Без чувств

Простыни смяты. Лежать на них неудобно, но поправлять или вообще убирать их нет никакого желания, слишком лениво. Плотные шторы не дают свету ночного города просочиться хотя бы одним лучиком в комнату и разбавить тьму. Юнги на его груди уставший, сонный и немного липкий от пота, он наслаждается мягкими поглаживаниями спины, вслушивается в тихое дыхание, уже медленно засыпает, когда внезапно Чимин начинает задумчиво говорить: — А ты совсем-совсем никогда не любил? Я читал, что аромантиками становятся после сильной травмы в отношениях. Встретил даже историю о том, как девушка стала аромантиком, потому что боялась испытать ту же боль от измен, какую испытала, когда влюбилась впервые. Юнги вздыхает и приподнимается, упираясь в ладонь щекой, а локтем в кровать. — Совсем-совсем не любил, — кивает. — Может ты просто не встретил своего человека? — искреннее любопытство походит на интерес к чему-то новому у ребенка. Но Юнги уже достаточно накален такими вопросами, чтобы умиляться, поэтому… — А хуй встает на парня, потому что нормальную девушку не встречал? — Что? — Что? Чимин обиженно надувает губы. — Я просто пытаюсь понять, — бубнит себе под нос, рассматривая белеющую во тьме шею. Где-то на ней, чуть выше ключицы должен быть засос, который он совсем недавно оставил в пылу страсти. Но тьма не позволяет глазам увидеть множество меток на коже. И это то, за что он ее не любит. Прямо таки издевательство какое-то над любовью смотреть на мелкие засосы и тонкие царапины — прямое доказательство того, что это прекрасное тело ему вверяют спокойно и доверчиво. Чимин отгоняет навязчивые и сладкие образы, по-детски помотав головой, продолжает говорить все так же обиженно. — Было бы неплохо, если бы ты помог мне в этом. — Зачем? Мы же просто спим. Чимин морщится от прямолинейности и глядит в глаза, странным образом блестящие даже в темноте. Красиво. И искусанные губы тоже выделяются невероятно красиво. Он взглядом раскрашивает черно-белую картинку, представляет ярко-розовый на губах, нежный красный на щеках, карий в лисьих глазах. — Мы не просто спим, — поправляет шепотом и не успевает остановить порыв прижаться губами к губам, поэтому договаривает, уже нависая, — мы заботимся друг о друге. Целует мягко без языка, просто нежно прикасаясь и отстраняясь, ведет подушечками пальцев по шее и ключицам. Юнги выдыхает в губы, прижимается ближе и прикрывает глаза. Он ждет, когда Чимин перейдет от невинных ласк к более жадным и ненасытным, но тот не спешит, невесомо водит носом под линией челюсти, покрывая ее едва уловимыми касаниями губ, и обводит пальцами талию, спускаясь к тазобедренным косточкам. Выдыхает сорвано, стоит Юнги коснуться его спины и провести по ней ладонями. Не видит легкой улыбки, только льнет к рукам и продолжает ласкать каждый сантиметр кожи. Тихие вздохи над ухом распаляют кровь, разгоняют ее быстрее, чтобы возбуждение окончательно вытеснило все мысли из головы, оставило приятную пустоту и желание получить нежность, на которую Юнги не скупится, смелеет и перенимает инициативу, меняя их местами. Он с интересом проводит по сильным бедрам ладонями, оглаживает низ живота и наклоняется. Чимин тянется за поцелуем, но от него отклоняются с тихим хихиканием, через мгновение его недовольство слизывают. Ему остается лишь сдавленно простонать, выгнуться в дугу и словить юркий язык в обхват губ. Грязно. Мокро. Пошло. Юнги берет в руку его член, но попытки толкнуться бедрами в ладонь пресекает, сжимая ее слишком плотно, от чего под ним раздается тихий раздосадованный скулеж, вызвавший беззлобную усмешку. Он целует шею, кусает ключицы, носом тычется в щеки, перед тем как их тоже начать кусать и целовать, пуская дрожь по всему телу, начиная медленно водить по члену рукой, изредка надавливая на головку. Улыбается довольно, когда замечает дрожь от своих прикосновений, усиливающуюся с каждой секундой, и наклоняется к лицу, чтобы вновь дразнить, уходя от