Вечер воспоминаний

Молодую женщину, одну из его пациенток, охватил жар, и она лежала в беспамятстве. Она даже не могла выпить отвар из ивовой коры, его приходилось вливать ей в рот осторожно, по ложечке. Рейстлин сидел у ее кровати, пока Мэггин обходила других больных. Кроме жара, никаких симптомов у женщины не было. Они раздели ее в надежде сбить температуру и она лежала совершенно обнаженной. На ней не было ни единой отметины. Рейстлин менял простыни, которыми она была прикрыта, когда они промокали от пота, проветривал их. И обтирал горящую кожу женщины тряпочкой, смоченной водой. Да, даже в промежности. Да, даже упругие груди с маленькими розовыми кружками ареол, заставляющие сами груди казаться ещё больше по контрасту. Он заботился о ней со всем уважением. В этом Мэггин доверяла ему полностью. Но в тёмные часы ночи, когда молодое тело разбудило невыносимым желанием, воспоминание накрыло его с безжалостной отчётливостью, как если бы женщина лежала перед ним. Он видел перед собой изгиб от подвздошной кости к ребрам, гладкие округлые бедра, груди, идеальную белую кожу, румянец жара на щеках. Какое-то время он сопротивлялся влечению. И, с отвращением к себе, поддался ему. Он мастурбировал, не закрывая полностью глаза, глядя в потолок своей крохотной комнатушки сквозь ресницы. Но это не заставляло образ в его создании поблекнуть, нимало не притупляло возбуждение. Он мастурбировал жестко, до боли, словно наказывая себя за похоть, с презрением к фантазии, в которой румянец на щеках женщины мог бы своими движениями вызвать он. Он хотел остановиться и не мог. Оргазм принес ему огромное облегчение. Его накрыло эйфорией, ударившей по всему телу сразу, одновременно, до кончиков пальцев. На несколько мгновений не было ничего, кроме наслаждения. Затем пришел стыд. Он чувствовал себя грязным. Он был в ярости на себя за то, что разум оказался не в силах укротить тело. И за то, что разум помимо его воли выбрал его пациентку в качестве объекта похоти. С привычной безжалостностью он напомнил себе, что выбор мастурбировать или нет стоял перед ним, а не абстрактным разумом, и что он этот выбор сделал вполне сознательно. Это было воспоминание, а не сновидение. Он не кончил во сне. Он мог остановиться. Встать. Отвлечься. Почитать книжку, наконец. Никто не отменял холодной воды. Но он поддался. Выбрал – поддаться. Стыд преследовал его утром, и он был еще кусачей, чем обычно, с Карамоном. Карамон, ночевавший не дома, никаких угрызений совести не испытывал, наоборот, он пребывал в благодушнейшем состоянии счастливо воплотившего желание в гораздо более одобряемом обществом порядке. К пациентам Рейстлин пришел угрюмый и собранный, и заслужил похвалу Мэггин за чёткую аккуратность. Жар женщины спал за время его отсутствия, хотя она все ещё была слаба. Мэггин успела одеть ее в свободную сорочку, и теперь она полусидела, подпираемая подушками. Увидев юного мага, женщина улыбнулась ему. Рейстлина пронзил новый разряд стыда. Осознание того, что он представлял ее себе ночью, жарко орудуя рукой под одеялом, жгло и ломало его. – Этот молодой человек не отходил от тебя ни на шаг, пока ты сгорала от жара, – сказала Мэггин пациентке, кивая в сторону Рейстлина. – И терпеливо понемногу давал тебе лекарство, которое так помогло. Та благодарно кивнула. – Спасибо тебе, юный мастер Маджере, – сказала она, протягивая ему руку в знак благодарности. – Я многим тебе обязана. – Не стоит, – холодно процедил Рейстлин, но принял ее руку, аккуратно сжимая ее в знак подбадривания. Принял – той самой рукой, которой всего лишь пару часов назад жадно наяривал под одеялом, которой жестко теребил и ласкал напряженный член, представляя женщину под собой, хотя и лежал на спине. Его пробил холодный пот: на мгновение, ему почудилось, что его пальцы до сих пор клейкие от спермы, хотя он тер их, с щелоком, щеткой – до покраснения. Он очень надеялся, что обе женщины подумают, будто румянец, запятнавший осунувшееся бледное лицо, вызван ничем иным, как похвалой. * Разумеется, он встречался с женщиной на улицах Утехи – мостках между гигантскими валлинами. Каждый раз он бесстрастно отмечал про себя: он знает, как выглядят груди, перекатывающиеся под одеждой. Может представить розовый нимб вокруг сосков. Знает, какого цвета пучок длинных, почти не вьющихся волос на лобке. Он заставлял себя здороваться как можно нейтральнее, не показывая угрюмость, но ничего не мог поделать с румянцем стыда. Поздно вечером, ее образ снова нагонял его. И он снова делал выбор. Неизменно тот же самый. С тем же отвращением к самому себе, он раз за разом мастурбировал, представляя ее тело, впечатавшееся в его сознание как картина. * Но сколько из этого он решится сказать ученику? Что это даст ему самому? Облегчение совести? Рейстлину не нужно чужое позволение, чтобы простить себя, и он в любом случае этого не сделает. Он может лгать себе, говоря, что это было в его юности, и что теперь это не повторится. Но вот он только что позволил своему ученику, своему подчиненному, ублажать себя руками и ртом. Каким образом это лучше юношеских фантазий о красивой пациентке? Его он должен учить и направлять, а не пользоваться им. “Я всегда делаю то, что лучше всего для меня. Я не зря ношу чёрные одежды. Если мне открывается возможность, я пользуюсь ей,” – бесстрастно думает Рейстлин. “Меня не волнуют чувства той женщины. На нее это никак не влияло. Скорее всего, она