Bitte sieh mich an

      Микихиса Асакура был глубоко несчастным человеком и имел на это причины: помимо замечательной жены, в которую он влюбился едва ли не с первого взгляда, у мужчины также родился сын, и Микихиса не знал, чем так прогневал богов, что его ребёнок, — Асакура Йо, — появился на свет со сплошными бельмами вместо прекрасных шоколадных глаз, как у него или у Кейко. Но причин не только не находилось, сколько бы Микихиса ни ломал голову, но, напротив, если жизнь справедлива, то такого никак не должно было произойти, ведь его жена, — Кейко Асакура, — верно и усердно служила жрицей бога Огня, — Кагуцути-но ками, — а значит находилась под покровительством этого божества. Но, видимо, жестокий бог не брал никого под своё покровительство, потому как время шло, а Йо оставался слепым, несмотря на бесконечные дорогостоящие посещения многочисленных знахарей, жрецов, ками, проведение ритуалов, снятия проклятий, — ничего не помогало мальчику обрести способность видеть, и Йо приходилось постигать этот мир своими силами, изучая окружающее пространство наощупь и полагаясь на особенно развитые слух и интуицию. Йо вынужден был расти почти без родителей, потому что Кейко тратила всё своё время на воздание почестей богу Огня в надежде, что жестокое божество смилостивится над ней и её невинным сыном. Микихиса же отказался от своего ребёнка, едва увидев воочию сплошные бельма сына вместо глубоких шоколадных глаз, сочтя, что мальчик, ставший насмешкой богов, не сможет выжить в этом мире без способности видеть. И вот с юных лет ребёнок оказался предоставлен сам себе, потому как ни родителей, ни друзей, кроме домашних животных — своих или чужих, — у Йо не было. Первое время Кейко и Микихиса надевали на глаза сына чёрную повязку, чтобы вид сплошных белесых глаз не пугал окружающих людей: не заставлял малых детишек плакать, а взрослых, — испуганно отшатываться.       И вот, когда казалось, что они уже сполна понесли кару богов, на небольшое поселение, в котором жил клан Асакура, начали обрушиваться одно за одним стихийные бедствия: то ураган неимоверной силы, выкорчёвывающий деревья с корнями; то ливень с градом, заставляющий взбешённые реки выйти из берегов, размывающий поля и уничтожающий весь урожай, перемежался с жуткими засухами, которые буквально плавили почву под ногами и разжигали своенравные пожары в лесах, то беспрестанные грозы с молниями и громом, которые полыхали в чёрном непроницаемом небе, так часто, что непрекращающийся грохот небес лишил маленьких детей возможности спать днём. Жизнь в поселении, казалось, вышла с полотен картин, описывающих Ад и воплотилась в небольшой спокойной до того деревушке. Тогда Микихиса принял радикальное и, казалось ему, единственно верное решение.       — Йо, сынок, пойдём! Хватит играть с камнями, в мире очень много всего интересного! Пойдём со мной! — как мог ласково, проговорил Микихиса.       — Куда, папа?..       — Хочу отвести тебя к Храму Хакуун-дзи на вершине Асахи. Пойдём!       — Но, папа, я же ничего не увижу…       — Пойдём-пойдём, сынок, всё равно тут делать нечего, если будешь целыми днями возиться с камнями, умнее не станешь, Йо… Пойдём, послушаешь мои рассказы о легендах этих священных мест и пение птиц. Ну же, Йо! Или хочешь так и просидеть, как затворник до конца жизни? — Микихиса говорил так уверенно и убедительно, а Йо, в свою очередь рос очень мягким и доверчивым ребёнком, так, что уже через какие-нибудь полчаса неторопливой дороги через дивный древний первозданный девственный лес, наполненный звонким красивым пением многочисленных птиц, которые перекликались друг с другом на своём запутанном неведомом птичьем языке, Микихиса с сыном стояли на вершине горы Асахи у древних руин, покрывшихся мягким шероховатым мхом, который мальчик тщательно ощупывал, уже привыкнув к тому, что осязание и слух дают ему шестьдесят процентов информации о мире. Йо жадно вдыхал лёгкий чистый воздух, будто желая напитать им свой организм до последней клеточки.       — Тут так хорошо… — тихо проговорил мальчик, не желая нарушать такую хрупкую и чистую абсолютную гармонию этого первозданного священного места.       — Теперь понимаешь, почему именно в таких местах создаются святилища? Здесь душа человека обнажается и становится наиболее доступной для прикосновений богов, которые изредка даруют нам своё внимание и делают честь схождением на нашу грешную землю.       — А кто-нибудь видел богов? Мама видела?       — Нет среди людей достойных узреть их величественный священный облик, поэтому нет, никто из ныне живущих никогда не удостаивался этой величайшей милости, в том числе мама.       — Не понимаю… — грустно заявил малыш.       — Чего ты не понимаешь, сынок?       — Не понимаю, почему боги нас не слышат и не показываются… Им что, жалко, что ли?.. — обиженно пролепетал мальчик растерянно, вызывая усмешку отца.       — Ну кто же тебе сказал, что они нас не слышат? — улыбнулся Микихиса.       — Они слышат только искренние молитвы чистых сердец и являются только самым достойным…       — То есть, получается, что достойных людей нет?..       — Я же не говорил, что боги никогда раньше никому не являлись… Я лишь сказал, что из ныне живущих их никто не видел.       — Не говорил, — согласился мальчик, всё же считая, что это как-то несправедливо и оттого неправильно и сложно. Неправильно, что люди хотят увидеть богов, а боги прячутся просто из-за собственной бестолковой гордыни.       — Пап… А что это за птица? — спросил Йо, слушая жутковатое леденящее пение какой-то незнакомой птицы.       — Это горлица, сынок, — ответил Микихиса, прислушавшись к протяжному кукованию, похожему на голубиное курлыканье.       — Ого… — протянул мальчик.       — Йо, сынок, мне нужно отойти посмотреть, сможем ли мы с тобой сделать подношение богу Огня, или бедствия, которые обрушились на эти земли в последние дни совершенно разрушили алтарь. Я давненько здесь не был. Подожди меня здесь, хорошо? Я скоро вернусь, и чтобы тебе не было скучно, послушай пение птиц, а когда я вернусь, расскажешь, кого слышал. Договорились, Йо? — мягко спросил мужчина, стараясь не выдать дрожь в собственном голосе.       — Договорились, папа, я буду ждать тебя здесь. Ты только возвращайся скорее, хорошо? Мне тут страшно… — пролепетал мальчик.       — Хорошо, сынок, будь смелым. Я вернусь, когда горлица прокричит тысячу восемьдесят раз. Считай внимательно, Йо… — проговорил Микихиса и начал путь вверх по ступенькам близ храма к поросшему мхом и толстыми лианами, алтарю, а Йо просто провожал удаляющуюся фигуру отца беспокойно и испуганно с подножия полуразрушенной лестницы с поколотыми ступеньками. Рациональных причин для волнения мальчик не находил, ведь папа любил его, и Йо знал об этом. Но почему тогда ему так страшно, словно он брошен тут один?.. Мальчик решил отвлечься от этих удручающих мыслей и принялся внимательно слушать горлиц так увлечённо, словно от этого зависела его судьба. Слушать внимательно и чутко считать не получалось: Йо отвлекался на любой звук, ошибочно предполагая, что это, наконец-то, возвращается за ним отец. Йо не знал, сколько времени уже прошло и давно перестал слушать этих чёртовых горлиц, пение которых уже начинало сводить с ума. Мальчик только молился, чтобы отец поскорее вернулся, но