Красные и Белые

- Тру! Тру, сказал, скотина безмозглая! Слезайте, девки! Не поеду дальше! Понукаемая лошадь остановилась, загарцевала по грязи, разбрасывая вокруг себя жирную глину и капли холодной жижи. Возница натянул вожжи, пытаясь удержать лошадь, и оглядываясь через плечо – слезли ли пассажирки. Пятеро разновозрастных девиц сползали с телеги, прямо в глубокую лужу – ругаясь, подхватывая юбки, уже и так заляпанные грязью, забирали свой нехитрый скарб. Грязь, грязь, кругом одна грязь. Кажется, ничего в этом мире уже не осталось, кроме этой грязи, расхлябанных небес, сочащихся влагой, словно старик, страдающий недержанием. Третьи сутки льет, не давая продыху, и, судя по всему, будет лить еще столько же. А может и еще дольше. - Наська, возьми мой мешок. Лизка Потапова, семнадцати лет, хоть и выглядела теперь чуть ли не на все тридцать, поправила на плечах замызганную шаль. - Эй, рыжая! Денег-то дашь? – Напомнил ей возница, отпуская вожжи. – Три версты лишних провёз! - Хрен тебе по всей морде. – Огрызнулась Лизка сквозь зубы. – Чуть Богу душу не отдали в твоей колымаге! А высадил в самую лужу, чтоб тебя черти взяли! - Ах ты сука! – Рассвирепел возница, хватаясь за вожжу. – Вот я тебе щас пропищу ижицу, будешь знать! Лизка развернулась, - резко, как в прыжке, по-кошачьи выгибая спину. - Ты кого сукой назвал, падаль? А ну слезай с козел, так распишу, мать родная не узнает! - Лиза, Лиза, не надо! Вот дядечка, возьмите рубль, возьмите и не гневайтесь. Возница, поднявший было кнут, опустил руку. Больно непохожа была выскочившая девица на наглючую Лизку. Личико молоденькое, бледное, светло-русые колечки волос из-под платка выглядывают, и глазищи голубые в пол-лица. Подскочила, вытянула на грязной ладошке монету. - Берите, берите, и спасибо вам, что не отказали. Даже жаль ее стало. - То-то же. – Забрал монету, зыркнул на Лизку, смотревшую так, словно в любую секунду готова была на него броситься и отобрать плату. Уселся на козлы, ловко подхватил вожжи, турнул лошадь, трогаясь с места. - Дура ты, Наська! – В сердцах сплюнула в лужу Лизка. – Какая ж ты дура! Рубль отдала, кочережке этому, вонючему! Жрать-то мы теперь на что будем? А? - Ничего, Лизонька, ничего. Господь не оставит. - Госпоодь? Тьфу на тебя! Господь! Идиотка! Зачем я только с тобой связалась! Она еще что-то бормотала себе под нос, выбираясь из лужи, туда, где их дожидались товарки, - притихшие и молчаливые, словно боявшиеся попасть Лизке под горячую руку. Настя приподняла юбку, и тоже стала выбираться, осторожно, чтобы не споткнуться на скользкой грязи. Лизка уже ждала ее на обочине, нетерпеливо постукивая ногой. Ткнула рукой в грудь, едва не свалив обратно в лужу. - Полюбуйтесь! Полюбуйтесь, на дуру сердобольную! Хрену этому, пню замшелому, ужин наш отдала. Ну давай! Господь, говоришь, не оставит? Давай, молись теперь, чтоб мы с голоду не подохли! - Ладно тебе, Лизка. – От молчавших товарок отделилась пухлая девица в старом, ободранном пальто, явно с чужого плеча. – Что его, шельму, догонять теперь? Да и ты то ж, нашла на кого лезть! Огрел бы кнутовищем своим, где б мы тебе доктора искали? - А ну вас к ляду! – Плюнула Лизка. – Видать не устали еще с голодным брюхом засыпать! И выхватив свой тощий мешок из чужих рук, пошла прочь, к крыльцу просторной избы, над крышей которой вился густой дымок из печной трубы. Скорее всего, был это деревенский кабак, если судить по пьяному мужику, громко блюющему с крыльца, и косящему во все стороны разъезжающимся взглядом. Из-за двери слышались громкие, мужские голоса, пахло брагой и каким-то варевом. Лизка нырнула внутрь, преображаясь точно иллюзионист. Подтянула шаль, закрывая голову и голые плечи, ни на кого не глядя, не поднимая глаз, проскользнула к жарко натопленной печке, прильнула всем телом, и только там осторожно выглянула из-под платка. Разглядывать было особенно нечего – деревянная стойка, затертая и прокопчённая, несколько грязных столов и лавок, за которыми сидели местные, уже порядком набравшиеся и ведущие между собой какой-то разговор, больше похожий на спор. На нее никто не обратил внимания – рыжий и дородный бородач, видимо хозяин, резал на стойке колбасу, отчего у Лизки немедля