Вечер воспоминаний

– Они не имели права с тобой так обращаться, – говорит Рейстлин. Рейстлин сидит на краю кровати, уже снова полностью облеченный в мантию. Ему не нравится собственная нагота, ощущение незащищенности; даже тёплый воздух спальни ощущается холодящим. Уважая чувствительность учителя, Даламар тоже набросил мантию на плечи, но только небрежно завязав пояс, и снова разлегся на спине на кровати, вчувствываясь во все ещё подсвечивающее его существо испытанное наслаждение. Хотел бы он, чтобы его учитель мог увидеть себя его глазами. Свою особенную изящность и пластичность. Кожу, подсвеченную золотом, словно загаром. Умные, ироничные глаза, не терпящие неискренности. Ловкие тонкие пальцы. Даже его острые сутулые плечи прекрасны. Но Даламар не торопится. Не собирается отпугнуть неожиданной похвалой, от которой маг наверняка отдернется с неприязнью и подозрением. Он жмурится в ответ на слова мага. – Я рад это слышать, шалафи. Рейстлин решается. – Как ты уже знаешь, ты прав, – с мрачной целеустремленностью говорит он. Эльф нежится, слегка поддразнивая. – Похоже, не для меня одного наслаждение сплелось с болью, шалафи. – Я не знаю, почему мне нравится мысль о тебе, лежащим под плетью. – У Рейстлина есть все основания гордиться тем, как ровно звучит его голос. – Имеет ли это значение? – спокойно спрашивает ученик. – Я хочу сделать предельно ясным, – шипит Рейстлин, – мне не нравится мысль о наказании тебя. О том, что тебе причиняли боль исходя из того, что ты якобы каким-то образом это заслужил. Губы Даламара трогает легкая улыбка. – Какое удачное совпадение, – беспечно отвечает он. – Как верный ваш ученик, я подчинюсь вам во всем. Но, по возможности, мне не хотелось бы, чтобы вы били меня от злости на меня. Мне гораздо больше хотелось бы, чтобы вы были довольны мной. – Парадокс, не правда ли. Даламар почти успевает ответить, что любовь зачастую парадоксальна, но успевает спохватиться, и вместо этого говорит. – На мой взгляд, не такой уж. – Вот как? Эльф пожимает плечами. – Просто догадка, шалафи. Я могу ошибаться. – Какова же твоя теория? Даламар раскрывает один глаз, поглядывая на учителя. – Не так много способов в юности стать свидетелем возбуждающе обнаженного тела, – певуче говорит он. – Увидеть, как кто-то моется. Переодевается. Или лежит обнаженным под плетью, принимая наказание. Ну или под ремнем, в моем случае. – Что-то я не припомню, чтобы в Утехе практиковали показательную порку, – холодно говорит Рейстлин. – Не от вас ли, шалафи, я слышал про ивовые розги и про плети для преступников. – Вижу, тебе хочется услышать о том, где сталкивался с наготой я, – роняет Рейстлин. Он плотно сводит губы в тонкую линию, накрытый неприятным воспоминанием. Даламар приподнимается на локте. Он прекрасно владеет лицом и не показывает тревогу. Только внимательно смотрит. – Похоже, вам не очень хочется об этом рассказывать, шалафи, – отмечает Даламар. Для человека, только что доведенного до невыносимо сладкого, сотрясающего все естество оргазма умелыми заботами опытного в этом деле эльфа, Рейстлин очень угрюм. – О, почему бы не рассказать, – с яростным сарказмом тихо произносит он. – О моём невероятно богатом опыте. Разве что нам не хватит ночи… Наверное, тебя не удивит, что большинство тел, которые мне довелось засвидетельствовать, были телами больных. Пациентов Мэггин, моей первой учительницы, от которой я что-то узнал о медицине. И трупов, на которых она показывала мне азы анатомии. Даламар спускает ноги с кровати, поплотнее задвигая полы мантии на груди. – Не воспринимайте это неправильно, шалафи, это не осуждение – но спонтанно мне это кажется не самым привлекательным способом открыть красоту человеческого тела. – Живое тело прекрасно, Даламар, и мы с тобой будем продолжать об этом говорить. Отблевавшись, – Даламар удивленно поднимает брови, услышав грубое просторечное слово в обычно такой корректной речи учителя, – и отвалявшись в обмороках, – Рейстлин усмехается в горьком презрении к себе, – я смог наконец оценить тот невероятный биомеханизм, который представляет собой организм, слаженное сочетание органов. – Если моего шалафи возбуждает аутопсия живого эльфа, то мне есть о чем беспокоиться, – с лёгким ехидством комментирует Даламар, разряжая атмосферу. Рейстлин смотрит на него со всей строгостью учителя. – Во вскрытых трупах и чумных язвах действительно мало привлекательного. Но я лечил не только чумных больных. Я никогда даже не думал прикоснуться к пациентам неподобающим образом. Меня привлекало не это. – Он не лукавит и в этом. Рейстлина манила власть, которой умение исцелять награждало лекаря. То, как люди, шпынявшие его, смиренно приходили к нему с просьбой о помощи. То, какое уважение он наконец обретал в их глазах. – Но… Рейстлин краснеет от воспоминаний.