ничего не происходило. Так прошёл час… Потом два. Отца всё не было, и Йо уже всерьёз начал беспокоиться и потерял всякую надежду, когда вдруг отчётливо услышал чьи-то мягкие шуршащие шаги со стороны храма. Мальчик ощутил, как от сердца, которое радостно забилось, схлынули беспокойство и тревога. «Наконец-то отец вернулся!», — подумал мальчик и побрёл на звук со стороны храма. С каждым сделанным шагом Йо чувствовал, что окружающая температура нарастает, воздух вокруг становится мягким и тёплым. Вдруг мальчик ощутил удар от столкновения с чьей-то фигурой, от которой и исходил приятный мягкий жар.       — Ой… Папа, прости… — только и смог выдохнуть мальчик.       — Он бросил тебя, дитя, — раздался чужой звучный и глубокий бархатный голос, а в нос ударил землистый и дымный запах сандала и костра.       — Нет, отец не мог так поступить! К-кто ты? И зачем лжёшь мне?! — испуганно прокричал мальчик, пока сознание отчаянно поборолось со смятением, которое привнёс в неокрепший ум ребёнка этот незнакомый жестокий голос.       — Не нужно шуметь, дитя, не нужно нарушать священную гармонию этого места. Ты напугаешь своими криками всех птиц и насекомых, мудрых змей, которые обитали здесь сотни лет до тебя…       — Кто ты и где мой отец? — уже спокойно и слабо спросил Йо, чувствуя, как страх захлёстывает сознание нарастающей беспощадной волной, лишая способности здраво оценивать происходящее.       — Я — тот, кому возведён этот храм. Я — бог Огня, что дарует глупым людям знания и силу, тот, кто карает и милует. Тот, кто наслал бедствия на твою родную деревню, и кому Микихиса оставил тебя, как плату за спокойствие в вашем поселении.       — Ч-что ты такое говоришь?.. — мальчик не мог никак понять смысл услышанного. Сознание упорно блокировало любые попытки хозяина вдуматься в слова этого странного создания.       — Отец не придёт, Йо. Микихиса специально привёл тебя сюда, чтобы принести мне в жертву. С первого мгновения твоей жизни он душой отказался от тебя, несчастное дитя, и решил принести в жертву, полагая, что это задобрит меня, но это заставило меня только крепче утвердиться, что люди, — жалкие раболепные слабые создания.       — Отец говорил, что божества являются людям, только если у человека сильное чистое сердце…       — Да, дитя, именно поэтому я явился тебе. В твоём юном сердце, несмотря на тот недуг, с которым ты родился, нет ни корысти, ни злобы, ни зависти, есть лишь печаль. У тебя нет друзей среди людей, верно? Ты очень одинок и потому стараешься подружиться с кошками, мягкую шесть которых способен ощущать, а их бархатное тихое мурчание успокаивает твой разум. Поэтому ты так любишь этих существ.       — А как мне тебя называть? Просто Кагуцути-но ками как-то слишком громоздко… Было бы здорово, если бы я мог называть тебя покороче, если можно…       — Можешь называть меня Хао, — усмехнулся бог.       — А у тебя есть друзья, Хао?       — Друзья?.. Глупое дитя… Я же Бог, зачем мне друзья? Я и без них обладаю могуществом… — величественно ответило божество с недоумением.       — Ну и что? Тебе ведь тоже одиноко, разве нет?.. Если хочешь, я могу стать твоим другом! — весело с улыбкой проговорил Йо.       — Дитя, ты, видимо, слаб разумом, если думаешь, что мне, — богу, — может быть одиноко и если считаешь, что можешь со мной так запросто говорить…       — Нет. Пусть я и слеп с рождения, но твою печалью ауру ощущаю очень явно. Поэтому перестань упрямиться, Хао, отбрось свою гордыню и расскажи, что мне делать, если свои слова правдивы и отец меня бросил… Мне здесь одному очень страшно, но с тобой спокойнее и теплее. Не уходи, пожалуйста, как мой отец…