потекли слюнки, и она еще раз недобрым словом помянула дуру Наську, отдавшую вознице драгоценный рубль. Рубль! Руки сами собой сжались в кулачки. Эх, пары лет еще не прошло с тех пор, как не считала она эти самые рубли, а казалось, что не с ней это было, а если и с ней, то в какой-то другой, «прошлой» жизни. Когда звалась она не Лизкой, а Елизаветой Михайловной, дочерью крупного петербургского фабриканта, юной барышней, ученицей модного тогда пансиона. Помнила она и батистовое белье с монограммами, и шелковые чулки, и платья из Парижа, и сладости из кондитерской Блигкена. И если б тогда кто-нибудь, какой-нибудь маг-волшебник показал ей, как повернется ее жизнь, и как будет стоять она, прижавшись к печке в богом забытом селе, грязная, оборванная и нечёсаная, сокрушаясь по поводу одного проклятого рубля, та, у кого рублей этих было! – только отпиши папеньке! Где он теперь, папенька? Нету! Пристрелили взбунтовавшиеся работники. Где маменька? Померла от тифа, в мае семнадцатого… Эх, да что там! Вон Манька, - пухлая дуреха из Смольного, ей что ли легче? Папашку-полковника в пятнадцатом на войне застрелили, а мамашка бросила ее с братишкой, да махнула за границу, только ее и видали. Братик-то у Машки на руках помер, ей легче что ли? А Катька, бестолковая сирота, уж полгода как молчит, от страха помешалась, как попали они в ту страшную давку на вокзале, когда уехать хотели на поезде, да встряли меж двух огней. А ведь тоже пансионерка, в шелках ходила! Даже Настька, блаженная, совсем другие времена помнит, гимназисточка. Хотя ей-то повезло куда больше, папашка вроде бы жив, против красных на Дону воюет. Вот и сколотили они такую – «артель», вояку этого искать, сама-то Наська до него ни по чем не добралась бы. Вот и бредут теперь – где милости попросят, где стащат, что плохо лежит, где спрячутся… - Дяденька, добренький, подайте хлебушка. Просить у малой всегда хорошо получалось. Они её в «артель» самой последней взяли – еще под Воронежем. Худущая, жалкая, в пестром платьице, ручки словно палки… Лизка тогда против была – на что им лишний рот, когда самим жрать нечего! А она ей «не гони, тетенька, я вам еще пригожусь». И пригодилась, ей Богу пригодилась. Мало кто ей отказать мог. А особенно в паре с Наськой. Одна просила жалостливо, другая рядом глазищами своими хлопала. Вот и этот, «хозяин» вряд ли откажет. - Ты откель ж такая взялась-та? - Беженки мы, дяденька. С сестрою от поезда отстали. С теткой на Дон ехали, вышли водички найти, а поезд-то уехал. – Врала она виртуозно и самозабвенно, словно сама в эти минуты верила в то, что говорила. - А мамка с папкой-то ваши где ж? - Померла мамка, дядечка. От тифа померла, в Петрограде еще. А папку немцы убили, на фронте. – И носом натурально так шмыгнула, вот-вот зарыдает. Жена хозяина, или кем там ему приходилась эта дородная тетка в пестрой бумажной кофте с засученными рукавами, остановилась, прислушиваясь. Младшая воззрилась на нее блестящими от слез глазами, и видимо что-то про ту тетку поняла, потому что скорчила жалобную физиономию, и понизив голос, добавила. – И братик наш, младший, помер, в пути уже, от гоолодаа… - Ой ты, лишенько… - Тетка всплеснула руками, выбралась из-за прилавка, поправила малой сползающий платок. – На вот держи. И погодь, я тебе горячего налью… - Врет она тебе, Пелагея Дмитриевна. Лизка у печки быстро нашла говорящего. Стоял чуть в стороне невысокий красномордый дядька, с пышными пшеничными усами, с кружкой в одной руке и очищенным яйцом в другой. - Глянь, вот еще одна «беженка», к печке жмется, а под крыльцом еще двое. Тож «беженки», скажешь? Взгляды посетителей кабака обратились у Лизке. Мутные, пьяные, обшаривали её глазами, и Лизка пожалела, что поддалась желанию отогреться. Надо было с Манькой и Катькой на крыльце остаться, а лучше и вовсе спрятаться где, может сарай бы какой нашли. Но кто ж знал, что красномордый этот внимательный такой? - Наговариваете вы, дядя, грех это. – Серьезно произнесла малая, шмыгнув носом. – Эти тетеньки нас у цервкы подобрали, когда мы братика схоронили, и досюда довели. Мы ж с сестренкой им по гроб жизни обязаны теперь! И от волков прятали, и от разъездов, одной полою от холодов укрывались. А