поцелуя. Цель одна: добиться тихого раздосадованного хныканья. И цель достигнутой оказывается моментально. Стоит ему только прикусить легко торчащий сосок. Изнывающий под ним Чимин — картина прекрасная, написанная не великим художником, сделанная не гениальным фотографом, а созданная страстью — лучшим творцом. Он слишком слаб перед касаниями, слишком беспомощен, когда кто-то начинает гладить его или просто нежить. Все бывшие пренебрегали прелюдиями: пару поцелуев, одно касание, — все готово, им хватало. И то если говорить о нижней позиции, когда Чимин доминировал о прикосновениях вообще не стоит заводить речь… Редко кто задумывался о том, что активу, ровно как и пассиву, нужна была ласка. Особенно, если тот тактильный маньяк. И сейчас, хотя в груди тлеет недовольство на поддразнивания, он неожиданно понимает, что возбуждение от этого только усиливается. Каждый раз, когда Юнги не дает ему поцеловать себя или притереться к нему в агонии страсти, жар в паху подталкивает его забрать инициативу, придавить собой к кровати и властно сжать запястья над головой, толкнувшись пахом в пах. Но они договорились о ролях этой ночью, поэтому ему остается лишь принимать правила чужой игры и скулить от разочарования, когда тонкие губы замирают в нескольких миллиметрах от его и отдаляются стоит податься им навстречу. Но в какой-то момент терпение заканчивается. Чимин хватает Юнги за затылок и мешает уйти от поцелуя вновь, властно сминая и покусывая. Он вплетает пальцы в волосы и сжимает длинные розовые пряди, тянет их вниз, вынуждая задрать голову и обнажить шею, после чего жадно впивается в нежную кожу, усмехаясь, когда слышит тихий стон. Ему хорошо известно, каким слабым становится Юнги, стоит проявить немного больше силы и инициативы, дать почувствовать себя слабым. И сейчас, покрывая влажными поцелуями его шею, Чимин чувствует над ним власть, хотя даже и не думает о смене позиций. Не важно, кто он — пассив или актив — контроль ситуации все равно будет на нем. (или ему так нравится думать) Юнги целует нежно, ласково сминая губы, пока лезет одной рукой под подушку. Он не хочет отрываться от мягкой кожи, но все же отстраняется, чтобы надеть презерватив. Пауза, вопреки его опасениям, не образуется, Чимин заполняет ее поглаживаниями его спины и сжимая ягодицы, а когда ему наскучивает лежать без дела (хотя проходит не больше половины минуты) ударяет по ним внезапно, чем вызывает сдавленный всхлип. Он думает с легкой усмешкой о том, что они давно не менялись местами. Юнги только в первую ночь был пассивом, а вместе они проводят уже четвертую. И, кажется, совсем скоро настанет его черед оказаться снизу, потому что управлять его наслаждением удобнее всего, нависая сверху и проникая лаской под кожу на всех правах актива, только так можно отнять у него инициативу. Все же в нижней позиции с ним соревноваться сложновато (и не хочется совсем), а вот в верхней игра будет вестись иначе. Тогда появится возможность отомстить за каждое поддразнивание и полюбоваться доверчивым взглядом из-под ресниц. Но это все будет потом, а сейчас Юнги медленно, осторожно входит, стараясь сделать все так бережно, будто бы они не занимались сексом буквально час-полтора назад. И на него бы поворчать за такую нерасторопность, да поцелуй в колено лишает всяческих мыслей и желаний (кроме желания быть ближе, чем они уже есть, разумеется). Чимин сам подается бедрами к нему, виляет ими призывно. — Быстрее, — то ли просит, то ли приказывает. А Юнги только усмехается, делает плавный толчок, чуть углубляясь, но не срываясь на быстрый ритм. Ему нравится мучить, изводить нежностью, доводя до края пропасти и оттаскивая от нее раз за разом. И его за это то ли прибить, то ли зацеловать хочется. Чимин пока выбирает второе, притягивает к себе за шею, прошипев: «Только попробуй отстраниться», — перед тем, как впиться в губы поцелуем, и блаженно стонет в них, пуская вибрацию. Он льнет к рукам, ласкающим бока, ногами