Без чувств

— Объясни мне наконец, что не так? — Юнги внимательно следит за разъяренным Чимином. Он сутулится, не выдерживая злости, медленно, но верно заполняющей маленькую комнатку, и опускает взгляд в пол, ожидая объяснений. Чимин ходит из стороны в сторону, постоянно зачесывает волосы назад, открывая высокий лоб, заламывает пальцы, словно пытаясь сдержать бурю в груди. Он жадно вдыхает воздух и рвано его выдыхает, наконец останавливается напротив Юнги, сидящего в кресле, ищет ответы на вопросы в глазах. Ожидаемо ничего не находит, от чего сжимает челюсти плотнее. Разочарование отражается во всех чертах. Оно наполняет взгляд вселенской усталостью, хмурит густые брови и недовольно поджимает полные губы, блестящие от постоянного облизывания и покусываний. — Ничего не происходит, — наконец выдыхает, внезапно растеряв всю злость, и садится на диван. Он сдерживает желание что-нибудь пнуть, лишь следит внимательно за избегающим зрительного контакта Юнги. — Да? Именно поэтому ты фыркнул на Хосока и игнорируешь меня? — А что, мне твоему Хосоку ручки целовать и в ножки кланяться? — Нет, хватит банальной вежливости. Ты вечно ему хамишь. Речь идет не только о сегодняшнем дне, а в целом, о всех ваших встречах. Я не понимаю, почему ты так себя ведешь. — Ты серьезно не понимаешь, что мне, как минимум, неприятно от того, что ты настолько тесно общаешься с тем, кто постоянно флиртует с тобой? Да ты мне за неделю столько внимания не уделил, как ему за те полчаса! — Тебе так просто кажется. — О, как удобно, — фыркает с ядовитой усмешкой на губах. — Послушай, — Юнги трет переносицу, устало выдыхая, — прекрати на него кидаться, а. Он всего лишь стоял рядом. Да, немного наклонился, чтобы заглянуть в папку с документами, но это далеко от поцелуев! — Ты вообще слышишь себя? Это даже звучит нелогично! — Ты так слышишь. — Нет, это ты так говоришь. Это я так видел, потому что все происходило у меня на глазах, а ты вместо того, чтобы встать на мою сторону и объяснить Хосоку, где он не прав и почему, просто стоял рядом. — А что мне нужно было сказать? Хосок, не смей смотреть в документы, которые у меня в руках? Хосок, не общайся со мной? Хосок, не приближайся ко мне? Ты хоть слышишь, насколько это абсурдно? Я не понимаю вообще твоих претензий. Нахрен я ему сдался, чтобы так активно после отказа приставать ко мне? — Ты красивый, успешный. У тебя своя ветклиника, неужели ты думаешь, что ты никому не нужен? Это глупо, Юнги. — Нет. Это не глупо... Может быть... может быть... — он устремляет полный боли и непонимания взгляд в глаза, внезапно переходя на едва слышное бормотание. — Если речь идет об изменах, то… я никогда бы не изменил. И, мне казалось, тебе это известно… Мы просто общались, а когда он приблизился, я отстранился. Ты не доверяешь мне? Почему? Чимин чувствует себя потерянным, когда понимает: он не может ответить, потому что правда непременно сделает больно им обоим. — Бросаешь мне претензии из-за недоверия, будто я чем-то подвел тебя... Или ты думаешь, аромантикам плевать на других, их ничего не держит рядом? Думал так, да? Скажи мне! — он ожидает ответ, но получает вместо него тишину. — Вот, то-то и оно... а я ведь ничего такого не сделал. — Но и не доказал, что тебе можно верить, а я не могу слепо довериться, не после того как… — Почитай что-то о доверии, там кажется про слепо написано немного. Все, например. — Хватит язвить! Чего ты добиваешься?! — Извинений. — За что? За то, что я, черт возьми, ревную тебя к тому, кто дважды пытался подкатить и раз чуть не поцеловал? За что? — За недоверие. На несколько секунд повисает тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием. За окном шумят машины. Их гул немного оглушает. Голова словно раскалывается на части от сжавшей виски боли. Когда они кричали друг на друга, этого заметно не было, но едва тишина окутала маленькую комнатку, как тут же появились ощущения, схожие с мигренью. — А ты не хочешь хотя бы попробовать услышать меня? — хмуря брови, начинает Чимин. — Почему ты игнорируешь меня? Я постоянно просил тебя… — Перестать с ним