вам, тетенька, спасибо большое, век Бога за вас молить буду, а дитяти молитва самая верная, её Господь завсегда слышит. И поклонилась низко, до земли, подметая хвостиком косы земляной пол кабака. Недоверие тетки, промелькнувшее было в глазах, точно корова языком слизала. Обняла малую за тощие плечики, подтолкнула к пустому столу в темном углу, почти у самой печки. - Садитесь за стол, горемычные. Эй, у печки! Подруг зови, пущай тож погреются. Дам вам, что Бог послал. Покамест народу немного, покамест посидеть можно… Лизку не надо было просить дважды. Через пару минут они уже сидели за немытым столом, на прокопчённой лавке, жадно вбирая в себя волны тепла от печки, и одобрительно поглядывая на малую. Тетка оставила им румяный, хоть и давно уже остывший калач, но есть его пока не стали. Лизка, грозно глянув на товарок, спрятала добычу в суму. Вскорости опять подошла хозяйка, поставила на середину стола закопчённый горшок, от которого шел густой мясной дух. Катька не смогла удержаться – сунулась первой, запуская грязную ложку в кулеш. За что немедленно получила смачную затрещину от Лизки. - Сначала малая. Хозяйка, отошедшая недалеко, обернулась и, как показалось Лизке, посмотрела на нее одобрительно. «Дура, - мысленно обругала женщину Лизка, подавившись слюной. – Стала бы я, если столько глаз на нас не таращилось». Хозяйка ее конечно же не услышала и отошла назад, к мужу. Лизка схватилась за ложку – кулеш оказался горячим и наваристым, с пшеном, салом и кусками свинины, щедро сдобренный зеленью. Несколько минут они просто ели – молча, жадно, громко, сталкиваясь ложками в пространстве горшка, и торопливо отпихивая ложку соседки, чтобы урвать себе хоть крупинку горячего варева, хоть малюсенький кусочек сала. Объемистый горшок на поверку оказался удручающе маленьким, или они так проголодались, давно не ев горячего? В любом случае кулеш закончился, но осталось обманчивое ощущение сытости, которое все они бессознательно увеличивали, словно хотели заставить себя увериться, что запаса сытности хватит надолго. - Хорошо-то как! – Лизка скосила глаза. Наська блаженно опустила веки. Щеки ее порозовели, и вся она засветилась каким-то давно забытым благостным светом. - Ага, - поддержала Катька, облизнув ложку. – Сейчас бы вина стакан. Горячего, с корицею, с медом. Мы в пансионе, на Святки из вина пунш варили. К мадам ухажер её приехал, заперлись они в комнате, вот мы и пробрались на кухню… - Вина! Это ты губешки-то раскатала. – Лениво оборвала ее Манька. – Я б и бражки хлебнула, вот те крест, всё теплее. А то турнут нас в скорости… В тепле-то хорошооо… Малая энергично замотала головой, словно соглашалась с Манькой. - Чего головешкой машешь, - хмыкнула Лизка. – Тоже бражки захотела? - А и захотела! – С вызовом в голосе отозвалась малая. Её природный голос был хрипловатым, низким, вовсе не таким, каким она обычно просила милости. – Я за между прочим, бражку пила, не думай себе ничего. - Кто ж тебе наливал? – Засмеялась Манька. - А вот наливали! – Задорно вскинула нос малая. – Дохтур один, в местечке. - Ладно врать-то. – Лизка тоже блаженно прикрыла глаза. Тепло разморило её, расслабило, казалось, каждую жилку в продрогшем теле. Захотелось опустить голову на руки, провалиться прямо в глубокий сон, точно в мягкую перину, где не было ни этого кабака, ни грязного стола, ни горшка в следах копоти, ни оборванных ее подруг, уснуть, очутиться опять в родном доме, уткнуться носом в шелковую подушку, чтоб камин пылал, чтоб валялся на ковре недочитанный роман, который нужно закончить, пока не вернулась в пансион. А в книге – фотографическая карточка юнкера Ковалевского, сам ей на Рождество подарил… Кажется, она все-таки уснула – как и хотела, провалилась в беспамятство сна, казалось, не более чем на минуту… А очнулась от того, что кто-то тряс ее за плечо. Сначала она ничего не могла понять – краткий сон окутал сознание мягкими, теплыми нитками, и пришлось продираться сквозь них, точно кошке, запутавшейся в размотанном клубке. Оказалось, это Наська ее разбудила – лицо белое, глаза вытаращенные, голос дрожит. - Вставай, Лиза, ну вставай скорее! - Ты чего меня трясешь? Что случилось? - Хозяйка сказала – уходить нам