Вечер воспоминаний

– Все же неудивительно, учитывая твой опыт ранних лет, что для тебя наслаждение сплелось с болью, – задумчиво говорит Маджере. – Вы недовольны моим рассказом, шалафи? – отваживается Даламар. – Отчего же? Я недоволен теми невежами, которые измывались над молодым существом с таким магическим потенциалом. – Но вам не доставляет удовольствия слушать обо мне? Представлять меня подчиненным? – тихо говорит эльф, и в голосе его звучат новые, вкрадчивые интонации. Рейстлин сглатывает. – Представлять меня на скамье… нагого… пока меня жестоко и больно порет профос? Он внимательно смотрит на мага, раздраженного этим слишком знающим, слишком видящим взглядом, и скромно отводит глаза. Рейстлин хочет опротестовать обвинение. Кто, если не он, знает, каково ходить в учениках, каково быть слабым, каково ощущать презрение и страх со стороны окружающих. Он бы никогда не обидел слабого, даже овражного гнома. Но он понимает, что такой ответ будет звучать как слабое, сварливое оправдание. Потому что ученик заметил правильно, и подмеченная реакция раздражает самого Рейстлина, который не понимает ее и отмел как абсурдную. Зря. Он мог бы перевести тему разговора. Мог бы заставить Даламара замолчать. Выгнать его. Показать, что больше не хочет ничего слышать об этом. И эльф непременно и тихо подчинился бы ему. Но необсужденное тайное наблюдение от этого бы никуда не делось. Нет. Шалафи здесь Рейстлин. А значит, ему нельзя отступать. И недостаточно просто держать удар. Наоборот – ему следует взять под контроль этот диалог. – Ты многое готов вынести, чтобы достичь желаемого, не так ли, – непроницаемо говорит он. – Я привык немало выносить, шалафи, – с горькой улыбкой отвечает эльф. – Много лет – без малейшей надежды когда-либо получить желаемое. – Ты вырывал каждый час, который мог, чтобы посвятить его магии, за что расплачивался болью жестокой порки. – Да, шалафи. – Ты посвятил себя Нуитари, несмотря на то, что знал – рано или поздно, это грозит высшей мерой в Сильванести. Изгнанием. Ты был готов пожертвовать родной страной за магию. – Да, шалафи. – Ты принял предложение конклава шпионить за мной, несмотря на то презрение, которое их маги испытывают к шпионам, и зная, что рискуешь жизнью. – Чтобы учиться магии у лучшего из моих современников. – Ты готов заплатить страданием за близость ко мне, – ровно говорит Рейстлин, стараясь как можно тише перевести дыхание. Эльф поднимает на него темные глаза. – За близость к вам я готов заплатить гораздо большим, шалафи. Но я выберу платить тем, чем угодно вам. – И почему же? – Долг ученика – чтобы учитель был доволен, – ясным голосом отвечает Даламар. – И мне, шалафи, показалось… что я могу сделать так, чтобы вы были мною довольны. – Иногда – бываю, – тонко улыбается Рейстлин. Он ждет. Ход Даламара. – Вы были довольны мной, когда я разделся перед вами? – чарующе спрашивает эльф. Маг вздрагивает. Вопрос поставлен слишком прямо. – Удовлетворило ли вас мое тело, исписанное следами ударов ремня? – Эльф внимательно следит за реакцией мага, губы которого отчего-то мгновенно пересохли. – Смог ли я принести вам хоть немного удовольствия моим ртом? – Рейстлин не удерживает рваного вздоха от напоминания, и сбивается, краснея и злясь, не находя ответа. Эльф отставляет давно пустые тарелку и бокал, поднимается со стула и садится на колени на пол перед Рейстлином. – Раз нет, то вы можете меня наказать, – говорит он обволакивающим голосом. – Велите мне принести вам ремень. И скинуть мантию. Я не буду сопротивляться. Рейстлин откашливается. – Некоторые не столь давние события, как я помню, – говорит он, – показали, что это было бы скорее наградой, нежели наказанием. Даламар смотрит на учителя глазами с широкими, почти в радужку, зрачками. Его голос изменился еще на одну ноту – он чуть ниже, еще вкрадчивее… притягательнее. – Вы можете выпороть меня до крови, шалафи, – говорит он, и Рейстлин ощущает, как от тона и слов начинает слегка тянуть в паху. – Даже если моё тело отзовётся постыдным напряжением во время порки, боль после будет преследовать меня мучительным отложенным наказанием. Рейстлин борется с желанием облизнуть губы. Даламар с невинным выражением и затаенным огнем следит за его реакцией. – Вы можете запретить мне касаться себя, находя облегчение своей рукой. Маг сглатывает. В подвздошье тянет сильнее. – Вы были слишком милосердны ко мне, шалафи. Не удивительно, что вы не остались мной довольны. Не сделали того, чего я заслужил. Чего я боялся. – Чего же? – шепчет маг. – Не оставили меня стоять на коленях, обнаженным и связанным, – говорит эльф, не отводя темных глаз, в которых плещется желание. – В углу, так, чтобы вам были видны следы на моей спине – а мне было не видно вас. В неразряженном напряжении. Рейстлин слегка покашливает, но его вовсе не накрывает приступом. – Вы можете сделать это сейчас, – тихо повторяет эльф. – Раздеть меня донага. – Рейстлин затаивает дыхание. – Выпороть меня до крови. – Рейстлин шумно, неровно выдыхает. – Послать меня к живцам или в подвал. Связанного. Или с приказом стоять, заведя руки за голову. Столько, сколько сочтёте нужным. – Даламар наклоняет голову. – Если вам так будет угодно, шалафи. Рейстлин наклоняется вперед, заводит черную прядь за острое ухо, смотрит на ученика с оттенком жалости. – Ты действительно умело находишь способ услужить, ученик. Не могу не похвалить, и не отругать, тебя за внимательность. Он дотрагивается большим пальцем до нижней губы эльфа, и тот мимолетно касается его языком. – Но ты пропустил одно, Даламар, – говорит он. Эльф смотрит на него с доверием, внимая. – Мне вовсе нет необходимости избивать тебя до крови для того, чтобы ты заслужил близость. – Как же мне тогда заслужить ее? – с придыханием спрашивает эльф, закрывая глаза и гладясь щекой о вытянутую руку. – Иди сюда, – притягивает его ближе Рейстлин, и Даламар зарывается лицом в складки ткани на коленях. – Ты уже заслужил ее. Бессловесным заклинанием Рейстлин переносит их в свою спальню.