Без чувств

Закатные лучи окрашивают комнату в оранжевые оттенки, игриво касаясь не заправленной с утра кровати, будто насмешливо указывают на беспорядок, но дальше стен не опускаются, поэтому не освещают разбросанную на полу одежду. После тяжелого дня убирать ее нет никакого желания, поэтому ей было суждено остаться у подножия кровати, пока хозяин отмокает в душе. Потом он, разумеется, уберет все, но неясно как: то ли запнет куда-нибудь, то ли сложит на полки в шкаф. Чимин слишком устал, чтобы заморачиваться с этим (или слишком ленивый по своей природе, тут уж неясно). Все, чего ему хочется, — сна и теплых объятий. И если второе устроить затруднительно, то первому он решает отдаться, не думая. Нельзя сказать, что этот день был труднее предыдущих. Нет, он был в точности таким же: длительностью с девяти до шести, в окружении нудных бумаг и отчетов. И все же после бессонной ночи показался непосильным трудом. Сна его лишил Юнги. А ведь они даже не занимались сексом, Чимину всего лишь захотелось поболтать с ним перед сном. Разговор затянулся до четырех утра. Впрочем, он не жалеет. Так ему удалось узнать историю Юнги и его самого чуть лучше, а это, безусловно, стоит каждой минуты упущенного сна. Улыбка невольно растягивает губы, когда в памяти всплывает тихий голос, напоминающий мурлыканье кота, и такой же смех. Юнги вообще, как удалось заметить, тихий. Редко можно услышать, как он громко смеется или повышает голос от эмоций, хотя не то чтобы ему доводилось злиться при Чимине, но тем не менее от радости у него только глаза сверкают пленительно, тон с интонациями меняются едва заметно, от чего рядом с ним по-настоящему спокойно и тепло. Его мягкость позволяет плавиться, подобно сыру, желая повторить каждое мгновение еще раз. Чимин с улыбкой падает в постель, едва заходит в спальню, блаженно потягивается и зарывается лицом в подушку, сжимая ее в руках. Думает в миллионный раз за день о ночном разговоре, не желающем его отпускать ни на секунду, настолько кажется удивительно простой и в то же время интересной чужая история. Юнги детство провел в тихой, спокойной семье. Его воспитывали строго, в соответствии со всеми традиционными ценностями и нормами. Мама старалась сделать так, чтобы он вырос вежливым. Она прививала ему любовь к книгам. Часто они вечером, перед сном, обсуждали прочитанное. Неважно что — сказки, рассказы, романы. Мораль или какие-то мысли должны быть вынесены из прочитанного. В девять ему нужно было прочитывать за день десять страниц, в тринадцать — тридцать, а в последующие года уже пятьдесят. Так ей удавалось воспитывать в нем читателя. Конечно, обманывать он пытался, старался не читать, закатывал скандалы и истерики, но все заканчивалось одним и тем же — наказанием. А им служила какая-нибудь работа по дому либо ограничение в тренировках по баскетболу. За учебой следили строго и, если оценки снижались, подготовку к урокам проверяли каждый вечер. У него не было ни единого шанса вырасти необразованным. Впрочем, Юнги за это семье благодарен. За что он не благодарен так это за холод к нему. У них не были приняты в семье нежность и забота. Его до сих пор порою удивляет, что кто-то может обратиться с проблемой к родителям или позвонить просто так, потому что время появилось. Это странно и нелогично. Все проблемы с детства ему нужно было решать самому. Если вдруг он жаловался на них, его либо отчитывали за ситуацию, в которую он попал (как это было, когда его угораздило подраться с мальчишкой сильнее, и тот после этого стал едва ли не издеваться над ним каждый день), либо говорили: «Думай сам». Обиды и слезы безжалостно обесценивались ледяным, саркастичным: «Поплачь-поплачь», «Глядите-ка обиженный». Дома ему до сих пор сложно выражать любые эмоции кроме радости и веселья, сдержанно смеясь. Между его родителями не было никогда никакой любви. Они жили, как соседи, связанные лишь ребенком, за что друг друга тихо ненавидели. Мать отчитывала отца постоянно и за любой промах: будь то неубранная обувь или разбросанные носки. Юнги и не помнит уже конкретных примеров, только недоумение вперемешку с мыслями из разряда: «Разве нельзя было просто проигнорировать?». Отец же выслушивал каждый упрек молча, лишь равнодушно отводил взгляд в сторону. Он мог не приходить домой