общаться? — Хотя бы сократить общение. Мне сложно, неужели ты не видишь? — А мне думаешь легко? Легко бояться ранить тебя, когда я даже близко не могу понять, что ты ощущаешь? Легко слышать, что я пользуюсь тобой, потому что не люблю? Или, может быть, игнорировать тот факт, что у тебя на столе фотка с бывшим стоит? Ты ведь все еще любишь его. — Нет! — Да! Иначе зачем тебе эта чертова фотка? Почему ты той коллеге сказал, что вышел из отношений, хотя только вступил в них? Или для тебя это не отношения? А так… имитация? — Прекрати сейчас же! С чего ты взял это вообще? — А с чего мне взять обратное?! Ты ни разу не говорил, что любишь меня! — Я не думал, что тебе это нужно. Это же логично. В отношениях состоят те, кто любит друг друга. Да и ты не говорил, что для тебя это важно, откуда мне знать, что тебе нужно было слышать? — А почему мне не важно должно быть? — Да хотя бы, потому что ты… — с языка едва не срываются опасные слова, и Чимин сжимает губы, жмурясь от досады. — Давай, скажи это. А-р-о-м-антик, — каждая произнесенная буква впивается в голову, подобно вбиваемым в дерево гвоздям. — Это ведь ты хотел сказать? — Юнги… — Зачем вообще было все начинать, если… — Знаешь, не тебе меня упрекать, я хотя бы не встречаюсь с кем-то из-за страха одиночества. Юнги отшатывается, расширяя то ли от шока, то ли от страха глаза. Он опускает голову и несколько секунд молчит перед тем, как выдавить из себя хриплое: — Думаю, мне стоит уехать к себе. Хотя бы на время. — Как хочешь, — равнодушно пожимает Чимин плечами. Только когда хлопает входная дверь, а квартира в один миг становится холодной, зарывается в волосы руками, словно пытаясь выкорчевать желание вернуть Юнги обратно из мыслей, перебивая их отчаянным: «Влюбиться в аромантика — записаться в круг неудачников автоматически». А ведь день начинался ровно точно так же, как все предыдущие. Утром они позавтракали, лениво переговариваясь о неважных вещах и листая каждый свои социальные сети. В обед Чимин позвонил Юнги, чтобы поболтать в перерыве и заодно проследить за его питанием. Разговор был коротким, но по-семейному уютным, придающим сил на последующие часы изнуряющей работы. Все свернуло не туда, когда Чимин привычно поехал за Юнги. Тот уже ждал его. Но не один, а в компании Хосока. Они что-то обсуждали, склонившись над рабочей папкой с документами, и были невозможно близко друг к другу. Нос Хосока едва не касался носа Юнги, дыхание смешивалось, оседая на губах. И если один неотрывно глядел на бумаги в руках, то другой засматривался на профиль, медленно приближаясь. Чимин не выдержал, громко поздоровался и попросил Юнги подойти к нему. Он проигнорировал протянутую руку Хосока, проигнорировал его присутствие в целом, обратив все внимание на своего парня, которого у него на глазах едва не поцеловали только что. В груди все зудело от желания показушно прижаться к губам губами, обвить талию руками. Показать каждому, кому принадлежит этот человек. — Домой поехали, — прошипел раздраженно вместо всего того, о чем думал и чего хотел. — Оу, кто-то не в духе сегодня… Юнги, я тебе по электронке все отправлю, если ты выживешь, ответишь, — посмеялся Хосок. — Помолчи, — раздраженно бросил Чимин и удовлетворенно кивнул себе, когда понял, что тот молча повиновался. Он совсем не заметил тогда на себе раздраженного взгляда, который вспоминается только сейчас, когда исправить уже ничего нельзя, только смириться с произошедшим. — Черт, — шипит сдавленно и зажмуривается с силой, не давая слезам сбегать с кончиков ресниц. В голове раздаются крики их ссоры. Низкий хриплый голос Юнги теперь вспоминается рычащим, а свой мелодичный — излишне звонким, оседающим тяжестью в висках. Каждая фраза звучит несколько раз, словно заезженная пластинка. «Прекрати на него кидаться» — Разве я кидался? Я ведь даже не хамил ни разу, сдерживал злость изо всех сил, а на меня лишь с упреками накинулись. Это справедливо? «Почитай что-то о доверии, там кажется про слепо написано немного. Все, например» — Разве я не умею доверять? Да, мне страшно вновь оказаться обманутым, но, несмотря на