Уроки для второгодника

      В коридорах универа всегда оживлённо, особенно зимой, суровыми декабрьскими вечерами, когда до сессии остаётся всего ничего и каждый студент надеется на автомат.       — Ну и как ты сдавать планируешь? — фыркает Шурка Балунов, опираясь спиной об стену возле кабинета и выгибая бровь максимально вопросительно. — Ты когда вообще в последний раз на БЖД заходил? Как Сергеич выглядит, не забыл ещё?       — Забудешь тут, — закатывает глаза Миша, стараясь не покраснеть: в конце концов, Андрея Сергеевича, ставшего уже пару месяцев как просто Андреем, он видит каждое утро, как только будильник поднимает их обоих. Правда, вот в чём Шурка был прав, так это в том, что на БЖД Горшенёв в последний раз заходил... в сентябре, кажется?.. — Забей, сдам как-нибудь!       — Он лютует на парах, нам всем мозги ебёт так, что волосы на жопе дыбом встают! Тебе пиздец на сессии, Гаврила, просто пиздец...       — Да забей! — хохочет Миша. — Отсосу Князеву за пятёрку, только и всего!       Слова срываются с его губ раньше, чем он успевает почувствовать пристальный взгляд, направленный ему в спину, и заметить ужас в глазах Шуры.       — Горшенёв... — крайне ласково тянет за плечом Князев тихим, мурлыкающим голосом, и Миша чувствует, как щёки его заливает краской. — Надеюсь, вы будете опираться на свои знания, когда я вызову вас на экзамене. Обещаю, я специально для вас подготовлю отдельный список вопросов, раз уж вы позволяете себе подобные высказывания вместо того, чтобы готовиться.       — Точно пиздец, — шепчет Балунов, когда в наступившей моментально тишине Андрей Сергеевич, усмехнувшись, ровным шагом удаляется прочь по коридору.       Миша отворачивается и невольно прикусывает губу, прикрывая глаза: он слишком хорошо знает, что обычно следует за таким притворно ласковым тоном Андрея, сколько демонов скрывается за мурлыкающими нотками. В голове ни одной приличной мысли, едва остаются силы дышать — в конце концов, после сентября у него не получалось ни разу остаться с Князевым наедине дольше, чем для пары быстрых, вороватых поцелуев: то Андрей занят в универе, то сам Миша бегает за другими преподами, выпрашивая разрешения досдать долги на следующей неделе, и остаётся только пара часов перед сном, когда они просто лежат рядом, лениво обнимаясь и смотря сериалы.

***

      — Горшенёв, задержитесь ненадолго, — выдыхает Андрей Сергеевич, когда пара наконец заканчивается. Миша, впервые за последние месяцы пришедший на БЖД и попытавшийся сбежать из аудитории первым, замирает у порога, мгновенно теряя всю свою уверенность в том, что после универа они рванут с Шуркой и Поручиком с вечёрки в кино, а потом в парк, прятать в крафтовых пакетах стеклянные бутылки с пивом и делиться одним чизбургером на двоих.       — Да, Андрей Сергеевич? — мишин взгляд скользит на андреевы губы, он старается изобразить максимальную невинность, дыхание сбивается, когда сине-голубые глаза пронзают его насквозь, а бровь взлетает вверх.       Остальные вылетают из аудитории, боясь, что и на них падёт гнев Андрея Сергеевича, и дверь захлопывается под соболезнующее шуркино "мы тебя подождём на улице, Мишань!".       — Мишенька... — мурлычет Андрей, вжимая его в стену. Мишу от такой нежности, смешанной с грубостью, плавит, словно плитку шоколада на водной бане. — Ты мог просто сказать, что соскучился, и я бы отказался от переработок.       — Ты же старше, ты лучше знаешь, что будет правильнее, — виновато скулит Миша, опуская голову. Всё ударившее в голову возбуждение растворяется, как будто его и не было, а на глазах выступают слёзы. — Я не хотел навязываться...       — Дурачок? — Князев моментально меняется, нежно губами касается виска, обнимает, прижимая к себе, встрёпывает мягкие отросшие волосы. — Миш, я же говорил, ты можешь всегда сказать, что тебя не устраивает, и я прислушаюсь. Мишенька, пожалуйста, я не твой отец, я ругаться не буду за то, что ты хочешь проводить со мной больше времени, или заказать пиццу, а не ужинать домашними котлетами, или ещё что. Слышишь меня?       