Уроки для второгодника

      Миша сквозь сон поскуливает, жмётся к Андрею Сергеевичу ближе: тот просыпается моментально, прижимает его ближе к себе, честно пытается не замечать, как горят у него щёки, как загнанно Горшенёв дышит, приоткрывая рот — и как же сложно Князеву его не поцеловать, не вжать в кровать, кусая, целуя, наслаждаясь тем, как второгодник стонет под ним, подставляясь под ласки.       — Андрей...       Сердце замирает в тот момент, когда с мягких губ срывается его имя, а несколько секунд спустя приходит осознание, что устроившийся под боком Миша буквально дрочит об его бедро, прижавшись поудобнее и постанывая практически на ухо.       Вот же...       — Андрей, глубже...       По губам Князева скользит довольная улыбка: приятно, конечно, знать, что даже во сне Миша с ним... под ним. Всё так же улыбаясь, он осторожно перехватывает мишину руку, оглаживает заботливо запястье — и чувствует, как Горшенёв вздрагивает всем телом, стонет, сводит брови так, что, если бы не спал — изобразил бы самую умилительную щенячью моську, за которую хочется его на руки взять и зацеловать с ног до головы.       Кто бы мог подумать, что у наглого мальчишки, которого, казалось, можно было подчинить и поставить на колени только прямым приказом, эрогенной зоной окажутся именно запястья! Что кто угодно мог бы найти ключ к этому чудесному существу...       В груди зашевелилось отчаянное чувство собственничества: нет, не кто угодно, Миша ведь его во сне видит, а значит, нельзя даже думать о том, что с ним может быть кто-то другой...       — Миша... — выдыхает на самое ухо и выбивает ещё один протяжный стон из всё ещё спящего парня.       И уши, значит. Ну что за золотой мальчишка!       Может, хоть так получится заставить его слушать лекции, а не пинать хуи на парах?       — Мишенька... — шепчет ласково, обжигает выдохом чувствительное ушко, слышит довольно, как Миша почти задыхается под ним только от таких нехитрых ласк. — Мой хороший... Такой сонный малыш...       — Я не сплю... — скулит Горшенёв, приоткрывая затуманенные тёмные глаза. — Ну, до этого спал, но теперь точно нет.       — И что же тебе снилось, Миш? — улыбка Андрея тут же неуловимо меняется, и он будто бы просто так притягивает его руку к себе, касается губами нежной кожи, проводит кончиком языка по запястью, обрисовывает рисунок вен, а Миша сдержаться не может, стонет, выгибается, подрагивает мелко, будто бы его не просто едва ощутимо касаются губами, а как минимум втрахивают в кровать, не позволяя кончить.       — Ты...       Мишу плавит, размазывает по кровати, ему и в голову не приходит, что на "ты" к преподу обращаться не по правилам, но как же плевать на это прямо сейчас, когда ласковые прикосновения Князева всю душу переворачивают!       — Хочешь ещё? — мурлычет Андрей на ухо, губами аккуратно прихватывает чувствительную мочку, пуская по телу Миши мириады мурашек. — Хочешь умолять меня о возможности хоть что-то сделать? По глазам вижу, хочешь...       — Не совсем, — выдыхает сквозь туман возбуждения Миша, и Князев удивлённо отстраняется. — Я подумал... Что могу сделать тебе подарок. Только не переставай меня так трогать...       Андрей согласно кивает, в глазах сверкают искорки любопытства и он чуть отстраняется, позволяя Мише делать всё, что ему захочется.       А Мише хочется многого: поэтому он пытается красиво снять футболку, чтобы как в порнухе было, путается в ткани, подозревая, что Андрею Сергеевичу стоило больших усилий не захихикать от такого зрелища, откидывается на кровати, выпутываясь из трусов, смотрит Андрею прямо в глаза, — раскрасневшийся, смущённый, едва выдерживает прямой взгляд, —- разводит ноги, прикусывая губу и рисуясь нарочно.       — Такой красивый и весь для меня? — хмыкает Князев. — Ну же, не стесняйся, приласкай себя, ты же для этого так улёгся, мой хороший?       Ему достаточно легонько провести пальцами по чужому запястью, чтобы заставить Мишу вздрогнуть, отводя взгляд и теряя всю свою уверенность.       Что ж, в таком случае Андрей готов был ему помочь.       — Миш... — он снова тянется к его уху, чуть целует за ним, легонько покусывает хрящик, наслаждаясь тихими стонами. — Я приказываю тебе меня слушаться. Во всём. Понял?       — Да... — выдыхает Миша, податливо прогибаясь навстречу. — Да, Андрей Сергеевич...       — Знаешь, я хочу полюбоваться тобой. Поэтому раздвинь ноги пошире, возьми смазку и растяни себя для меня.       Горшенёв сгорает от стыда, когда в руку ему вкладывают маленький тюбик смазки, но не может не слушаться, когда его буквально съедает взглядом Князев, когда так хочется его порадовать, чтобы тот ещё раз сказал, что Миша хороший, кусает губу, покорно разводя ноги и выдавливая смазку на пальцы, скользит ими между ягодиц, стараясь не смотреть на Андрея, не видеть, как тот подаётся навстречу, точно стремясь запечатлить перед глазами каждое мгновение.       — Миш, Мишенька... В глаза мне смотри.       Взгляд смущённых карих глаз сталкивается с изучающим взглядом сине-голубых, Миша не может воспротивиться приказу, Мише нравится, когда его контролируют, когда переламывают его смущение и стыд, заставляя быть таким податливым и послушным.       Пальцы проскальзывают внутрь, Горшенёв срывается на протяжный стон, глаза закатывает аж от того, как понемногу отключается сознание, как та его часть, которая хочет быть для Андрея личной шалавой в постели, блядски выгибается, рисуясь, красуясь только перед ним, кусает губы, поскуливая от собственной открытости и от того, как Андрей мягко поглаживает его запястье.       — Умница, Миш, продолжай... — одобрение не заставляет себя ждать, Князев мурлычет его на ушко хриплым, низким голосом, зная, какое впечатление произведёт, прекрасно догадываясь, что у Миши срывает крышу абсолютно от передоза ощущений. — Глубже, малыш, не стесняйся, я хочу слышать, как ты стонешь на своих же пальцах, как тебе хорошо, как ты кончишь, выпросив наконец-то моё на это разрешение, трахая себя в том темпе, в котором я скажу...       Слова обжигают слух, Андрей будто нарочно задевает губами ухо, чтобы Мишу каждый раз как подбрасывало на кровати, чтобы с губ его вместе со стонами срывалось предательское "пожалуйста" и "выебите меня, Андрей Сергеевич".       Андрей Сергеевич, только того и дожидавшийся, похоже, довольно улыбается и целует в щёку, мокрыми поцелуями спускается к шее, расцвечивая её засосами, сжаливается, опуская одну руку на мишин член, — Горшенёв почти вскрикивает от такого желанного прикосновения, — двигает ей едва ощутимо, от чего Миша сам вскидывает бёдра, толкается в пальцы, одновременно скуля от ощущения своих собственных пальцев внутри себя.       — Хороший мальчик, — мурлычет Андрей. — Послушный, главное. Но, как я выяснил на парах, чересчур болтливый. Подожди немного, я сейчас...       Миша искренне ожидает, что тот принесёт кляп, но в руках у Князева, вернувшегося из соседней комнаты, оказывается нежно-голубой силиконовый член с таким же стопором, что и у обычных анальных пробок, который не позволит игрушке проскользнуть внутрь так, что её нельзя будет достать.       — Я хочу, чтобы ты сам, своими руками, вставил его, — растягивает Князев губы в улыбке, точно наслаждаясь моментально вспыхнувшими вновь щеками Миши. — Глядя мне в глаза. Можешь рассказывать, как ты хочешь, чтобы вместо бездушного силикона в тебе был мой член, как ты оголодал по нему, как хочешь, чтобы тебе заткнули рот ладонью, втрахивая в кровать, не позволяя кончить, пока ты не охрипнешь от бесполезных попыток меня разжалобить. А потом, когда в тебе будут тринадцать сантиметров силикона, ты встанешь на колени и отсосёшь мне.       И Миша, смущённый, раскрасневшийся Миша послушно выливает на фаллос остатки смазки, приставляет головку и чувствует, поскуливая и невольно сжимаясь, как медленно и плавно "бездушный силикон" заполняет его, как хочется двинуть им внутри хотя бы пару раз, проезжаясь каждый раз по простате, как хочется кричать имя Андрея Сергеевича, трахая себя простенькой игрушкой из ближайшего сексшопа, как для дыхания не остаётся сил.       — Андрей Сергеевич, пожалуйста...       — Пожалуйста что?       — Я не хочу вот так...       — Кто бы тебя спрашивал, Горшенёв. Нет, первый раз ты кончишь без меня.       — Так не честно!       — Малыш... — улыбается Андрей, ласково проходясь пальцами по тонкой, горячей коже на запястьях и тем самым заставляя Мишу протяжно и жалобно застонать. — Кто говорит о честности, когда мне просто нравится смотреть, как ты изводишься, пока тебе не разрешают как следует самого себя выебать? Ну же, ты ведь так хочешь ослушаться приказа, ты же хочешь почувствовать хоть какое-то движение, неужели ты настолько хороший мальчик, что будешь подчиняться мне до последнего?       — Я хочу... — Миша вдруг быстро переворачивается, одним ловким движением прижимая Андрея к кровати и бесстыже потираясь членом о его бедро. — Я хочу, чтобы ты вытащил из меня эту силиконовую херню и выебал так, чтобы у меня ещё недели две ноги не сдвигались. Чтобы всё, что я мог говорить, это "боже, да" и "пожалуйста, ещё". Чтобы, сука, все соседи мне завидовали, потому что меня вдалбливает в диван такой охуенный мужчина, которому я буду сосать за пятёрку на сессии до стёртых в ничто коленей...       — Заткнись, блядь, — рычит Князев, со звонким шлепком опуская руку на мишину ягодицу. — Я, кажется, тебе воли не давал. На пол, живо.       