Без чувств

Чимин возвращается домой, когда Юнги еще на работе. У них разный по длине рабочий день, потому что у одного из них он ненормированный и заканчивается всегда в зависимости от степени усталости и, по всей видимости, от того, в какой фазе находится меркурий. Юнги не торопится уходить с поста врача, поэтому ему приходится работать на двух должностях, хотя его, вроде бы, все устраивает, только иногда он ворчит на постоянную усталость и под конец недели чувствует себя, словно сдувшийся шарик. Если в понедельник у него энергии не початый край, то в пятницу ее нет совсем, настолько что его с легкостью может сразить наповал сон по дороге домой, поэтому после небольшой передряги на светофоре, произошедшей из-за того, что Юнги уснул, Чимин уговорил его возвращаться либо на такси либо звонить ему и просить забрать, но не садиться за руль. Разговор тогда был долгим, едва не обратившимся в ссору, сдержать которую удалось с трудом и только благодаря фразе: «Я переживаю за тебя, неужели ты не понимаешь?». Юнги после нее уступил, сдавшись. Стало на один повод для беспокойства меньше. Но большинство из них тревожат душу до сих пор. Однажды он напугал тем, что провалился в сон в душе, присев на бортик ванны, неясно зачем, Чимин не интересовался. Ему было не до вопросов о логике действий. Для него куда важнее было окружить заботой. Он залетел в ванную, испугавшись грохота, помог встать в ванной, куда упал Юнги, разбив колени о нее и оставив синяки на тонкой коже от встречи со стеной, сначала хотел вытащить его оттуда, но потом сообразил, что душ все же стоит принять, поэтому помог быстро ополоснуться, а затем уже увел в спальню, чтобы там спокойно обработать ссадины, параллельно ворча на неосторожность. С тех пор отпускать уставшего Юнги одного мыться стало еще страшнее. А еще совершенно непонятно, как тот выживал до их сожительства один. Впрочем, ему по прежнему непривычно получать заботу, она ему попросту непонятна. Зачем ухаживать за взрослым человеком? И это был единственный случай, когда Чимин, пока отвечал, решил не говорить о чувствах, потому что чем дольше он так отвечал, тем больше все выглядело ответами «на отвали» — лишь бы ответить, — поэтому ответ звучал немного иначе: — Все могут позаботиться о себе, не спорю, но, если есть возможность помочь тому, кто дорог, почему бы не сделать этого? Я забочусь о тебе, потому что хочу, чтобы ты знал: ты не один и можешь положиться на меня. К тому же ты ведь тоже заботишься обо мне, значит все прекрасно понимаешь. Юнги тогда отшутился незамысловатым: — Я забочусь о тебе, потому что живу у тебя, выгонишь еще, а от тебя добираться все еще проще. Но его красные щеки говорили о том, что ему понятно каждое слово. Хотя порою закрадываются сомнения на этот счет, поскольку его неумение принимать помощь периодически являет себя во всей красе, и Чимину приходится настаивать на ней. Как это было, когда тот пришел домой только спустя сутки с работы, потому что пришлось капать мопса после отравления всю ночь. Поспал он тогда часа два-три от силы, но вместо того чтобы уйти домой и отдохнуть отработал еще день, а когда вернулся был совсем вялым, одного взгляда на него хватило, чтобы сердце сжалось от нежности и беспокойства. Казалось, стоит ему прикрыть веки на секунду, как открыть их уже не удастся. Сон утащит в свои объятья. Усталость уже с порога показала себя. Кроссовки с оглушительным грохотом упали на пол, выскальзывая из тонких пальцев. Чимин только от этого шума и отмер, перестал рассматривать синяки под глазами и следить за медленным морганием, подошел к нему, помогая снять черное пальто с широких плеч, обнял осторожно за талию, перед тем как подхватить слабо сопротивляющегося Юнги на руки и отнести