никогда об этом не узнала.” “Мне не стыдно за самоудовлетворение. Скорее всего, я был в этом не один. Представления моих дорогих односельчан о половой функции так же ограничены, как и их представления о магии, и это им бы не мешало постыдиться своей осуждающей неотесанности.” “Единственный, перед кем мне стыдно – это я сам. Я не мог справиться со своим телом. То, что случалось, случалось не на моих условиях. Я не мог обрести контроль. Я не хотел непрофессионально фантазировать о пациентке, но не мог с этим совладать.” “Но я не об этом начал рассказывать Даламару.” * – Но, – повторяет Рейстлин, – именно так мне действительно удалось увидеть то, что могло пробуждать влечение. И да, хотя я не чувствовал искушения днём, эти образы вспоминались ночью. Даламар слушает Рейстлина, наклонившись вперед, облокотившись о колени, тонкие пальцы висят в воздухе. Он не перебивает. За многие часы лекций он сумел стать идеальным слушателем. Маг смотрит вдаль, на его губах снова играет горькая усмешка презрения к себе. – Увиденное будоражило по ночам худосочного парнишку, на которого никто не засматривался. Которому не с кем было разделить эту некстати разбуженную страсть. – Рейстлин сжимает зубы, его губы кривит усмешка глумления над собой. – Который ненавидел себя за то, что мог найти какое-никакое удовлетворение только с самим собой. Не мотай головой, эльф, ты не видел меня тогда. С девушками встречался мой брат. И делал с ними то, о чем мне оставалось мечтать в тёмные часы ночи. – Поразительно, насколько в Утехе однотипные вкусы, – говорит Даламар с ехидством, направленным вовсе не на Рейстлина. – Я буду выглядеть эльфийским снобом, если скажу, что они совершенно плебейские? – Аккуратнее, ученик. Не стели лесть таким толстым слоем. Это не идёт тебе. – Магия, утонченность и возвышенность, – перечисляет Даламар, пропустив насмешку между ушей, – три вещи, которые не в силе оценить Утеха. Я думаю, мне это даже не придётся конспектировать. Маг хмыкает, но если его слегка подбодрил комментарий ученика, то он этого не выдает. – Иногда Карамон уходил к ним, – продолжает он, – а иногда любился прямо в соседей комнате. Предоставляя мне наслаждаться звуками. Один раз, да, Даламар, мне достались крохи с барского стола, подачка, снабженная подначиваниями и улюлюкиванием товарищей. Одной из пассий Карамона наконец-таки наскучил мой братец, и она для разнообразия, с его благословения, решила соблазнить меня. – Что-то подсказывает мне, что это не кончилось блаженством, – с тонкой усмешкой комментирует Даламар. – Поразительная проницательность, Даламар, – шипит Рейстлин, отыгрываясь за наболевшее. – Продолжай в том же духе и ты уже лет через десять сумеешь освоить азы магии. Только не торопись, ты же эльф и время у тебя есть. Даламар широко улыбается, но его глаза сверкают хищно. Он не всеприемлющий Карамон. Он держит удар, но уже готовит ответ. Просто не сразу. Излив яд, Рейстлин продолжает повествование. – Нет, не кончилось. Я поддался на ее вульгарные приставания и мы оба были жестоко разочарованы результатом. – Он кривит рот. – Оба оказались в каком-то сарае с человеком, который им не нравился, хотя она могла хотя бы насладиться сладостью завоевания. Оба были обезумевшие от желания. Но я, хотя я провёл не одну ночь в мучительном возбуждении, не желающем уходить, твердый до боли – я оказался далеко не на высоте. Я так нервничал, безусый, неопытный юнец, что ничего не происходило. Мне было стыдно дотронуться до себя перед ней, а ее ласки мне скорее мешали, чем заводили. В конце концов, когда нам каким-то чудом удалось вымучить то, что является необходимым условием для совершения акта, он завершился, едва я вошел в нее. Разочарованная любовница с благодарностью вернулась в объятия Карамона, а я убедился в том, что давно подозревал: настоящий экстаз я мог обрести только в магии. – И переубедить вас было некому. – Я был омерзительно наивен. Когда признанная красавица Утехи проявила ко мне слабый интерес, я был сразу готов хоть связать с ней жизнь. Она, разумеется, не была готова ради меня исключить из своей жизни всех других женихов, боровшихся за ее расположение и руку. Даламар поднимает бровь. – Они превзошли вас в постельном искусстве? – Этого мы не узнаем. Я отступился, не начав, как только обнаружил ее в постели с моим братцем. – Голос Рейстлина прекрасно, до неестественности нейтрален. Даламар сочувственно кривится. – Она, по-видимому, тоже хотела сравнить двух Маджере. – Но начала в неправильном порядке… – Даламар чувствует, что сарказм поможет разговору не выродиться, не уйти в слащавое русло, что заставило бы мага оборвать беседу. – Можешь представить, какую репутацию эти случаи создали мне, – морщится Рейстлин. – Я с удвоенной силой погрузился в обучение магии. Хоть это у меня хорошо получалось. В лучшем случае мне удавалось убедить окружающих, что кроме науки меня ничто не интересует... В худшем, они догадывались, что заучка не сильно отстал по темпераменту от старшей сестры и близнеца, но ему остается только довольствоваться собой. И, что хуже, Карамон и Китиара тоже прекрасно знали об этом. Даламар смотрит на лицо, обычно такое бесстрастное, на котором вновь читается презрение к себе. – Китиара презирала меня за это почти так же сильно, как я сам. Она никогда не упускала ни малейшей возможности подтрунить надо мной. А Карамон… Карамон был еще хуже. Он жалел меня… и искал решения.