обвивает поясницу, и хихикает, когда Юнги на него падает, не удержав равновесие. Смех застревает в горле, стоит толчкам ускориться, а губам опуститься на кадык и засосать на нем кожу. Чимин впивается ногтями в спину, царапает ее, ловя дикое наслаждение от того, как подушечки пальцев прижимаются к мокрой от пота коже и проводят по ней. Он мысленно представляет, как они чуть-чуть утопают в коже, обводит каждый позвонок и наконец находит покой, зарываясь в розовые пряди на затылке. Оргазм настигает внезапно, застревает в горле немым стоном, и пускает судорогу по телу одновременно с жаром, будто бы разрываемым кем-то на клочки, которые моментально разлетаются по всем уголкам тела. Юнги на ухо хрипло стонет, вздрагивает и через пару мгновений выходит из него, падает на спину рядом, сняв перед этим презерватив и кинув его куда-то возле кровати. Чимин разглядывает его профиль, зачем-то считает родинки на шее, и льнет ближе, ощутив внезапный холод. Юнги хмыкает беззлобно, осторожно обнимает за талию, выдыхая. Он улыбается, переводя взгляд на наблюдающие за ним глаза, набирает воздух, чтобы что-то сказать, но замолкает, видимо, не решившись что-нибудь произнести.

***

— Почему у тебя никого нет? — неожиданно спрашивает Юнги, пока Чимин вертится у познавшей жизнь, судя по состоянию конфорок, плиты, переворачивая панкейки и напевая под нос какую-то песенку. — Так вышло, — пожимает плечами, — не сошелся ни с кем характерами. Один изменил. Второй испугался реакции родителей и женился. Третьего разлюбил. — Разлюбил? — Юнги хмурится. — Как можно любить, а потом разлюбить? Это же тот же человек, которого ты полюбил. Да и привязанность должна быть вместо любви… как так? — Ну, — Чимин облокачивается ладонями о столешницу, а потом поворачивается лицом к Юнги, улыбается грустно, — это сложно объяснить… я… эм… как бы объяснить понятнее, не получал то, что было мне нужно. Постоянно говорил об этом, мы ссорились. А когда я перестал говорить, негатив стал расти, и постепенно любовь сменилась раздражением. — А он? — А он повторял, что любит и не хочет терять… Я поставил точку, ему оставалось только отпустить. — Почему? Он же любил, — Юнги растерянно обводит взглядом кухню. — Понимаешь ли, — Чимин выключает плиту, ставит чашку с панкейками на стол и садится за него на стул рядом, — он не мог любить меня так, как нужно мне, поэтому я злился. Ему нравилось говорить о любви, засыпать комплиментами, изворачиваться метафорами, а мне это не нужно было… Юнги кивает, набирает воздух, чтобы что-то сказать, но замолкает, только неловко руку накрывает своей, улыбается уголками губ поддерживающе. От него спокойствие и желание понять исходят красивым, манящим теплом, на которое Чимин, словно глупый мотылек летит, забывая о том, что крылья могут вспыхнуть в одно мгновение. — Я любил его, правда, — говорит негромко, перебирая пальцы, — мне жаль, что я разбил ему сердце. Иногда мне хочется узнать, как он, счастлив ли? продолжает ли отлавливать котов во дворе и отдавать их в приюты? завел ли попугая, как хотел? Зайду к нему на страницу, посмотрю немного и все. Надеюсь, он найдет того, кто сможет дать ему то, что не смог я… Юнги вздыхает, наклоняя вниз голову. Если бы он мог понять хотя бы отчасти боль Чимина, смог бы тогда найти подходящие слова? Когда ему признавались в любви или симпатии, его успокаивала всегда одна и та же фраза: никто не может брать на себя ответственность за чужие чувства, — но она, по большому счету, бессмысленна и служит лишь вялым оправданием, от которого облегчение приходит неохотно. — Просто, понимаешь, было бы лучше, если бы это он разлюбил меня, а не наоборот, — продолжает Чимин, — я сл… — Подожди, — мягко останавливает его Юнги, — ты не виноват, никто не виноват. Уверен, и он и ты будете счастливы. Просто с разными людьми. В конце концов, никто не может брать на себя ответственность за чужие чувства. И все же дурацкая фраза срывается с губ. Почему поддержка