Вечер воспоминаний

Рейстлин не лукавит, когда говорит, что рассказы Даламара о жестокости надзирателя в Сильванести не вызывают в нём ничего, кроме мрачной ярости. Так же, как и ригидная кастовая система, и недальновидность всех тех, кто не сумел оценить скрывающийся в его ученике яркий магический дар. Та циничность, с которой все, кому Даламар был подчинен, распоряжались им, его умениями, его телом, и все унижения, которые ему пришлось пережить, от маленьких повседневных до брутально жестоких. Спокойствие, с которым Даламар рассказывает о событиях, которые многих заставили бы просыпаться от кошмаров, вызывает в нём новый уровень уважения. Одновременно он понимает, почему Даламар может посмеиваться, сидя с бокалом вина в Палантасской башне. Кому, как не Рейстлину не понимать триумфа над бывшими недругами. Но его самого злит ненужность этих страданий. Так не должно было быть. Время и душевные силы, потраченные совсем не на то, на что должны были. Слишком много лишних, совсем необязательных, горьких воспоминаний. У него до сих пор заходится сердце от ненависти, когда он думает о мастере Теобальде, тоже, кстати, очень любившем пускать в ход ивовую розгу. Хотя скука и потерянные на пустое бахвальство учителя часы злили больше. Но и Даламар не ошибается, спрашивая, неужто ему не нравится мысль о страдании ученика. Рейстлин краснеет и злится при мысли об этом, выдыхает и пытается проанализировать, но представляющиеся ему образы снова застилают сознание. Красивое белое тело, распростертое на скамье, вздрагивающее от боли жестокой порки – как нарисовал ему Даламар. Тёмные, чуть влажные ресницы, подрагивающие с каждым ударом. Белые зубы, прикусывающие губу, до крови, когда боль становится невыносимой. Легкая складка между изящных бровей. Сдерживаемое дыхание. Тяжелый выдох. Тонкий, сразу же обрываемый жалобный звук. Стон. Почему это так возбуждает его? Он думает о том, как его ученик идёт на риск, убегая от своих обязанностей в потайную пещеру, где с головой окунается в искусство, забывая о времени, прекрасно зная о грозящей расправе. Рейстлин ценит упорство в изучении магии, он сам преодолел немало препятствий. Но дело не в этом. Он думает о неизменном оттенке ехидства во взгляде ученика, прекрасно знавшего, насколько ограничены и недалеки те, кто имеет над ним власть. Ехидство, которое надзиратель и профос пытались выбить из него – угрозами, ремнем, тяжелыми или бессмысленными работами – и не смогли. Рейстлин знает, чего стоит умение знать себе цену в мире, где тебя не ценит никто другой. Но дело и не в этом. Он вспоминает откинутую назад голову эльфа, красивый изгиб ранимой шеи. Как тот охотно подставляется. Как он осторожен. Ласков. Готов услужить. Готов отступить. Полностью вверивший себя ему. Желающий усладить. Желающий – его. Предположим, – Рейстлин вновь ощущает, как мгновенно пересыхают губы, – он из чистого любопытства попробует еще раз принять предложение ученика. Неужели его тогда не должна радовать послушная готовность того? Почему его так сладко, до судороги, волнует стон боли?