несколько суток (чаще всего в субботу и воскресенье), но за это его никогда не отчитывали. Наоборот такие дни были самыми спокойными и тихими. Юнги к своему стыду признавал, что ждал их, как выходных, с нетерпением. В подростковом возрасте ему нравилось гулять ночью. Они с Сокджином — единственным близким другом, что тогда, что сейчас — вместе сбегали из дома, пили на лавочках дешевый алкоголь и мечтали о светлом будущем. Тогда Юнги впервые признался, что не верит в любовь. Она ему казалась красивой сказкой, выдумкой, которой прикрывают страсть, а отношения и ревность — театром, пафосной драмой, чтобы скучно жить не было. И он с восторгом слушал согласие друга на этот счет. Однако же восторг длился недолго. Сокджин через месяц с того случая признался, что влюбился. Новенькая в их классе вскружила ему голову красотой и добротой по отношению к нему. Она давала списывать, поддерживала короткие разговоры и выслушивала все истории внимательно. У него не было и шанса остаться равнодушным. Юнги был уверен: это страсть. Но когда ему стеснительно признались, что дело не в ней, а в тепле, которое вызывают ее улыбки; и, по правде говоря, если она не захочет с ним спать, то он просто будет тихо любить; тогда уверенность пошатнулась. А первые сцены ревности в отношениях друзей ее уничтожили и вызвали еще один прилив удивления. Ну погуляла она с другим, а не с тобой, что такого-то? Ответом на этот вопрос послужила длинная тирада, состоявшая из многочисленных: «Ну как ты не понимаешь!». Непонятны были и обиды вызванные тем, что Юнги проводит с ними слишком много времени. У него была масса аргументов для спора, но всех их разбили тем же раздражающим: «Ну как ты не понимаешь!», — а он и правда не мог понять. При нем они могли делать почти то же самое, что и без. Так почему его все время хотели выгнать? Уже потом, повзрослев, осознал: все кроется в чувствах. Первое время казалось, будто нужно подождать. В будущем обязательно найдется свой человек, и они полюбят друг друга по-настоящему: с ревностью, страстью и нежностью. Но эта иллюзия быстро развеялась. Ему все еще никто не нравился, мысль об отношениях со всеми, кто к нему обращался с чувствами, не откликалась ожидаемым трепетом. Было непонятно: как они вообще в него влюбились и почему в нем не проснулись никакие чувства? Все так часто говорили о сердце, которое выбирает человека, не слушая разум, что ему стало казаться, будто его сердце мертво, потому что ни разу за всю жизнь не сжалось ни от одного парня (девушки его привлекали еще меньше), не стало противостоять рассудку. — Член оказался более восприимчивым к красоте людей, нежели оно, — хмуро пошутил Юнги, когда рассказывал об этом. Мир отношений и романтики чувств ему казался непонятным и густым лесом. И если у кого-то есть карта, а кто-то блуждает в нем по компасу, то у него даже войти в него не было желания, потому что не понятно зачем. Он пытался разговаривать на тему любви с родителями, но те говорили, что это все глупости и она только мешает жить. Им можно было бы поверить, если бы все вокруг не твердили обратное. К тому же непонимание часто сказывалось на дружбе — главной ценности на тот момент — приводило к спорам и ссорам, потому что Сокджин жаловался на свою девушку, а Юнги и сказать ничего не мог. Ему просто не было понятно, почему, если ты ссоришься с человеком постоянно, тебе не хочется его бросить? Почему бы не посмотреть на кого-нибудь еще? Все же одинаковые! Проще полюбить другую и не трепать себе нервы. Но такие слова только злили Сокджина, усугубляли конфликт, поэтому он перестал говорить ему, как оказалось, глупости, хотя по прежнему ничего не понимал. Аромантиком Юнги себя осознал, когда прочитал про них небольшую статью, после того как его так назвал один из парней, которого он отверг. Особых сложностей с принятием себя не было, вместо них только облегчение. Наконец стало ясно, почему любовь для него настолько непонятна и от чего ему казалось, что ее не существует. Впрочем, они все же появились одновременно с репутацией извращенца (потому что гей и ни с кем не встречается, только сексом занимается), а потом бесчувственного урода. И избавиться от них получается только периодами, порою чужие слова и собственные мысли возвращаются, напоминают: он родился сломанным.