это так сложно? — Спасибо, — бормочет в тот момент, когда Юнги хочет извиниться, — мне нужно было с кем-то поговорить об этом. — Не за что, наверное… Какое-то время на кухне стоит тишина. Она немного натянутая, но остается мягкой и уютной. Ей под стать лучи солнца, проникающие через полосатую черно-белую занавеску, висящую на окне, расположенном напротив входа. В нем пейзаж не особо красивый: серая многоэтажка да одно большое дерево, дотягивающееся почти до середины дома. И тем не менее вид почему-то завораживает настолько, что мысли из головы исчезают все, сливаются с мерным покачиванием листвы на ветках высокого дерева. Короткое забвение проходит, когда Юнги подходит к холодильнику, загораживая собой окно. Он что-то ищет в нем, а потом выныривает с банкой клубничного джема. Чимин внезапно ехидно улыбается, прищуривая хитро глаза и говорит: — А ты думал, люди любят раз и навсегда? — хихикая над сконфуженным Юнги. — Ну, мне казалось, что любовь не уходит, а как бы затихает. Глупо, да? Для меня, на самом деле, многое непонятно, — он достает две чайные ложки из шкафа под раковиной и возвращается к столу. Чимин мягко улыбается, не теряет какой-то неведомой силы, контроля над ситуацией. Он понимает, что Юнги в чувствах понимает мало, и от того чувствует преимущество. Ему известен целый мир интриг и драм. — Ты можешь спрашивать у меня, я отвечу на каждый вопрос, но ты тоже рассказывай все о себе, — предлагает, протягивая мизинец. Юнги смеется неловко, но пожимает мизинец своим, заключая тем самым договор рассказывать все честно и отвечать на любой вопрос, не стесняясь спрашивать в ответ, казалось бы, глупости, понятные всем. Он набирает воздуха побольше и принимается тараторить так, словно боится не успеть спросить все, что до этого интересовало: — Тогда, расскажешь мне, почему ты сказал, что бывший любил тебя не так? Разве можно любить по-разному? Чувства ведь все одинаково описывают? Или и чувства у всех разные? Тогда как люди отличают любовь от других чувств? И вообще… — Стой, — смеется Чимин, в защитном жесте выставляя ладони вперед, — помедленнее. Я все расскажу. Чувства одинаковые, проявляет и принимает их каждый по-разному, поэтому получается путаница. Понимаешь, это как… как счастье. Ты же был счастлив в какой-то момент? — Ну, да, наверное, — несмело бормочет Юнги, — когда ветеринарную клинику открыл. — Вот, — начинает Чимин, — стоп, что? У тебя своя клиника? — Ну да, я давно хотел, помогать там, лечить животных, — смущенно лепечет Юнги, почесывая кончик носа. — Вау, — Чимин с восторгом глядит в глаза, а потом отчего-то сам краснеет, — кхм, так вот, да. Тебя это сделало счастливым, а кого-то делает счастливым поступление в университет или купленный мармелад. События разные, а чувство одно и то же. Так же и с любовью. Вообще, есть теория одна. О языках любви. Она о том, что каждый проявляет и чувствует любовь по-разному. По ней основных типов пять: прикосновения, слова, внимание, действия и подарки. Вот, как раз-таки, исходя из них люди и любят. Я… У него, например, язык любви был — слова, — поэтому он чувствовал себя любимым, когда я говорил простые три слова, но в то же время для меня это не значит практически ничего, как раз-таки, потому что у меня любовь по-другому выражается. — Но если ты знаешь, что человек любит словами, почему все равно не чувствуешь себя любимым? Ведь тебе известно о его языке и о том, какое значение имеет для него простая фраза. — Потому что хочу другого. Я хочу получать не «я тебя люблю» и комплименты, хотя это приятно, не спорю, а ласку. Это все равно что тебе дарят не обычный телефон, как ты просил, а игрушечный со словами: «Мне показалось, этот подарок будет лучше!». Возможно, будет приятно, но желание и потребность удовлетворены-то не будут. — Понятно, — Юнги чуть подается вперед, наклоняет набок голову. — А твой язык какой? Чимин краснеет, отводит взгляд на часы, висящие над столом, чувствуя как кожа на