надо. Она, если что, защитить нас не сможет. - Да говори толком! - Конные! Сон слетел мгновенно, Лизке не надо было объяснять причину Настькиного испуга. Она тут же вскочила на ноги, едва не свалила лавку… Опасность наскочить на какой-нибудь разрозненный отряд белых или красных преследовала их с самого начала пути, и чем дальше они продвигались к Дону, тем больше у девушек было шансов, встретить именно белых. Казалось бы, удача. Пойди к приехавшим, скажи, чья Настька дочь, попроси отвезти… Ага, может Настьку они и отведут, если вообще поверят в такую историю, а вот как с остальными быть? Полковнику-то еще четыре девки без надобности, ему и дочки хватит, а вот солдатам его пригодятся. И все они до смерти боялись, попасться голодной до женщин солдатне, потому что видели однажды, чем такая встреча может закончится. Даже малая бы в ход пошла – не побрезговали. Вскочить-то она вскочила, но уже ясно понимала, что поздно. Шум на улице нарастал, накатил, словно грохочущая лавина, - топот копыт, громкие мужские голоса, чья-то ругань, звяканье уздечек, топот сапог. Кто-то запнулся на крыльце, о ведро что ли споткнулся? Жестяной, глухой звук, проклятье, выкрикнутое сильной мужской глоткой, хохот нескольких человек. Настька вцепилась в Лизкину руку, да с такой силой, что теперь непременно останутся красные следы. Кто там? Белые? Красные? И ведь не сбежать теперь, раньше надо было, а теперь поздно, опоздали. А теперь-то что? Под стол лезть? Дверь распахнули ударом ноги. Хорошо хотя бы не сломали – створка двери, провернув петли, ударилась о стену с грохотом, Настька, бедная, едва на месте не подскочила. Вошедший – смуглый, как цыган, с пышными черными усами скобкой, лет сорока с виду, пропахший лошадиным потом, в сбитой на затылок фуражке с лаковым козырьком, - прошел уверенно, как в собственный дом, поигрывая нагайкой. За ним следовали еще четверо – один седой, в годах, один совсем молодой, с редкими усиками и карими глазами чуть навыкате. Этот и одет был как щеголь: мягкие блестящие сапоги, синие шаровары с красной лампасою, не затертая еще гимнастерка, с крупными пятнами пота в подмышках, а фуражка с белою круглой кокардой, надета набекрень. - Хозяин! – Гаркнул усатый, направляясь прямиком к стойке. – Водки налей! Да пожрать чего-нибудь сообрази. - Белые. – Тихонько пискнула Настька. Лизка шикнула на нее, больно дернув за руку. Её это обстоятельство ничуть не успокаивало. Под прокопчённым потолком повисло острое и гнетущее ощущение опасности. Красномордый, пытавшийся поймать малую на вранье, наскоро проглотил недоеденное яйцо, и отодвинулся в самый темный угол, как можно дальше от казаков. Лизка быстро огляделась по сторонам: Катьки уже не было, когда только успела! Но малую увела – уже хорошо. Наверняка, пока Лизка спала… Хозяин меж тем, закивал головой, засуетился, крикнул жену. Та уже была тут как тут – быстро смахивала на пол крошки со свободного стола, несла хлеб, колбасу, полную миску квашенной капусты, остро пахнущей уксусом. - Сядайте, сядайте, господа. – Скороговоркой приговаривала она, раскладывая ложки и ставя на стол высокую бутыль, полную чистейшего самогона. – Сей же час горячего принесу, хочете – кулеш со свининой, а хочете – леща с кашей. - Все тащи. – Оборвал ее черноусый. – Давай, хлопцы, налетай. «Хлопцев» дважды просить не пришлось. Шумно расселись, отстегнув шашки. Седой истово перекрестился на красный угол, где, на радость хозяина, горела маленькая стеклянная лампадка, да чернел лик неизвестного святого в посеребрённом окладе. Беда была только в том, что девчоночья «артель» расположилась как раз в двух шагах от икон, и не заметить их казаку было просто невозможно. Он и заметил, хоть Лизка и сразу опустила голову. А Наська с Манькой не догадались, так и остались сидеть, боязливо косясь на казаков. Седой окинул их быстрым взглядом, хмыкнул в усы, но промолчал. Его примеру никто из сотоварищей не последовал. Разлили самогон – Лизка слышала, как чвыркнула пробка, как забулькала по кружкам жидкость, - стукнулись, выпили, крякнули, полезли руками в миску с капустой – закусить. Почти сразу же разлили по второй. - Эх, хороша сивуха! – Похвалил хозяина усатый. – Слышь ли, хозяин? Хозяин с