Миша соскальзывает на пол, усаживается возле кровати, послушно, словно псина, заглядывая Андрею в глаза, когда тот садится на кровати и хватает его за волосы.       — За устный ответ, конечно, зачёт, — хмыкает он. — Но пиздливым ротиком придётся поработать уже сейчас. Не касаясь себя! — моментально добавляет Князев, как только Миша пытается обхватить пальцами свой член. — Я разрешу тебе сделать хоть что-то с собственным стояком, только когда ты этого заслужишь.       Домашние штаны вместе с трусами уже спущены к коленям, и Андрею достаточно направить мишину голову, чтобы тот послушно обхватил его член губами, стараясь взять как можно глубже, так, чтобы Андрея порадовать.       — Вот так, хорошо... — Миша оказывается и правда умелым парнем, и с губ Князева срываются стоны, а рука в мишиных волосах зарывается в мягкие прядки, пальцы слегка чешут за ушком, от чего, кажется, Горшенёв чуть не кончает.       — Выеби меня, — стонет он, отстраняясь. — Я так не могу, эта херня только дразнит! Ты же сам говорил, я оголодал по твоему члену, так дай мне почувствовать его в себе... Пожалуйста, Андрей... Андрей Сергеевич...       И этим умоляющим глазам, кажется, можно что угодно простить, особенно когда они соседствуют с влажными, припухшими губами и таким послушным взглядом снизу вверх, но...       — Нет, — и улыбка на губах Андрея становится только шире, когда Миша разочарованно стонет, почти всхлипывая. — Но, так и быть, ты можешь выебать себя сам. Давай, я задаю ритм — ты двигаешься на резиновом члене, как послушный хороший мальчик. Раз... Два. Раз... Два.       Он считает издевательски медленно, зная, что Миша, не в силах разорвать зрительный контакт, послушается, что несмотря на то, как мучительно хочется быть разложенной на кровати шалавой, которую буквально дерут безжалостно, лицом в подушки, он будет двигать в себе игрушкой именно в том ритме, который ему разрешён, выстанывать мольбы, дрожа всем телом, но послушается.       И всё же даже Князев не в силах так долго отказывать Горшенёву в том, чего ему так хочется. Когда Миша уже едва, кажется, удерживается в сознании из-за того, как издевательски мало ему нужно, чтобы кончить в ту же секунду, как прозвучит разрешение, и как издевательски не хватает буквально какой-то крошечной детали, чтобы довести себя до пика, Андрей тянет его за волосы, кивая на кровать.       Тот послушно забирается, встаёт на колени, утыкаясь носом в подушку, расставляет ноги пошире, позволяя Андрею в полной мере насладиться зрелищем того, как с блядским хлюпаньем скользит в его заднице полупрозрачный силикон, как член буквально истекает естественной смазкой, требуя прикосновений.       — Давай, Миш. Сделай всё, как ты хочешь.       Тот замирает на несколько секунд, точно решаясь на что-то, а потом вытягивает из себя игрушку, откидывая её в сторону.       — Это не то, что я...       Договорить Князев не успевает: Миша вновь оказывается на нём, седлает бёдра, позволяя его члену скользить меж ягодиц по смазке, а потом резко приподнимается и насаживается одним слитным движением с протяжным громким стоном, переходящим почти в крик.       — Боже, наконец-то... — скулит, срывая голос, двигаясь сначала медленно, но понемногу набирая темп. Андрей даже сделать ничего не может, настолько его поражает внезапная смелость Горшенёва, который только что, кажется, был не в состоянии ни слова без разрешения сказать. — Блять, ты бы знал, сколько раз мне вот это снилось, твой член внутри, этот темп, этот ритм...       Он двигается быстро, пошло облизываясь, выгибаясь, чтобы позволить Андрею налюбоваться, дрочит себе, не стесняясь кричать от удовольствия, дрожит весь, пока с губ слетают абсолютно порнушные рассказы о том, как ему хорошо, как ему хочется больше, чтобы Андрей всю душу из него вытрахал.       Кончает Миша, естественно, без разрешения, выкрикивая имя Андрея на всю квартиру и насаживаясь максимально глубоко, чтобы чувствовать в себе всю длину, сжимаясь и чуть не умирая на месте, когда Андрей прижимает его к себе до боли и кусает за ухо, из-за чего продирающая всё тело оргазменная судорога, кажется, становится ещё ярче и болезненно-приятнее.       — Сука! — рычит Князев, кончая следом и позволяя Мише рухнуть рядом на кровать: тот без сил приваливается под бок и получает вполне заслуженный поцелуй в висок. — Ну какой же ты...       — Потрясающий?.. — хрипло интересуется Миша, вымотанно улыбаясь.       — Придурок, — в тон ему отвечает Андрей, не забывая тут же накинуть на взмокшего и всё ещё красного до корней волос Горшенёва одеяло. — Я уже говорил, что люблю тебя, Мишань?       — Ещё нет, кажется, — мурлычет тот, счастливо сверкая глазами. — Но если что, я тоже тебя люблю.