скулах буквально горит от внимательного взгляда. — Прикосновения, — отвечает едва слышно. — То есть ты думаешь, что тебя любят, когда тебя обнимают и целуют? — Ну, если совсем упростить — да. — А эти языки они работают только в отношениях? В дружбе не проявляются? Многие говорят о том, что любят своих друзей, поэтому мне интересно. Сокджин — мой друг — как-то рассказывал мне о том, что любовь и дружба отличаются минимально, только тем, что к другу нет того же тепла, и если это так, то тепло влияет на этот язык любви, как выключатель и включатель? Типа, если оно есть, то язык любви включается, если нет — то нет. Или я что-то не так понял? — Знаешь, я об этом особо и не думал… — Чимин замолкает на несколько секунд, сдерживая улыбку от того, с каким любопытством на него глядят, ожидая ответа. — Мне кажется, влияет. Со своими друзьями мне тоже постоянно хочется поддерживать тактильный контакт. А они, так уж совпало, что у них один и тот же язык любви, всегда дарят мне подарки, когда хотят поддержать или просто так, потому что увидели что-то что мне нужно. Но, думаю, отличия есть. Я не жду от них проявления любви на моем языке, мне это просто не нужно. И пока он отвечает, как можно более развернуто, голову занимают совсем другие мысли, навевающие их диалог. Они складываются в вопрос, который внезапно поднимают надежду на положительный ответ: а может ли Юнги почувствовать себя любимым в отношениях, несмотря на то, что не испытывает чувств?

***

После столь смущающего разговора, Чимин замечает, что вне постели Юнги начинает касаться его с опаской и осторожностью. И, конечно, он понимает, почему, понимает и мысленно смеется над этим. Будто издеваясь, льнет всегда, как можно, ближе: то на плечо голову положит, то пальцами поиграет, то игриво в щеку поцелует, то на колени ноги положит, — а тот, словно заяц в свете фар, замирает и едва ли дыхание не задерживает, несмело сжимает пальцы в ответ, расслабляет плечо, чтобы удобнее лежать было и с нарочитым недовольством вытирает слюну с щеки, чуть морщась. Встречи становятся частыми и одной постелью теперь не ограничиваются. Разговоры по телефону, постоянные переписки — все закручивается стремительно и быстро, потому что вопросы с обеих сторон не заканчиваются. — Ты состоял в отношениях? — спрашивает Чимин, болтая ногами, свешенными с железного стола, пока Юнги придирчиво рассматривает ножницы для груминга. В клинику скоро должен прийти новый мастер, поэтому место для него должно быть подготовлено, как можно скорее. — Какой дурак по-твоему будет встречаться с тем, кто любить не может? — не отвлекаясь от разглядывания лезвий мычит тот. — Ты обещал отвечать нормально и честно! — Ладно-ладно, — фыркает насмешливо, — нет. Я ж говорю, нет дурака, который по своей воле стал бы дарить любовь тому, кто его не любит. — А в интернете многие аромантики рассказывают о своих отношениях, у некоторых даже семьи есть. К тому же, то, что ты не можешь любить, не значит, что ты должен быть одиноким, тебе тоже нужна забота, тепло, лас… — Чимин, — обрывает Юнги резко, его дыхание сбитое, рваное, взгляд, неожиданно потерявший спокойствие, — давай закроем тему, ладно? Тот вместо ответа слезает со стола, подходит осторожно, в неконтролируемом желании коснуться, уложить руки на лицо, поцеловать трепетно, от чего Юнги только отходит непонимающе назад, взгляд опускает в пол, становясь маленьким и беззащитным. — Неужели ты решил, будто недостоин всего этого? — тихо говорит ему и приподнимает голову подушечкой пальца. Он гипнотизирует взглядом губы, изредка отвлекаясь на грустные глаза. Юнги смотрит в сторону, прикусывает щеку с внутренней стороны да дышит глубже, прогоняя липкую горечь в груди и жжение в глазах. — Юнги, — ласково зовет Чимин, нежно обводит скулы и щеки. А у того сердце от его зова начинает стучать быстрее. Когда кто-то последний раз заботился о нем? Когда дарил ласку и тепло просто так? — Все нормально, — бормочет тихо.