в ванную. Даже тогда, будучи уставшим до изнеможения, тот пытался заботу и помощь отвергнуть: — Я сам, не переживай, лучше поешь пока, ты же только пришел, не ел толком, — он был прав, Чимин пришел буквально за пять минут до него, но это все же не было хорошим аргументом, чтобы оттолкнуть. — Я хочу позаботиться о тебе. — Да ладно тебе, я ж не маленький. — Я знаю, но все равно хочу, — сказал, подавляя желание начать ворковать. Для него Юнги выглядел крохотным и хрупким. Таким, какого нужно оберегать и хранить с трепетом. А ведь этот момент уже произошел после разговора о заботе… Чимина такое поведение не раздражает, за исключением моментов, когда они препираются слишком долго. Понимает, что тот привык сам все делать с детства, помнит его рассказ о себе, потому и напасается терпением, игнорирует сжимающееся от тоски сердце каждый раз, когда его безуспешно пытаются оттолкнуть. И сейчас он наблюдает за поникшим тихим непривычно Юнги, только вернувшимся с работы, внимательно, уже подумывая, как начать разговор о его настроении. Тот всегда честно отвечает, но почему-то Чимину страшно говорить с ним. Чувствует себя ничтожно маленьким рядом, боится навредить, поэтому лишь обнимает в спальне со спины, когда Юнги переодевается в домашние штаны и футболку из джинсов и рубашки, спрашивает осторожно: — Все хорошо? Тот неловко ведет плечами, вынуждая отстраниться, чем немного цепляет, садится на кровать, вздыхая грузно, покусывает губы. Тревога от его вида поднимается волной, больше всего Чимин боится, что сейчас они расстанутся. Он робко садится рядом, но не очень близко, чтобы вновь не оказаться оттолкнутым. Пару минут молчат. — Юнги, — зовет его, борясь с желанием взять за руку, — ты можешь сказать мне все, что тебя тревожит. Тот поджимает губы, слабо улыбается, поправляя волосы. От глаз не укрывается его участившееся моргание. — Я… — начинает хрипло, но замолкает снова, продолжая только после едва слышного «поговори со мной», — ничего особенного, я в порядке, просто… просто бывают… есть ситуации, вернее, происходят ситуации, которые немного… немного грузят. — Что случилось? — Чимин пододвигается чуть ближе, чтобы было удобнее заглянуть в глаза. — Пришлось усыпить кота. Его хозяйка была постоянным моим клиентом, они ко мне в клинику одними из первых пришли и периодически все семь лет появлялись, а тут она пришла, говорит, Аги есть… перестал есть, похудел, говорит, сильно… я диагнозировал хроническую болезнь почек… надеялся, лечение поможет, но… — Юнги не продолжает, закрывает лицо руками. Чимин обнимает его, крепко прижимает к груди, вслушиваясь в тихие всхлипы и поглаживая подрагивающую спину. — Тише, — шепчет нежно, — ты не виноват, знаешь же? Сделал все, что мог. Юнги жмется ближе, кивает на вопрос и обнимает за поясницу, лицом зарываясь в тонкие ключицы. От его слез на душе становится гадко так, словно кто-то ее вывернул наизнанку и прошелся по ней в грязных сапогах, оставляя после себя следы. Он кажется таким маленьким, когда льнет к груди в попытке успокоиться, перестать лить слезы, что желание оберегать становится невыносимым. И все же, несмотря на плач, ему удается рассказать о том, как тяжело было усыплять того, кто доверял, кто рос на глазах; как тяжело было утешать плачущую хозяйку, сдерживая и свою скорбь тоже, потому что умудрился привязаться к пушистому клиенту. Они сидят так недолго, пять минут от силы, но этого хватает, чтобы успокоиться. Чимин ласково целует лицо отстранившегося Юнги, покрывает трепетными касаниями соленые щеки и подрагивающие губы, игриво прикусывает кончик носа, вызывая смешок; шутит о чем-то глупом, кажется, вспоминая старый анекдот и тянет за руку на кухню, чтобы накормить, перед тем как лечь отдыхать.