готовностью закивал головой, достал еще одну, наскоро обтер стекло от соломы и приставшего сора. - Пшеничная… - подхватил седой. – видать не все зерно у вас красноперые поперли. - Точно. – Поддержал усач, обратил к хозяйке уже покрасневшие от выпитого глаза. – Сознавайте, баба, как на духу. Краснопузые в селе есть? - Да откуда ж, господин хороший! – Всплеснула руками хозяйка. – Нету у нас никого такого. Вот те крест, нету! Был один, бобылки Лукерьи, пасынок, так он как в семнадцатом, в город уехал, так и не возвертался. А прочие-то нет, без баламутства, честные селяне. - Знаем мы таких «честных». – Зло оборвал ее седой. – Богу молились, голытьба, христопродавцы, а как за господским добром ручонки тянуть, так они первые, враз про Бога забыли! - Да хорош тебе, Григорий Богданыч! – Оборвал его молодой. – На, выпей, чего на хозяйку набросился? Видишь же, баба добрая, вон как на стол живо собрала, не поскупилась. Ты, хозяйка, нас не бойся, мы добрым людям зла не желаем. Это пусть, красная сволочь нас опасается. Правду ли говорю, селяне? «Селяне», к которым обратился молодой, скоро и согласно закивали головами, стараясь не встречаться с казаком взглядами. Сидели тише воды, ниже травы, и должно быть молились только об одном – что б не попасться под горячую руку. И хоть и были они крепкими и здоровыми мужиками, Лизка с одного взгляда поняла, что случись чего, защиты от таких ждать не приходилось. Слишком глубоко въелась в души ставшая давно второй натурой привычка к «моя хата с краю» и «хоть кого, лишь бы не меня». Молодой, казалось, молчаливым этим согласием вполне удовлетворился, да и забыл про «селян» тут же. Потянулся за своим стаканом, опрокинул в глотку, зацепил ложку кулеша. Говорили они меж собой громко, никого не опасаясь и не стесняясь. Из их слов, Лизка поняла только, что разъезд этот принадлежал, судя по всему, к авангарду, идущему по следу разбитого отряда красных, и недалеко отсюда была у них жаркая стычка, в которой погиб один из казаков. За помин души этого неизвестного Лизке покойника, они и хлестали теперь в три горла, забывая порой даже закусывать. Во всяком случае, лещ с кашей так и лежал на блюде несъеденным. - Земля тебе пухом, Кузьма. – В третий раз провозгласил усатый, опрокидывая в себя пшеничный самогон. – Дура-пуля, а прямь в башку тебе попала, даже шашку вытащить не успел. Эх… - А помните, хлопцы, как он жида того, пархатого, не слезая с седла срубил? – Напомнил усатый, посмеиваясь в усы, словно вспомнил что-то приятное. – Почитай, надвое башку расколол, точь-в-точь гнилой арбуз. - Юшкой жидовской сапоги себе забрыжжил. – Поддакнул седой. – Ох и бранился потом! - А бабенка-то его, жидовочка, хороша была. – Сально причмокнул яркими губами молодой. – Кузьма, царствие ему небесное, побрезговал, грех, говорил, на душу брать не хочу, об жидовку мараться не пожелал, но хоть, слава Богу не пристрелил. Верно сообразил, что другие-то не такие чистоплюю, и жидовка сгодится… - Тебе и сгодилась. – Седой сплюнул на пол, толи осуждал молодого, толи опять вспомнил покойного Кузьму. - А чего добру пропадать. – Гоготнул тот, брызнув на губу слюной. Вытер рот тыльной стороной ладони. – У жидов бабы страстные, горячие. Сначала поломаются от страху, глазище вытаращат да скулят, зато уж потом, будто дьявол их распаляет! Удержу не знают! Казаки загоготали дружным хохотом, переглядываясь друг с дружкой. Один только седой не смеялся, махнул рукой – дескать, птьфу на вас. Молодой перекинул ногу через лавку, точно в седло сел, опять обратился к хозяйке: - Слышь, хозяюшка, а бабы распутные в селе имеются? - Хорош тебе, Микола! – Тут же вмешался седой. – Что ты за хлопец такой, одне бабы на уме! - А ты меня не стыди, не стыди! Вот буду старым, навроде тебя, тогда уж не до баб будет. А пока молодой, право имею! Так что, хозяюшка? Хозяйка растерялась, быстро стрельнула глазами в угол, где прятали лица нежданные их посетительницы, но ответить ничего не успела. Этот скорый взгляд, хоть и был он короток, успел заметить молодой. И не только он один. - Тю! Глянь-ка! На кой тебе бабы распутные, когда тут, почитай под боком, молоденькие пташки! Любую выбирай! Усатый рыгнул, сплюнул кислую отрыжку прямо на