***

То, что все ненормально, Чимин понимает в тот момент, когда видит Юнги за бокалом виски на рабочем месте. Он пришел, чтобы утащить его в кафе неподалеку, но в итоге утаскивать приходится в прямом смысле и не в кафе, а к себе домой, потому что свой дом ближе, роднее. И Юнги на его большой кровати смотрится очаровательно маленьким. Все плюсы на стороне против езды на другой конец города, чтобы всего лишь оставить там одного алкоголика. Юнги, как оказалось, легкий и в руках помещается почти полностью, напоминая собой котенка, настолько трогательно и мило он смотрится в объятьях. Чимин просит охранника помочь ему открыть двери, но в итоге не уходит и еще пару минут разговаривает с ним, игнорируя затекшие руки. И тот рассказывает, что Юнги часто засиживается на работе, порою ночует на ней, а еще, что пьяным видит его впервые. Чимин делает для себя пару выводов, благодарит едва слышно и просит открыть дверь машины. Укладывает на задние сиденья его, не удерживаясь от легкого поцелуя в лоб. В последнее время касаться и целовать Юнги ему хочется каждую секунду, а редкие прикосновения от него сбивают сердце с ритма. Город еще не спит. Машин по прежнему много, но час пик уже миновал. Многие вернулись домой к своим семьям, и пробки исчезли, на их место пришел быстрый поток. Фонари, вывески освещают дорогу достаточно ярко, и от них постепенно начинают болеть глаза. Чимин трет их подушечками пальцев, пока ждет зеленый на светофоре. Он через зеркало бросает редкие взгляды на заднее сидение и коротко, довольно улыбается. Усталость немного давит на виски, но предвкушение душа и мягкой домашней одежды поднимает настроение. Тянет невыносимо сильно домой. Поесть, выпить чая и развалиться на кровати за просмотром какого-нибудь забавного видео на youtube. Еще есть возможность затащить себе под бок Юнги. Не все же им заниматься страстными играми в кровати иногда можно и просто полежать вместе. Ничего же странного в таком желании нет? На парковке свободное место находится с трудом, от чего Чимин сквозь зубы шипит ругательства, а когда находит его облегченно выдыхает. Он припарковывает машину, косясь на знакомую красную легковушку. В прошлый раз хозяин сего ведра снес ему зеркало. Не хотелось бы разбираться с ним снова. Юнги просыпается, когда Чимин уже готовится его трясти, сонно осматривается и пораженно выдыхает: — Чимин? А ч-что… а где… а куда… — Да, я Чимин. Я забрал тебя с работы, ты в моей машине, мы приехали ко мне, — хихикает он, забавляясь потерянным видом. — И за чаем, в спокойной обстановке, ты мне расскажешь, по какому поводу пьянствовал в гордом одиночестве, угу? — Угу, — бездумно соглашается Юнги. Уже дома он с любопытством рассматривает желтую в белый горох кружку с черным чаем, размешивает сахар на дне, нагло игнорируя пытливый взгляд из-под ресниц и надутые пухлые губы, но после удрученного вздоха все же начинает неспешно говорить: — Мне призналась в чувствах одна из моих сотрудниц. И я вспомнил много того, чего не стоило. Понимаешь, когда все вокруг твердят о том, что любовь — самое прекрасное в жизни, — кажется, словно тебя сделали изгоем, бесчувственным монстром. Раньше меня так не цепляла моя ориентация. Ну не люблю и не люблю, что тут такого? Я не скрывал свою аромантичность, спокойно говорил о ней сразу же, едва заметив флирт. Не хотелось давать ложные надежды. Но каждый раз реакции мне выдавали, скажем так, ммм, не очень. Помню только, как один парень расплакался и сказал что-то из разряда: «Дело во мне. Это со мной ты аромантик, а