***

День проходит незаметно. Близится конец месяца, поэтому отчетов хватает по горло. От цифр перед глазами уже рябит, но просто так уйти после окончания рабочего дня у него не получается. Коллега зовет на помощь. Отказывать неудобно, хотя нужно по-хорошему. Джихё обращается к нему не столько из-за непонимания, сколько из-за желания пофлиртовать, но упрекнуть ее в этом у него никогда не получается. Она так невинно хлопает наращенными красивыми ресницами, что язык не поворачивается уличить ее во лжи, поэтому приходится пояснять элементарные вещи, игнорируя откровенное декольте в нескольких сантиметрах от своего лица и нежные, свежие духи. Они возятся около получаса, и возились бы еще больше, но их прервала вибрация телефона Чимина. Тот бы проигнорировал ее, если бы рабочий день еще не закончился, а мозги не вскипели из-за маячившей красивой девушки под боком и виснувшего старого компьютера. В мессенджере светится уведомление от Юнги. Какое-то фото. Почему-то мысль о случайном свидетеле в виде коллеги его коробит, поэтому Чимин отстраняется от нее и, прикрываясь, словно школьник от родителей, открывает диалог. На фотографии Юнги в одной белой рубашке. Она едва достает ему до середины бедра красивых тонких ног, облаченных то ли в длинные белые носки то ли в короткие чулки, струясь к ним мягко по изгибам широкой груди и узкой талии. Ее верхние пуговицы расстегнуты, от чего острые, выпирающие ключицы открываются жадному взгляду. Чимин нервно сглатывает, заметив бархатный черный чокер на белой хрупкой шее и едва не скулит, когда следом приходит еще одно сообщение: — Приедешь? Или мне развлекаться самостоятельно? Конечно же, приедет. Юнги скорее для галочки интересуется. Они буквально ночь назад, когда разговаривали по телефону обсуждали, что давно не менялись позициями и в ближайшее время Чимину хотелось бы вновь заласкать его. Кто же знал, что их разговор подтолкнет спокойного, в какой-то мере хладнокровного Юнги к таким действиям? Но сейчас игра началась, и следующий ход уже не за ним. Ему остается лишь ждать и распалять кровь сообщением за сообщением. — Я не прикоснусь к себе, пока тебя нет. Чимин сумбурно прощается с Джихё, хватает одежду и вещи, устремляясь на парковку, к машине. Он читает это сообщение, когда садится за руль и ослабляет галстук, резко начавший душить. Ему бы снять его, но на него есть планы этим вечером, поэтому пока его лишь ослабляет. Даже не подозревая, что планам в итоге не будет суждено осуществиться. Дорога тянется бессмысленным серпантином. Кровь пульсирует где-то в висках, а возбуждение мешает сосредоточиться на пути, чтобы ненароком не попасть в аварию. Светофоры раздражают сильнее обычного. И почему только Юнги живет так далеко? Невыносимо далеко, но сама мысль о том, что его ожидает, когда он доедет до него, пускает сладкую истому по телу. Пальцы фантомно ломит от желания прикоснуться к фарфоровой, бархатной коже. Губы горят, их жар потушить может только сладость поцелуя и мягкость тела. Чимин сам себя ненавидит за то, что представляет, как задерет белую рубашку до груди, но остановить поток мыслей не может. Слишком возбужден.