***

Юнги засыпает, едва оказывается в кровати, хотя они собирались смотреть фильм. Чимин замечает это, когда приходит к нему с ноутбуком, который приходится отложить до лучших времен. Он грустно вздыхает и с нежностью поправляет Юнги челку, мягко касается лба губами, когда уходит из спальни, думая приготовить ужин, чтобы не сидеть без дела и не накручивать себя из-за сорвавшегося возможного совместного времяпрепровождения, но на телефон приходит сообщение, оно меняет все планы, поэтому Чимин решает собраться и отправиться на старую квартиру друзей. Совсем скоро Намджун и Чонгук должны будут вернуться из Японии. Вместо того, чтобы сообщить обо всем заранее, они говорят о своем приезде буквально за сутки. Хотя зная их загруженность на работе и рассеянность в повседневной жизни, везет с тем, что они вообще сказали, а не появились на пороге дома сюрпризом. На улице светит яркое, ослепительное солнце. Его лучи ласково оглаживают щеки, оставляя на них тепло и позже уже жар. Не помешал бы легкий ветерок, чтобы остудить пылающую кожу, убрать противное ощущение липкости, но на него нет даже намека. Дома значительно прохладнее, и Чимин уже начинает жалеть, что решил потащиться на квартиру друзей, хотя его об этом никто не просил, поддавшись желанию прогуляться и заодно проверить, в каком состоянии находится чужой дом. Он говорил Намджуну, что оставить пустовать хорошее жилье — глупое решение, — можно же его сдавать, получать деньги, но тот упрямо заявил: «Не хотим, чтобы у нас жил кто-то чужой», — аргументируя тем, что там слишком много личного осталось. Поэтому последний, кто там жил, — это Чимин около полугода назад, когда ждал, пока бывший съедет от него после их разрыва. Ему некуда было идти, и выгонять его на улицу, потому что они разошлись, было бы слишком жестоко, так что пустующая квартира пригодилась. Теперь в ней стало еще тоскливее, чем когда уехали друзья. Понимает Чимин, когда входит в нее. Все здесь пропахло одиночеством. В прошлых отношениях липкое, противное чувство сжимало сердце ледяными тисками. Часто в голову приходили мысли о том, что они слишком разные, не могут быть вместе, не слышат друг друга, не способны создать нужный им же комфорт рядом. И Чимин, изначально наполненный ярости, желания доказать себе обратное, пытался донести свои мысли, тревоги, говорил одно и то же, словно попугай, уже особо не понимая, правильны ли его чувства. Ему хотелось трепетности и нежности в сексе, чтобы страсть обороты сбавляла, каждый раз, когда она переходила в грубость. Но разговор заканчивался либо обещанием исправиться, либо обидой, направленной на него же. Ему хотелось, чтобы, когда день тяжелый был, его обнимали со спины, укутывая в уют, ласково гладили по спине, пока на экране идет никому не нужный фильм. Но любые разговоры на этот счет заканчивались еще одними потоками обещаний. Хотя тактильности после ссоры становилось больше: объятья после работы длились дольше, — это продолжалось недолго и совсем скоро прикосновений становилось вновь недостаточно. Хотелось инициативы. Чтобы поцелуй был внезапным, неожиданным. Чтобы объятья без причины, а руки всегда переплетены. И зудящее чувство постепенно превратилось в лед. Ярость стала утихать. Чимин внезапно осознал: это не его человек, его человек сможет услышать и понять его. Его человек никогда не обвинит в том, что он не чувствует себя любимым. Слова: «Я пытаюсь дать тебе все, что ты просишь, но ты ничего не замечаешь», — до сих пор мелькают в голове, цепляют что-то похожее на открытую рану в груди. И Чимину искренне интересно, если сказать Юнги, что ему не хватает в отношениях тактильности и романтики, он поймет его или пошлет? Если тот, кто знает чувство любви отталкивает, сможет ли принять тот, кто не может любить? Чимин не знает, но играть роль приставучей мухи снова ему не хочется совсем. Он разглядывает фотографию, покосившуюся на стене, и подходит к ней ближе, чтобы поправить ее, обнаруживая пропажу одного гвоздика. На снимке нет никого, кроме него, Чимин сам на новоселье подарил эту рамку и сам прикрепил ее, подшучивая над тем, что так они всегда будут вместе. Мало им вне их встреч следить за попадающим в передряги другом, так еще и дома теперь будут наблюдать его очаровательное лицо. Чимин не обиделся на такое замечание. На правду не обижаются. На кухне завалялась старая кружка, которую ему подарила мама на новый год, и Чимин с улыбкой берет ее в руки, оглаживает бока холодной керамики. Долгое время после смерти матери ему было трудно смотреть на этот подарок, хотя раньше он пользовался только ей, игнорируя все остальные. Потому что ее ценность была не столько в том, кто