потом сразу же станешь нормальным». Я тогда так растерялся, не понимал, что говорить. Пытался объяснить, говорил, что дело не в нем. Конечно же, мне никто не поверил. — он помолчал пару мгновений, криво усмехнулся перед тем, как продолжить. — Вообще, реакции людей на мою ориентацию можно коллекционировать, настолько они бывают… интересными. Помню даже, как мне упорно утверждали, что это образ такой, мол я пытаюсь выделиться и быть «нетакусей». А потом, когда я стал отвергать одного за одним у меня появилась слава бесчувственного монстра. Возможно, так и есть. По крайней мере, один из моих друзей, человек, которому я доверял, был в этом уверен, раз решил отомстить своему парню за измену со мной. Он уговаривал меня переспать с ним, я ведь все равно не люблю никого, какая мне разница, с кем трахаться? Нет, он прав, Чимин. — заметив возмущение в глазах, быстро оговаривается. — Для меня действительно тайна, почему люди должны заниматься сексом только с тем, кого любят, в чем разница между моим телом и любого другого парня? Но мне тогда показалось, будто мной просто решили воспользоваться, как какой-то куклой. И его аргумент про то, что мне плевать с кем спать, звучал так, будто я и правда бесчувственный. Мы не переспали, но общаться перестали все равно. Он криво усмехается, чуть качает головой из стороны в сторону. Кажется, вновь уходит в непроходимый лес мыслей, потому что уголки тонких губ опускаются, а в глазах появляется подозрительный влажный блеск. — Они идиоты, невероятные идиоты, — тараторит Чимин, — ты не можешь влюбиться, но сердце у тебя большое и способное любить. Юнги хмурится, но несмело кивает, тревожно сглатывая. — Ты замечательный: добрый, нежный, чуткий. Ты не бесчувственный, и ты можешь любить, я уверен в этом. Просто… просто это выглядит иначе, не так, как у всех. — Чимин, я… — хрипит Юнги, — я не знаю. — Зато я знаю. Видел, как ты заботишься о животных, как успокаиваешь своих клиентов и уговариваешь не усыплять, а продолжать бороться. По себе знаю, насколько ты теплый и мягкий ко всем. Такой невероятный. Ты любишь… любишь целый мир, а не одного человека. Это невероятно. Юнги краснеет, робко улыбается. Обычно его попытки поделиться своими переживаниями встречаются со скептицизмом или циничностью, после которых отходить приходится долго и упорно, заставлять себя забывать каждое ядовитое слово. А сейчас, после разговора с Чимином, внутри теплеет, становится легче дышать. И вместо горькой обиды в сердце поселяется благодарность. — Спасибо тебе, — говорит негромко и улыбается, глядя в глаза. Чимин взгляд отводит, краснеет немного, и неловко чешет заднюю сторону шеи. — Ты всегда можешь поговорить со мной, — бормочет. — Спасибо, — произносит тот еще раз. Ему бы повторять это слово снова и снова, но вместо этого приходится лишь чаще сглатывать и моргать. Внимание и участие к его чувствам всегда делает из него нечто мягкое, разнеженное. — Так, а ну, — внезапно, нахмурив брови, начинает Чимин, чуть громче, чем говорит обычно, — выше нос! И улыбнись, быстро! А то расклеился так, что склеивать тебя придется только путем щекотки! Юнги смеется тихо и немного отодвигается. Так, на всякий случай. Мало ли что этому маньяку в голову взбредет? Он рассматривает довольное лицо напротив и ловит себя на мысли о том, что его красота поистине неописуема. И найти ее можно даже не в пухлых губах и правильных чертах, а в глубоких глазах, сияющих нежностью, теплом. От него веет комфортом и безопасностью. И это то, чего не хватало последнее время.