пол, пошатываясь, вылез из-за стола. Глаза и его и молодого, маслено и пьяненько поблескивали. Лизка поняла, что отступать им некуда, только забиться в красный угол, так ведь вытащат, и оттуда вытащат. Можно было рвануть к двери, но еще один казак, видимо угадав Лизкино намеренье, шагнул вперед, отсекая их от спасения. И тогда она сделала единственное, что еще могла – толкнула глазастую Настьку себе за спину, загораживая собой, хоть и понимала, что все бесполезно. Усатый же остановился около Маньки, оглядел её сальным взглядом, а потом вдруг подскочил ближе, ухватил повыше талии, крепко облапав дородную грудь. — Вот от такой и я не откажусь! Крепкая да титястая! Вставай, девка, чего сидишь, как столб! Пошли, покувыркаемся малость! Но на Маньку словно напало оцепенение. Хотела она что-то сказать, но только разевала рот, словно рыба, выброшенная на берег. А усатый, словно не замечая ни сбитого её дыхания, ни слез, градом катившихся по щекам, выдернул Маньку из-за стола, точно морковь из грядки, тащил куда-то в сторону, попутно разорвав на груди платье, пьяно пытаясь облобызать, но только мокрил слюной, колол щеки усищами. Пока не швырнул спиной на соседнюю лавку, не навис над безмолвной от ужаса Манькой, расстегивая шаровары. Настька прижалась к ней – Лизка чуяла её всей своей спиной, дрожащую мелкой дрожью, словно пойманный заяц. Лизка выгнула спину, напружинила ноги, отчаянно шаря глазами в поисках хоть какого-то оружия. В сторону Маньки старалась не смотреть – ничем ей она уже не поможет, не спасет, не вытащит из-под усатого казака. И на селян надежды не было, и хозяин с хозяйкой сбегли куда-то и добро свое бросили, воспользовавшись случаем. Значит опять одна, опять сама, опять… А молодой уже близко, косит пьяными глазами, дышит крепким перегаром. - Не тронь, Наську, гад! А голос свой не узнала, какой-то он не её, чужой, хриплый, отчаянный. - Пошла прочь, сучка. – Прошипел молодой, ухватил больно за плечо, намереваясь отшвырнуть прочь, да споткнулся, едва устоял на ногах: - Ты мне, стерва, не по нутру, а глазастенькую оставь, мне такие барыньки всего милей. Эй, красавица, да ты не боись, я с тобой ласковым буду… - Не подходи! - Лиза, милая, не отдавай! Не хочу я, не хочу. - Ничего, захочешь! – Засмеялся молодой, расстегивая ворот гимнастерки. – Поначалу все так – не хочу, да не захочу… Уже понимая, что не остановит его, Лизка схватила со стола пустую миску из-под кулеша, и метко швырнула прямо казаку в физиономию. Она ожидала всего – может быть грязной, площадной брани, может быть удара – сильного и хлесткого – за которым придет с трудом переносимая боль, может быть… Но казак не стал, ни бить, не браниться, а молниеносно выхватил из ножен шашку и ударил прямо по простоволосой голове… - Лиза! Это была не боль, а ватное, жуткое состояние, когда разом отказали и руки, и ноги, и зрение. Только услышала затухающим сознанием страшный, какой-то нутряной вопль Настьки, и среди подступающей со всех сторон темноты увидела, но уже не осознала, как казак отбросил шашку, схватил визжащую Настьку в охапку, опрокинул на стол, и кажется, лез уже под юбку, хоть она и брыкалась отчаянно, откуда только силенки взялись. А потом настигла и боль, разорвала мозг на части, что-то горячее, остро пахнущее железом, потекло по голове и лицу, заливая глаза, и последнее, что она услышала, был чей-то незнакомый голос, звенящий от гнева голос: - Прекратить! Немедленно прекратить, я сказал! И выстрел. В потолок. …Что же вы, Евгений Петрович! Нет, что же ты. Ты! Медлил так, разъезд остановил, спрашивал что-то, о чем и так бы узнал, пусть и на несколько минут позже, размещал людей, распоряжался, говорил что-то… И только потом, потом на это крыльцо вошел! Где ж ты раньше был? Ведь мог бы, мог, - успеть, не опоздать, войти, не дать случится всей этой мерзости, остановить! Звук выстрела, из-за того, что стреляли в доме, казался поистине оглушительным. Пуля вгрызлась в потолочную балку, застряла там, пустив во все стороны мелкую, деревянную труху. А он, поручик Ленский , командир конно-пулеметного полуэскадрона в Добровольческой армии генерала Деникина, выше среднего росту, изящный, молодой совсем офицер, стоял посреди чертового