ладонь брюнета, который тычется носом во влажный загривок и совершает уже последние толчки для себя. Изливается он в презерватив и только потом выходит, выкидывая рядом на пол небольшой заполненный резиновый мешочек.       Чонин немного вялый после оргазма, поэтому пару минут плавает в прострации, потом чувствует, как от него отстраняются и возмущённо принимается возиться. — Эй… — Я за салфетками.       БанЧан действительно уходит на кухню за упаковкой и сначала приводит в порядок глупо улыбающегося Чонина, а потом уже себя. Помогает младшему одеться, сам натягивает чуть испачканные джинсы, но телефон всё в том же рюкзаке напоминает о себе, вибрируя. — Откуда у тебя всё, что нужно? — БанЧан расслабленно сидит на диване, обращаясь к взъерошенному парню. — Кто приходит в такие места без презиков и смазки? — В академию? Я, например? — прозвучало с интонацией вопроса. — Я уже догадался, — Чонин хрипло смеётся, понимая для себя, что после секса БанЧан становится очень уютным и нежным, поэтому он тянется к нему рукой, в привычной манере зарываясь в волосы и параллельно рассматривая сообщение от Джисона.       БанЧан нюхает тонкое запястье и играется с браслетами, а Чонин тихо усмехается с содержания письма. Возможно, он первый раз сделает так, как говорит ему друг. Джисон: «Если тебя через час не будет в комнате, то можешь идти ночевать к Сынмину!»