это, я хочу пытаться открываться, закрывать глаза на сомнения. Любить. И любить без страха. Но как это делать, когда голова пухнет от мыслей, а мозг упорно указывает на красные флажки? Нельзя упрекать в отсутствии доверия того, кто молча ждал и ждет каждый вечер с работы, не устраивая сцен и не ища следы помады или чужих духов на рубашке. Это несправедливо. «Для тебя это не отношения? А так… имитация?» Чимин раздраженно вскакивает с дивана и смахивает со стола рядом оставленные вещи Юнги: браслет, украшающий тонкое запястье, дезодорант, оказавшийся здесь, потому что он собирался не в спальне, боясь разбудить, и ручку с ежедневником с наклейкой злобного кота в углу. — Имитация?! — вскрикивает в пустоту. — Да я ни в одни отношения так не вкладывался! Какие-то правила для него придумывал, все думал, как понятнее все объяснить, любую мелочь разжевывал, как ребенку! Да я… я! — он пинает стол, заваливая его на бок. Оглушительный грохот приводит в чувство, остужает горячую от злости и боли кровь. И на их место робко присаживается вина. «А-р-о-м-антик. Это ведь ты хотел сказать?» — А как иначе? Он аромантик, вот я и… подстраивался под него. Ничего не понимаю, — обессиленно шепчет, присаживаясь на корточки рядом с раскрытым ежедневником. Над каждой неделей аккуратным почерком написана короткая надпись: «Обнять Чимина утром и вечером обязательно. Не забыть обнимать в эмоциональные моменты». Она вызывает горькую улыбку уголком губ. Она и небольшая пометка на пятнице: «Пригласить на свидание Чимина». — Организованно, однако, — бормочет, не зная, что чувствовать по этому поводу. У него было ощущение, будто его касаются согласно расписанию, чаще всего в определенные моменты, но увидеть подтверждение своим догадкам — событие шокирующее. И отчасти вызывающее прилив вины. «Ты ни разу не говорил, что любишь меня!» — И правда ведь не говорил, — бормочет тихо. — Даже симпатию не обозначил открыто… и почему он не сказал, что ему этого не хватает? Да и зачем ему это слышать? Мне казалось, это бы только давило на него напоминанием ответственности, которая лежит на нем. Он трет сухие глаза подушечками пальцев, мечтая выключить голову, сделать ее пустой, чтобы мысли не сдавливали грудь эмоциями снова и снова. Бутылка ликера служит неплохим помощником в этом нелегком деле. Чимин делает глоток с горла, решив не марать лишнюю посуду и не заморачиваться с переливанием из одной емкости в другую, а затем в себя. Каждый глоток постепенно ослабляет оковы обиды, но сжимает другие, гораздо более прочные, от которых тело перестает подчиняться, становится слабым и беспомощным настолько, что дойти до спальни и лечь на кровать спать представляется делом непосильным, а туалет, куда, кажется, вот-вот потребует уйти желудок, слишком далек. Яд туманит голову, сковывает злобу и боль. Отрывки воспоминаний упрямо всплывают в памяти. Почему-то появляются не тихие уютные разговоры на кухне или хрипловатый смех. Нет. Вспоминаются теплые объятья, от которых становится спокойно и от которых усталость уходит на второй план. Вспоминается запах, окутывающий чувством безопасности. Вспоминается бархат кожи и хриплое дыхание. Чимин ненавидит себя за это, но отчаянно желает быть единственным, кто может слышать и касаться. Единственным, кто может называть себя партнером Юнги. Столько всего произошло за эти месяцы. Полные нежности вечера с просмотрами фильмов, когда Чимин плакал на кульминациях, и его слезы всегда с теплым хихиканьем вытирали специально приготовленной салфеткой, хотя после нее все равно мягкие губы прокладывали дорожки по щекам и носу. Страстные ночи, разжигающие пламя и сумасшествие поцелуями, раскиданными по теплой, кажущейся сладкой коже. Совершенно внезапно в памяти восстает их первый разговор о том, что не устраивает в отношениях. Юнги был таким понимающим, чутким. Он внял робкой просьбе без злости или обиды, пообещал исправиться. И исправился. Свидания стали проходить каждую неделю, а тактильного контакта по его инициативе стало больше. — Ты мой партнер, Чимин, и я хочу, чтобы ты не боялся говорить со мной. Я