***

Юнги открывает ему дверь в том же виде, в котором фотографировался, и Чимину голову сносит от него. Он впивается в губы жадно, грубо, ненасытно, не кусает их, но мнет и засасывает нетерпеливо, словно съесть пытается. Его ведет от того, как податливо к нему прижимаются, вынуждая сначала прижать к стене, а потом уместить ногу между бедер, придержав за талию. Тихий стон в губы усиливает жар. И ему едва удается отстраниться, услышав просьбу, произнесенную не один раз. — Сходи в душ сначала, — задыхаясь, просит Юнги, — полотенце я уже там приговил. Чимин скидывает небрежно обувь, целует еще раз в губы простым касанием и быстро идет в ванную. Он смывает с себя пот и пыль города быстро, нервными движениями. Умом понимает, что нельзя грязным лезть к Юнги. Это небезопасно и может плохо закончиться, но жар и желание торопят, требуют оказаться во власти тонких рук и крючковатых пальцев поскорее. Его едва не трясет от возбуждения, поэтому делается все не совсем качественно. Полотенце стирает со смуглой кожи не только воду, но и остатки геля для душа. Из ванны выходит быстрым шагом и на Юнги, вальяжно лежащего на кровати, накидывается так же жадно, как в прихожей. Пока целует настойчиво, вылизывая приоткрытый рот, рукой проводит по бедру и задирает рубашку до плеч, обнажая грудь и ребра, тут же приникая губами к соскам. Тихие стоны раздаются моментально. Чимин изначально планировал дразнить, но сейчас, глядя в темные лисьи глаза, понимает, что этим накажет только себя. Он целует шею, оставляя на ней яркие засосы рядом с чокером и цепляет его зубами, чуть прикусывая под ним кожу. Юнги со стоном откидывает голову, раздвигает ноги шире, одной рукой ведет по спине к ягодицам скрытым полотенцем, которое тут же спадает на пол. Глаза неминуемо прикрываются в неге, а жар в паху буквально заставляет податься бедрами вверх в попытке притереться ими. Его руки начинают неприятно дрожать, поэтому Чимин перемещает их себе за шею и подхватывает за талию, удовлетворенно выдыхая, когда чувствует, как ему в волосы зарываются тонкие пальцы, чтобы чуть-чуть оттянуть пряди. Юнги закидывает ноги ему на талию и валит его на себя, из-за чего начинает тихо посмеиваться. — Ты будешь каждый раз падать на меня? — спрашивает, улыбаясь игриво. А Чимин вместо ответа в пах толкается своим и отстраняется от него, чтобы огладить тонкие ноги, сжать мягкие небольшие ягодицы, пальцами нырнув между ними. Он на пробу толкается средним внутрь и удовлетворенно выдыхает похвалу. В этот раз ему доверили себя растянуть. И это делает его чертовски слабым и мягким. Юнги глядит на него из-под полуопущенных ресниц, кусает нижнюю губу и просит тихо: — Осторожнее, — заменяя смущающее «нежнее». И Чимина плавит от него невообразимо. Весь жар становится малозначительным, когда на него смотрят так робко и дарят себя столь доверчиво. Он целует коленку, медленно поднимаясь губами к бедрам. — Позволишь себя вылизать? — спрашивает, прикусив тонкую кожу низа живота. Юнги вместо слов кивает и осторожно переворачивается на живот. Чимин ставит его на колени, оставляя лежать телом на локтях, и тут же приникает губами к ягодицам. Сначала целует их, вылизывает тщательно, а потом уже осторожно толкается языком внутрь. Раздвигает податливые стенки, растягивая осторожно, нежно, наслаждаясь тихими стонами. Он ласкает соски одной рукой, а член другой и немного ускоряет движения, едва удерживая себя от улыбки, когда бедра Юнги начинают предательски дрожать от перевозбуждения, но Чимин не отстраняется, только плотнее придвигается лицом к ягодицам и усерднее вылизывает. Отстраняется только, когда Юнги накрывает оргазм. И улыбается удовлетворенно. Тот притягивает его к губам, целует чуть лениво, чувственно и накрывает член рукой, водит ей быстро, но без грубости и пьет тихие всхлипы ненасытно. Чимина накрывает оргазм. Он со стоном ложится на кровать рядом, притягивает к себе и целует уже сам, но точно также нежно и ласково, забывая обо всем. — Ты просто нечто, — говорит тихо, оглаживая большим пальцем влажноватый чокер. Юнги фыркает, умещается на его груди удобнее. — Не думал, что тебе так голову сорвет, если честно, — бормочет сонно. — Ты красивый, — просто отвечает Чимин, поглаживая его по волосам, и улыбается, когда раздается едва слышный зевок, от которого внезапно сердце сладко сжимается. — Нам бы в душ. — Не хочу, ты меня утомил, — хихикает беззлобно, — на тумбочке лежат влажные салфетки, утром нормально умоемся. Чимин безмолвно вытирает ему низ живота, руку, свою ладонь и умещается удобнее рядом, прижимая к себе ближе, чтобы никто из них не лежал на влажной стороне кровати. Он улыбается, услышав тихое сопение, и робко целует макушку, после чего засыпает, уткнувшись в нее носом. Будильник, стоящий на тумбочке сбоку кровати, показывает смешные двадцать тридцать, но, кажется, никого не волнует столь раннее время для сна.