ее подарил, сколько в том, что она была подарена в вечер, когда мама приняла его нетрадиционную ориентацию, смирившись с тем, что ее единственный, горячо любимый сын не такой, как все. Чимин теряет ход времени, перебирая вещи, перенесенные из своей квартиры сюда, чтобы они не мешались. Рассматривает елочку, которую он в одиночестве украшал зимой, теплый свитер, на котором остались следы кофе, пролитого на него Юнги, когда тот будучи пьяным решил попить его. От воспоминаний об этом губы неуверенно украшает улыбка. Тогда Чимин испугался меньше, чем сам Юнги, замельтешивший вокруг него, как курица-наседка. Он тогда так быстро раздел его, что Чимин покраснел от неловкости и сдавленно застонал, стоило прохладным пальцам коснуться красных пятен от горячего напитка. Юнги всегда касается его с осторожностью и упоением, а в тот момент вообще в робкого мышонка превратился, обрабатывая поврежденную кожу. У Чимина ком в горле встал от того, насколько приятны и желанны были прикосновения. Ему так их не хватало, не хватало вот такой неприхотливой ласки, когда кто-то игриво щекочет ребра, ожидая, пока впитается мазь, чтобы не смазать ее другой одеждой. Не хватало тогда и не хватает сейчас. Вибрация телефона вырывает из тумана мыслей, и Чимин удивленно принимает вызов. Юнги должен еще спать. Неужели что-то случилось? — Ты куда делся? — хриплый со сна голос пускает тысячи мурашек по коже. — Да так, решил прогуляться до квартиры друзей, они приехать скоро должны. А что такое? — Да ничего, просто я проснулся, а дома никого. Неожиданно и подозрительно, — Юнги, судя по шороху, устраивается удобнее и удовлетворенно выдыхает, — долго еще там будешь? Может помощь какая нужна, порядок там навести. — Не, не нужно, завтра, наверное уберу у них, так что скоро вернусь, соскучился? — воркует ласково. — Да нет, я не тороплю, когда захочешь, возвращайся. Чимин фыркает насмешливо. Он примерно такой ответ и ожидал, но, признаться честно, ему от части нравится, что его не стесняют и позволяют делать, что душе угодно.

***

— Все в порядке? — спрашивает Юнги, пока Чимин мажет руки кремом перед сном. — Угу. А почему ты спрашиваешь? — он зевает и забирается в кровать под одеяло. — Ты никогда не уходил один, а сегодня даже не оставил записку, когда ушел. Чимин закусывает нижнюю губу, пытаясь подобрать нужные слова и одновременно с этим успокоить подскочившее в один миг сердце. — Мне нужно было подумать, — начинает медленно, — о нас… Я бы хотел попросить тебя больше касаться меня и больше уделять мне времени, а то мы напоминаем соседей по комнате, только спим вместе. — Хорошо. Ты хочешь из касаний что-то конкретное или все, что угодно? Секс тоже входит туда, да? А время… мы можем… можем смотреть фильмы по вечерам. Или нужно что-то другое? Чимин пару секунд смотрит на него, глупо моргая пару раз. И чувствует себя влюбленным до одури, когда видит, как Юнги силится во всем разобраться. — Любые касания: объятья, поцелуи, поглаживания. И нет, в сексе все замечательно, ты прекрасен, — он улыбается, наблюдая за тем, как смущенная улыбка растягивает губы. — Идея с фильмами мне нравится. И мы могли бы проводить одно-два свидания в неделю? — Конечно, можем. Только в воскресенье мне хотелось бы быть дома, чтобы перед началом недели отдохнуть. Чимин не сдерживается, стискивает его в объятьях. Ему жизненно необходимо заобнимать мягкого и нежного Юнги. — Ты удивительный, знаешь? — говорит, уткнувшись в волосы холодным носом. — Внезапный прилив нежности? — звучит в ответ хихиканье. — У меня они всегда, когда я тебя вижу. Постоянно хочу тискать, целовать, обнимать. Юнги поднимается, упираясь руками в мягкий матрас, чтобы удивленными глазами попытаться рассмотреть признаки шутки или смеха. — Правда? Почему? — Потому что так могу выразить свои чувства. — А… а почему тогда не делал так? — Ну, — тянет Чимин, — я не уверен, что тебе будет комфортно. Все-таки ты же… Юнги поджимает губы, уводит взгляд в сторону, продолжая только после долгих нескольких секунд. — Ты мой партнер, Чимин, — тихо говорит, — и я хочу, чтобы ты не боялся говорить со мной. Я не знаю, что у тебя на уме и на душе, но очень хочу узнать и понять, чтобы тебе было хорошо. Если в чем-то не уверен, спрашивай у меня. — Прости, — Чимин опускает взгляд, скрывая раскаяние за пушистыми ресницами, — я был неправ, мне стоило поговорить с тобой раньше. Ты же мой любимый человек. Он улыбается, договаривая, и неуверенно притягивает в объятья Юнги обратно, с нежностью гладит его по спине, расслабляется в уюте и комфорте, совершенно не замечая, как бесслышно, словно не веря, тонкие губы повторяют одно единственное слово. Любимый.