не знаю, что у тебя на уме и на душе, но очень хочу узнать и понять, чтобы тебе было хорошо. Если в чем-то не уверен, спрашивай у меня. — Прости, я был неправ, мне стоило поговорить с тобой раньше. Ты же мой любимый человек. Любимый. Он, наверное, только единожды так его и назвал. В тот вечер. Больше никогда ничего подобного не произносил. И сейчас, пока перед глазами все плывет, а тело ощущается ватным, практически неуправляемым, все его существо тянется к Юнги, сказать ему незамысловатые три слова или обратиться сахарным: «Любимый». Алкоголь срывает все замки самообладания, и он звонит. Набирает номер с затаившимся дыханием, на котором значится расплывшееся «Юнги». Только сейчас оно кажется холодным, но Юнги ведь далек от холода. Он из тепла соткан и нежностью сшит, разве можно с ним обращаться не ласково? — Вот и как с тобой разговаривать? — Ласково и нежно. — Вот уж точно, по-другому с тобой и не выходит. Чимин прикусывает губу. Сокджин прав — с Юнги по-другому не выходит. Потребность приласкать захватывает полностью, вынуждает по окончании холодных гудков прошептать едва слышное: — Я скучаю. Он резко поднимает бутылку ликера и жадно присасывается к горлышку. Делает несколько крупных глотков, морщась от крепости и вяжущего рот чувства, но не отстраняется до тех пор, пока ликер не заканчивается. Он искренне не понимает, от чего ему не помогает высокий градус, почему все еще невыносимо пусто и обидно? — В-о-о-обще, — тянет, покачиваясь взад-вперед, — а зачем он ушел? А-оставил одного меня... одного. Жестоко. Плохо без… мне. Чимин утыкается в сложенные на столе руки лбом и делает глубокий вдох, успокаиваясь постепенно. Лишь вспоминает, как однажды удалось устранить злость, когда Юнги его обнял. Так просто. Хватило лишь тепла рук, чтобы забыть обо всем. И так хочется оказаться сейчас прижатым снова. Снова оставить злость и непонимание позади. Но он один и бороться со своими эмоциями приходится в одиночку.

***

Утро встречает нестерпимой жаждой и головной болью. Комбо настолько ядерное, что даже ссора вспоминается не сразу, и Чимин сонно рыщет по кровати рукой, пытаясь найти Юнги, но натыкается только на холодные простыни, куда тут же перебирается, чтобы уйти от изнуряющего жара. Ткань под ним мокрая и горячая настолько, что он сам удивляется этому. Солнце светит ярко, белыми лучами касается карамельной кожи и раздражает воспаленные красные глаза, заставляя зажмуриться и со стоном уткнуться в подушку лицом. Попытки вспомнить, как он оказался в спальне, ни к чему не приводят. Последнее воспоминание: обнаружение бутылки с недопитым вином и еще один звонок Юнги. Что произошло потом — непонятно. И вдвойне непонятно, почему телефон остался на кухне. Обычно он, как верный спутник, всегда сопровождает из одной комнаты в другую, над чем иногда подшучивал Юнги. Мысли о нем вызывают тоску. Их первая ссора вышла слишком сильной. Никогда еще Чимин не затягивал решение проблемы и не запивал ее алкоголем. Раньше он не позволял партнеру уйти, обижаться или остывать дольше пары часов, шел на примирение. Сейчас ему страшно даже подумать о первом шаге. Потому что... — Не логичнее ли дождаться возвращения Юнги? Не глупо ли бегать за тем, кто сам ушел вместо того, чтобы обсудить все нормально? Чимин фыркает, решая ничего не предпринимать, и разблокировывает телефон. С губ срывается стон. Перед тем, как вырубиться он звонил не Юнги. Он звонил Чонгуку. И вот это уже очень и очень опасно. Тот с него три шкуры спустит, пока в человеческий вид не приведет. У него и без того характер сложный, а когда в нем включается беспокойство… лучше сразу же бежать. Пару лет назад Чимина угораздило уйти в запой на несколько дней. Его выводили из алкогольного состояния такими экстремальными методами, что он решил больше никогда к бутылке не прикасаться. Решение, конечно, долго не продержалось, но на тот момент казалось очень даже искренним. Более искренним, чем такие же обещания из-за похмелья. В общем, ждет его веселый аттракцион, перед которым стоит как можно скорее убрать все на кухне и освежить свой внешний вид.