Миша кивает, не решаясь поднять взгляд, и Андрей ласково касается его подбородка пальцами, приподнимает голову, целует мягко, без напора, чтобы успокоить занервничавшего парня, запускает пальцы в его волосы, слегка массируя кожу головы, улыбается в губы, чувствуя, как расслабляется Миша, как позволяет себе обвить андрееву шею руками, притягивая его ближе и растворяясь в его ласковых объятиях и поцелуях.       — Всё? Больше не загоняемся? — Андрей шутливо бодает Мишу лбом в лоб, посмеивается в ответ на его неуверенную улыбку. — Умница мой. Курить пойдёшь? Я бы пропустил по сигаретке.       — Тебе бы ругаться, что я курю, — хихикает Миша, выхватывает из кармана андреевой куртки, висящей рядом на стуле, пачку сигарет, и, быстро чмокнув Андрея в кончик носа, выворачивается из его рук, выбегая в коридор и направляясь к курилке.       Везёт, думает Горшенёв, что право на курилку в здании универа выбили за год до его поступления, не приходится выходить на колючий, кусачий декабрьский мороз.       Он первым ныряет за раскрашенную и разрисованную нецензурными словами дверь, оказываясь в маленькой, чуть больше раздевалки перед спортзалом, комнатушке, вжимается в угол, щёлкает зажигалкой, затягиваясь всласть украденным у Андрея шоколадными "Капитан Блэк", пачку которых они тянули на двоих последнюю неделю.       Князев заваливается следом, встрёпанный после погони по коридорам, улыбается, тут же сгребает Мишу в объятия, перехватывает сигарету, затягиваясь ею же, выдыхает дым в мягкие горшенёвские губы — Миша ловит сладковато-горькое дыхание, вдыхает дым в лёгкие, прикрывает глаза, когда Андрей кладёт руку ему на шею, оглаживая большим пальцем бледную кожу, едва касается чужих губ своими, не целуя, а лишь дразнясь.       Мгновение спустя, впрочем, они всё равно уже жадно целуются, Андрей почти протирает мишиной спиной грязные стены, жадно, голодно впиваясь кусачими поцелуями в его губы, ловя его глухие стоны и тщетные попытки перехватить воздух.       Глаза Князева сверкают бешено, пьяно, будто одного только вида разгорячённого Горшенёва ему достаточно, чтобы завестись, он вновь запускает пальцы в мишины волосы, давит на голову, заставляя опуститься на колени, — Миша снизу вверх в глаза заглядывает, сжимая в губах сигарету, дышит загнанно, ворот белой рубашки открывает чистую бледную шею, на которой ещё ни одного засоса или следа от укуса.       — Помнится, кто-то мне обещал отсосать за пятёрку по БЖД... — хитро улыбается Князев, а щёки мишины вспыхивают моментально, как только Андрей властно направляет его голову к своему паху. — Поработай как следует, и, может быть, получишь заслуженную оценку.       — Обещаете, Андрей Сергеевич?       Миша старательно изображает из себя невинного девственника, которого совращает препод, но глаза шально сверкают: знает прекрасно, что Андрею голову кружит от своего полного имени, особенно если его произносит Миша с придыханием, со всей чувственностью, на которую он только способен, вкладывая в это "Андрей Сергеевич" столько эмоций, что кому угодно снесёт крышу.       — Обещаю, малыш, — нарочито ласково откликается Князев, не хуже зная, как Мишу клинит от подчинения, от возможности быть послушным мальчиком, которого ставят на колени и приказывают, переламывая любую попытку отказаться. — А ещё обещаю, что неудовлетворённым ты, Горшенёв, отсюда не уйдёшь... И отдай сигарету, сучонок мелкий, детям курить вредно.       Последняя фраза настолько выбивается из образа строго препода-совратителя, что Миша невольно хихикает, но послушно позволяет забрать сигарету, — подушечки пальцев Андрея скользят по его губам, и Горшенёв не может удержаться от соблазна податься навстречу, прикусить пальцы, слыша, как Князев тихо шипит, — улыбается довольно, тянет руки к андреевскому армейскому ремню с тяжёлой железной бляшкой, скулит тихо, невольно вспоминая, как этот ремень проходился по заднице, оставляя алые полосы на светлой коже, как член ныл, требуя прикосновений, и как сам Миша пытался тщетно притереться к тяжёлому армейскому ботинку, давившему на пах.       — Чего раскраснелся так, Горшенёв? — хрипло выдыхает Андрей. — Что появилось в твоих блядских мыслях, что ты плавишься, как масло на сковородке?       — То, как я был плохим мальчиком, — послушно отвечает Миша, притираясь щекой к ширинке брюк Князева, кося карими оленьими глазами наверх. — Как заслужил быть выпоротым...       — И ещё хочешь? — Миша кивает, и Андрей расплывается в довольной улыбке, со вкусом затягиваясь. — Если ты поработаешь как следует, так и быть, получишь моего ремня. А пока что...       Он сам вытягивает этот самый ремень из шлевок, накидывает его Мише на шею, пропускает свободный конец широкой кожаной полоски через пряжку, затягивает слегка, — Горшенёв дышит чаще, глаза сами закатываются от ощущения давления на горле, а в штанах предательски тесно, но отсутствие разрешения или прямого приказа от Андрея не позволяет ему сделать хоть что-то, чтобы облегчить свою участь.       Чтобы показать себя хорошим, послушным мальчиком, Миша спешно расправляется с князевской ширинкой, тянет брюки вместе с бельём вниз, блядски высовывает язык, позволяя головке члена сразу проскользнуть по нему во влажный, горячий рот. Он рисуется, заглядывает в глаза, прогибается в спине — но никак не ожидает, что Андрей, оттянув его голову за волосы, перетянет ему шею ремнём сильнее, закрепляя его в этом положении.       — Я подозревал, что он может понадобиться, — довольно фыркает Андрей, а ясные голубые глаза заволакиваются пеленой возбуждения при одном только взгляде на послушного, стоящего на коленях Мишу. — И пробил дополнительные дырки... Чтобы ты, блядёныш недоёбанный, ловил свой собачий кайф от удушения. Нравится?       — Да... — хрипло откликается Миша, едва дышит: ремень оставляет возможность глотать воздух, но ровно настолько, чтобы не потерять сознание.       — Не так.       — Да, Андрей... Андрей Сергеевич...       — Хороший мальчик.       Голова слегка кружится, когда Горшенёв, облизав губы, медленно вбирает член в рот, нарочито плавно двигает головой, полностью сосредоточившись на том, чтобы Андрею было приятно, ремень на шее плавит сознание, хриплые стоны Князева, не заглушаемые сигаретой, мурашками отзываются во всём теле, точно по нему электрический разряд пропускают. Носом дышать тяжело — но Миша справляется, лишь бы Андрея не разочаровать.       — Можешь коснуться себя...       Выдохнутое разрешение обжигает слух, Горшенёв стонет тихо, расстёгивая наконец собственные штаны, запускает пальцы под резинку трусов, давится вскриком, толкается невольно бёдрами самому себе в руку.       — Что надо сказать?       — Спасибо, Андрей Сергеевич...       — Хорошо. Молодец. Работай ртом, не отвлекайся.       И Миша послушно не отвлекается, усердно двигает головой, глухо, сдавленно стонет, обласкивая себя нарочно медленно, одними подушечками пальцев оглаживая свой член, с лёгким нажимом водя по головке и дрожа всем телом, раздразнивая себя, надеясь за подобное самоистязание получить от Андрея Сергеевича награду.       — Вот так, умница... Ты был создан, чтобы стоять на коленях, давясь членом, Горшенёв, — шепчет Андрей, несдержанно толкаясь бёдрами в горячий мокрый рот, любуется тем, как Миша очаровательно краснеет, когда Князев кладёт руку ему на голову, помогая насадиться на член по самое горло, потом позволяет отстраниться, заглянуть в глаза, облизывая и без того влажные губы и не обращая внимания на потёки слюны. — Выглядишь, как профессиональная шалава, которую по кругу в рот ебали. Знаешь, тебя дома ждёт подарок за сданную сессию... Пара анальных пробок, вибратор, увеличивающийся за счёт накачки в него воздуха, виброкольцо на член, верёвки, наручники... В общем, тебе понравится. Надеюсь, у тебя получится сдавать мне зачёт, захлёбываясь своими стонами без возможности кончить, растворяясь в бесконечных мольбах, чтобы моё имя срывалось с твоих блядских губ чаще, чем правильные ответы.       — Андрей Сергеевич...       — Я не разрешал тебе разговаривать.       — Простите, Андрей Сергеевич, но... Пожалуйста...       — Чего?       Миша отчаянно краснеет, отводит взгляд, разглядывая андреевы начищенные до блеска ботинки.       — Я так вот-вот кончу только от ваших слов...       — Без разрешения? — Горшенёв мотает головой, кусает губы, хнычет жалобно. — Нет, блядёныш, ты кончишь только тогда, когда я тебе позволю. Ты можешь сколько угодно ныть, валяться у меня в ногах, кричать от того, как хочется подставить мне зад, прогнувшись мордой в подушку, можешь даже раздеться и отдаться мне прямо здесь, но кончишь ты по моему слову — и ни секундой раньше.       — Пожалуйста...       — Ты меня не разжалобишь.       — Умоляю, Андрей Сергеевич... Я был послушным мальчиком... Я же вас слушался, пожалуйста, пожалуйста...       Миша почти плачет, и это зрелище растапливает суровое сердце Князева.       — Штаны с трусами на скамейку. Сам на пол, задницей кверху, раздвинь сам ягодицы. Быстро. Ремень с шеи можешь снять.       Горшенёв послушно выкручивается из штанов, отпихивая их вместе с трусами в сторону, но тут же получает веский шлепок и, исправляясь, перекладывает их на скамейку, следом отправляет туда же ремень, подставляя Андрею зад. Щёлкает замок в двери, — Князев, всё же, не идиот, — и Миша, оборачиваясь, видит, как тот опускается на колени, обхватывает свой член всей ладонью, двигает ей быстро, рвано, стонет глухо, а Мишу кроет от одной только мысли, что Андрей дрочит на него, на то, как он выглядит, как блядски раздвигает ягодицы, выгибаясь и всей своей позой умоляя выебать его уже наконец.       — Миша, Миш, блять... — Князев кончает с глухим рычанием, по своей же сперме входит в открыто подставляющегося ему Мишу, выбивая из того сладкий, протяжный стон, вбивается в податливое тело. — Как часто ты трахал себя пальцами, представляя меня, а? Даже не думай врать, твой растянутый зад говорит всё за тебя... Голодная, нетерпеливая блядь, Мишенька, вот ты кто... Давай, подрочи себе, сделай всё, чтобы кончить по моему разрешению, умоляй меня, зная о том, что ты последняя грязная блядь, которую ебут даже не по смазке, а по сперме...       — Андрей... С-сергеевич!.. — Миша вскрикивает, кусает губы, дрожит весь, рука по члену скользит рвано от невозможности себя контролировать. — Пожалуйста!.. Я не выдержу... Андрей Сергеевич... Блять, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, умоляю, я не могу больше, я хочу кончить, пожалуйста...       — Может, мне просто отпустить тебя, оставить без возможности получить разрядку? — ухмыляется Князев, вдруг останавливаясь. Его пальцы вновь сжимают мишины волосы, тянут его к себе, позволяя вжаться спиной в грудь, одна рука перехватывает Мишу за шею, придушивая, вторая, оставив волосы в покое, ложится на его член. — Мне-то хорошо, ты всё сделал, как надо...       — Нет, пожалуйста! — хнычет Миша, толкаясь бёдрами в чужие пальцы и одновременно двигаясь на члене. — Пожалуйста, Андрей Сергеевич, я буду хорошим, очень хорошим, только не...       — Тогда поработай сам. Давай, у тебя неплохо получается!       Закусывая губу и едва дыша, Горшенёв краснеет, но слушается, двигает бёдрами, скулит тихо, стараясь насаживаться на андреев член до предела, дрожит, едва сдерживает стоны, когда Князев, сжалившись, сам проводит по члену рукой, размазывая по всему стволу сочащуюся смазку.       — Течная сука, — шипит на ухо, и Миша поспешно кивает, соглашается, мол, да, сука та ещё, течёт от любого прикосновения, особенно когда всё тело будто ломает от невозможности расслабиться. — Шалава, живущая в ожидании, когда её наконец выебут как следует. Быстрее, давай, двигайся, я уже близок к тому, чтобы позволить тебе кончить.       Горшенёв, чуть не завывая, покорно двигается быстрее, жмурится, сбивчиво шепча мольбы вперемешку с именем Князева, дрожит так, что, кажется, без посторонней помощи и в более-менее вертикальном положении не удержится.       — Ладно, хер с тобой. Можно, Мишенька, можно.       Он даже не сразу понимает, от чего его так прошивает разрядом чистого кайфа: от того, что тело наконец сдаётся, почти взрываясь волной оргазма, или от этого щемяще-нежного "Мишенька" на самое ухо. Кажется, Горшенёв на секунду теряет сознание, кончая с именем Андрея на губах.

***

      — Горелова, три!       Миша растекается по первой парте, поедая глазами Андрея Сергеевича: ничто не напоминает о недавнем происшествии в курилке, но Горшенёв уверен, что заработал себе на зачёт.       — Горшенёв... — Князев хитро улыбается и подмигивает так, чтобы заметил только Миша. — Четыре. Результат устроит, или зайдёте пересдать?       Воспоминание о том, что прикупил Андрей для отмечания сданной сессии, отражается на щеках Миши румянцем.       — Пересдам, — срывается с губ раньше, чем он успевает сообразить, и в глазах Князева сверкает искренний восторг. — Вы же поможете мне подготовиться... Андрей Сергеевич?