***

С того вечера проходит еще пара дней, в которые они изредка переписываются и раз созваниваются. У обоих на работе завал и от того времени на встречи совсем не хватает. Но вот наступила пятница, и ее приход разливает в груди умиротворение и сладкий осадок усталости. Наконец-то можно расслабиться и выдохнуть напряжение, скопившееся за неделю. Когда-то давно по пятницам вечер с Чимином проводили либо друзья либо отчеты, которые он не успел написать в офисе, но теперь Намджун с Чонгуком уехали в Японию, а заниматься документами ему наскучило, поэтому… — Привет, — звонит Юнги, пока едет домой после работы и улыбается, когда слышит вместо приветствия зевок. Опять не спал всю ночь, вытаскивая милых пушистиков из лап смерти. Когда они разговаривали последний раз по телефону, он рассказывал о том, как принимал роды у породистой кошки, которая, стоило хозяйке отойти от нее, начинала вырываться из рук. Девушке пришлось остаться рядом со своим питомцем, а Юнги едва не поседел за это время. Как оказалось, из всех операций именно роды ему даются сложнее всего. Его голос тогда был таким уставшим, что Чимин едва сдерживал свое желание ворковать. Сейчас история повторяется. Тихий зевок рождает в груди тягучую нежность, но ему удается взять себя в руки и наконец спросить о том, зачем позвонил. — Не хочешь встретиться сегодня? — Привет, не знаю даже, не выспался жутко, а секс — штука энергозатратная, — еще один зевок. — Йа, я же не озабоченный какой-то, мы можем просто посидеть, выпить соджу, поговорить. Мне тоже не хотелось бы заниматься любовью сегодня, а вот расслабиться очень даже да, — говорит, подъезжая к магазину. — Ладно, приеду к тебе сегодня. Купить что-то по пути? — Не, не нужно. Они еще немного разговаривают, обговаривая все детали встречи, а потом Чимин закупается закусками с алкоголем и, когда добирается домой, занимается ничего неделанием: валяется на кровати, смотрит забавные видео на youtube, с нетерпением ожидает их встречу.

***

Бутылка соджу уже наполовину пуста. Чимин хихикает над историями, которые рассказывает ему Юнги о работе. Он любуется его горящими глазами, сияющими любовью. И сердце начинает стучать быстрее, когда такой искренне любящий взгляд устремляется ему прямо в глаза. Даже дыхание спирает. — Тебе неинтересно? — спрашивает спокойно Юнги. В его тоне нет и намёка на обиду. — Интересно, — Чимин пьяно улыбается, умещая мягкую щеку на руке и упираясь локтем в прохладный стол. — Ты так сильно любишь своё дело, это невероятно. Он посмеивается над смущенным румянцем и борется с желанием поцеловать в щеку, прикусить ее слегка. Алкоголь давно уже дал в голову и теперь все выглядит так, словно наложили пыльный фильтр. Голос Юнги звучит немного приглушенно, но от того почему-то еще более привлекательно, умиротворяюще. Чимин прикрывает глаза, легко улыбаясь, но тут же открывает их, когда его ноги под столом ненавязчиво касаются. Он непонимающе смотрит на посмеивающегося Юнги. — Спать? — спрашивает тот. Чимин отрицательно мотает головой. — Лучше расскажи мне о своей аромантичности, — загорается идеей поговорить об этом больше. Ему, наверное, никогда не наскучит. — Спрашивай, — пожимает плечами и отпивает немного алкоголя. — Знает ли твоя семья? — Нет, конечно. Они и о моей сексуальной ориентации не знают. Все же и мама и папа — люди старой закалки, — не поймут меня. Мы только поссоримся с ними. Да и к тому же аромантичность — это такая интересная штука. Она может и пройти, условно