кабака, так и не опустив руку с револьвером, - красный, как рак, но не от стыда, а от гнева, и гнев этот плескался в его глазах, напрочь изгнав привычную мягкость. И хотя казакам поручик Ленский, в сущности, был не указ, они отступили, потому что поняли по его лицу, что следующий выстрел, возмутись они, или отправь офицерика по известному адресу, придется точно в цель. И рука его не дрогнет. - Все, хлопцы, кончай потеху. – Пьяная спесь быстро слетела с усатого, и если застегивал он портки нарочито медленно, то это он нежелания «ударить в грязь лицом» перед сотоварищами. Прошел мимо Евгения Петровича, за шкирку дернул за собой молодого. Тот взъерепенился было, но видно тоже что-то про поручика понял, потому что дал себя увести, только шашка бряцнула. Он осторожно подошел к лежащей навзничь Лизке, наклонился над ней, дрогнувшей рукой дотронулся до лица. Ожидал почувствовать холод мертвой кожи, хоть умом и понимал, что окоченеть тело так быстро не могло. И вдруг почувствовал слабо бьющуюся под кожей жизнь. - Аникеев! – Крикнул к двери, зовя ординарца. Тот сунулся внутрь тут же, словно ждал, когда командир его позовет. – Штольца, врача, сюда, живо! - Слушаюсь, ваш бродь! - Лиза, Лиза! Настька на четвереньках подползла к подруге, - растрепанная, зареванная, жалкая, протянула руку к белой, бескровной щеке, а потом вдруг будто прорвало какую-то платину внутри – уткнулась лицом в гимнастерку ошалевшему от такого поворота поручику, и дала волю истерике. Ленский не умел утешать плачущих девиц, - он вообще в присутствии прекрасного пола испытывал непреодолимую робость, избыть которую не мог не возраст, ни жизненные метаморфозы, с ним происходившие. Но сейчас он вдруг прекрасно понял, что нужен этой девушке, как воздух, как пресловутая «соломинка», за которую должен ухватится взбудораженный рассудок. И ей совершенно не важна, ни личность спасителя, ни слова, что он может сказать, ничего не важно. Только его руки, только само его присутствие, несколько минут назад спасшее ее от насилия, что было ей, должно быть, страшнее смерти. И осознав это совершенно ясно и непреложно, он обнял ее за плечи, давая выплакаться. Евгений Петрович обладал целым букетом качеств, непозволительных ни для боевого офицера, ни для человека, заставшего в своей жизни, так называемую «эпоху перемен», когда к чертям летели устоявшиеся уклады и понятия, рождая новые и не всегда понятные, и более того, не понятные до такой степени, что принять их казалось попросту невозможным. Потому что душу он имел мягкую, остро, до физической боли, не приемлющую какую-либо несправедливость, какое-либо насилие сильного над слабым, какое-либо попрание человеческого достоинства. Но по злой иронии, именно в насилии и попрании он был теперь по уши. И он вынужден был тщательно скрывать, как сжималось его сердце при видя непогребенных, раздетых трупов, слез и стенаний выброшенных из своих домов или вовсе лишившихся их, крестьянок, нередко с малыми детьми, как мучительно хотелось отвернуться от расстрелов и виселиц, да Боже мой, ему и красных нередко было жаль, хотя жалость к врагу и вовсе была вещью недопустимой и непозволительной. И хотя он убеждал себя, что так надо, что воюет он по зову сердца, что не мог поступить иначе, чтобы не перестать уважать самого себя, что необходимо взять свое сердце в кулак, и выжать, выдавить из него эту слякотную жалость до последней капли, но слова пропадали всуе. Видать, его сердце для такого «выжимания» было попросту не приспособлено. Но несколько минут назад, он, воспитанный в безоговорочном уважении к женщине, просто за то, что она женщина, действительно был готов выстрелить в тех казаков, не рассуждая и не думая о последствиях. Евгений Петрович знал за собой такую черту, - в крайних случаях, когда нечто настолько потрясало само его существование, когда заполнял всю его сущность гнев, который невозможно было унять, он начисто «терял берега», и был способен на самые необратимые поступки. Он ведь даже не рассмотрел эту девушку, а теперь и вовсе не решался, ограничиваясь легкими прикосновениями к тонкому плечику, толи ободряюще похлопывая, толи поглаживая, а в лицо ей взглянуть духу уже не хватало. На счастье довольно скоро пришел полковой врач, все понял с одного взгляда и занялся раненной. Неизвестно откуда появилась и хозяйка, по приказу доктора, принесла теплой воды, наклонилась, обтерла кровь с Лизкиного лица и головы. Доктор скоро делал перевязку, бормоча себе под нос, что «девка» видно в рубашке родилась, потому что ударили-то её плашмя, а если б чуть-чуть «повернул шашку», то доктор тут уже не понадобился б, только поп. Манька тоже словно очнулась, поднялась, обтерла лицо и теперь стояла над Лизкой, неподвижно, как статуя. Стояла и смотрела на её белое, неотличимое по цвету от повязки лицо, и Настя, оторвав голову от плеча поручика, только глянула в неподвижные, пустые Манькины глаза, и залилась слезами пуще прежнего. - Всё, всё, закончилось всё. – Прошептал Евгений Петрович, достав носовой платок и втискивая его у руку девушки. – Теперь вы в безопасности, я никому не позволю вас обидеть. Неизвестно кому он это говорил, - может ей, а может всем, да и неважно это было. А важно было другое – Настя подняла на него взгляд своих огромных глаз и Евгений Петрович увидел, как отчаянно ей хотелось ему верить. - Ваше благородие, а раненную-то куда? – Встрял Аникеев, и надо сказать, задал своевременный вопрос. – В лазарет бы, да там мужики одни, как бы опять чего… И недоговорил, и правильно, что недоговорил. - Давайте, господин офицер, ко мне в избу. – Произнесла хозяйка, как раз закончившая обихаживать Маньку. – Я за ней и погляжу, покудова не поправиться. - Да, да, - быстро согласился Ленский. – Сделай богоугодное дело. И тут же отдал необходимые распоряжения. - Господин поручик, - Настя осторожно дотронулась до его рукава. – А мне как быть? Эти девушки помогали мне найти отца. Может быть вы знаете его? Полковник Александров, он должен быть где-то здесь, на Дону…. - Александров? Николай Николаевич? - Вы встречали его? Знаете? – Вскричала Настя так отчаянно и радостно, словно мгновенно забыла о всех случившихся с ней горестях, заранее предчувствуя конец своим злоключениям. - Да, конечно, если мы говорим об одном и том же человеке. Впрочем, он рассказывал, что потерял свою семью еще в Москве… Но скажу вам сразу, сударыня, он не здесь, при штабе, а туда мы попадем не раньше, чем через несколько дней… - Господин поручик, миленький! – Настя мгновенно потеряла голову, рухнула перед Ленским на колени, прижала к губам его ладонь. – Помогите мне, Бога ради! Неужто вы мне не поможете?! - Встаньте, сударыня, да встаньте же! – Раскраснелся опешивший Ленский, спешно пытаясь поднять Настю с колен. – Я обязан доложить своему командиру, по дороге возможны новые столкновения с красными, и я просто не могу… - Пожалейте, господин поручик! – Взмолилась девушка, уже явно не слыша, что пытается сказать ей офицер. - Посидите здесь, я скоро вернусь. - Вы ведь не бросите меня? Не бросите? - Нет, клянусь честью. С крыльца Евгений Петрович спустился как в тумане. С одной стороны, он действительно прекрасно знал о трагедии начальника штаба, оставившего нежно любимую дочь в Москве, и так и не добравшегося до столицы, пока не вспыхнул весь этот дьявольский пожар, расколовший население России на две враждующие стороны, с другой, он ни в чем не преувеличивал опасность, говоря девушке о возможных боевых столкновениях. Ленский вдруг ясно осознал, как нелепо он будет выглядеть в глазах сослуживцев, с девицей на коне, точно какой-то сказочно-карикатурный «герой» из французских романов. Разговоров потом не оберешься, шуточек разной степени пристойности, на которые придется как-то реагировать, или не реагировать вовсе. И на телегу к пулеметам не посадишь, не дай Бог, бой, куда она тогда денется? Может в самом деле, стоит для начала переговорить во Штольцем, да пристроить девушку в санитарный обоз? Приструнить солдат, объяснить им, кто такая, авось не посмеют сунуться даже не к «протеже» поручика, а к дочери начальника штаба? Вот, казалось бы, и нашлось решение для проблемы, но что-то поручика все равно тревожило, семафорило в сознании, что успокаиваться рано. Но что? Полевая «ставка» расположилась в просторной избе, судя по всему, принадлежащей кому-то из «заможних» крестьян. Евгений Петрович оправил мундир, и решительно отворил дверь…