говоря. Я могу оказаться демиромантиком. — Кем? — Ну, это человек, который влюбляется только, когда устанавливается эмоциональная связь. — А, все, понял. — Вот, а это ещё сложнее объяснить, чем само неумение любить. Получится так, что я как бы, ну, соврал. — Но любить у тебя можешь, — быстро встревает Чимин. — Что? — Юнги заходится в приступе смеха, сотрясаясь плечами и чуть наклоняясь в сторону от него же. Чимин неловко чешет шею, посмеивается вместе с ним, стараясь прогнать образы перед глазами, в которых он целует кадык, обнаженный запрокидыванием назад головы. Даже дыхание спирает от желания сесть на колени, чтобы всем собой ощутить прикосновения. Без сексуального подтекста. Так не хватает нежности и касаний. Хотя секс у него, благодаря Юнги, регулярный, прикосновения в нем — совершенно другое. От них идёт волнами жар, тело горит в страсти, а хочется не только гореть, хочется еще и греться. — Ты ведь понял меня! — надувается по-детски, но губы предательски растягиваются в улыбке. — Может все же спать? — Юнги наконец отсмеивается и вытирает небольшие слезинки с ресниц. — Нет, — тянет в ответ, чуть покачиваясь, — ты мне лучше… лучше скажи, думал ли ты вступить в отношения? Юнги немного ерзает на стуле, придвигаясь ближе к столу. Он покусывает губы, нервно заламывая тонкие пальцы. — Думал, но кому такие отношения нужны? — Я бы не отказался, — пожимает плечами Чимин и тут же жалеет о сказанном. Когда-нибудь у него получится научиться контролировать себя пьяного. Юнги глядит на него удивленно. Кажется, он даже трезвеет. — Ты пьян, — тянет недоверчиво, интонацией под конец поднявшись к вопросу. В ответ звучит хихиканье. — Немного, но это не так важно, — улыбается уголками губ, блеск в его глазах манит подобно зову сирены. Он облизывает пухлую нижнюю губу, устремляя взгляд на губы Юнги. Тянется через стол ближе. Желание поцеловать спонтанное, нелогичное, неконтролируемое в понимании: его не оттолкнут. Но оно сдерживается упрямо, потому что не уместно сейчас сбивать разговор лаской. Юнги такой уязвимый, потерянный, главное его не испугать. — Не так важно, потому что это правда. Если бы ты предложил мне встречаться, я бы не отказался только из-за твоей ориентации. Мы могли бы попробовать. — Но тогда ты будешь отдавать больше, чем получать, я не смогу дать тебе любовь. А ты ее определенно достоин. — Знаешь, — Чимин тянется к нему еще ближе, — я состоял в отношениях трижды, но ни один из моих бывших не смог дать мне «любовь», как ты выразился, а они ведь любили, по крайней мере по их словам… Так в чем тогда твое отличие? — Не знаю… — шепотом выдыхает Юнги и вздыхает так, словно бьется над решением сложной задачи, никак не придя к ответу, который ему дан. Казалось бы, все просто: у него нет чувств и в том главное, весомое отличие, но что-то вопреки всему упорно указывает на ошибку. Чимин игриво щелкает его по кончику носа и наконец находит в себе силы отстраниться. — Вот и я не знаю. Выпьем? — поднимает стакан и улыбается, когда ему отвечают кивком. Чокаются с легкими улыбками на губах, после чего позволяют повиснуть мягкой тишине. Каждый думает о разговоре, упорно пытается ответить на собственные вопросы. Почему сердце замирает от нежности? Почему тонкие намеки на симпатию столь смущающие? Все выглядит сложным и запутанным, но оба понимают, что путают себя сами бесчисленными мыслями. Но как не думать, когда рядом находится теплый человек, способный согреть, хотя порою кажется, словно он из другого мира?