Без чувств

Заставить себя встать с кровати удалось с трудом. Казалось, тело парализовано каким-то чудным ядом, от которого его нещадно ломит при каждой попытке подняться. Чимин какое-то время лежал, глядя в потолок и поглаживая себя по низу живота подушечками прохладных пальцев, и так бы остался, если бы не понимание, что с минуты на минуту может нагрянуть Чонгук, а к его появлению нужно быть готовым. Необходимо выкинуть бутылки из-под найденного в шкафах алкоголя, вылить остатки, если таковые будут, и сходить в душ, не забыв после натянуть ослепительную улыбку, несмотря на то что, каждая мысль крутится вокруг Юнги, наполняя душу тягучей тоской и обидой. На кухне, к удивлению, мусора не так много, как кажется изначально. В раковине валяются тарелки, оставшиеся еще после завтрака с Юнги в день ссоры, а возле нее стоит упаковка с остатками йогурта. Чимин из любопытства нюхает их и морщится досадно от кислого запаха. Он выкидывает ее в мусорное ведро под раковиной, нервно сглатывая противное чувство тошноты, подкатившее к горлу из-за резкого наклона и далеко не приятного аромата. Приходится пару мгновений постоять, подышать и посглатывать вязкую слюну, чтобы не выблевать все то, что каким-то образом осталось в желудке. Остаток уборки так и проходит: с паузами и попытками подавить рвотные позывы. Хотя навести какой-никакой порядок до прихода Чонгука все-таки получается. Тот стучит в дверь, когда Чимин еще моется в душе, стараясь смыть пот, оставшийся после жара опьянения, и противный запах перегара, навевающий воспоминания о запоях. Чимин тогда ушел в глубокий самоанализ, подогреваемый обидой на бывшего и злостью на свою наивность. Он пытался заглушить вину и желание простить измену крепким алкоголем, но все обернулось только угрозой потерять работу и ссорой с друзьями. Быть бы ему заядлым алкоголиком, если бы не Чонгук, упорно выливший в унитаз все соджу, несмотря на препятствия в виде потерявшего контроль друга, буквально спровоцировавшего драку. Это был единственный случай, когда они подрались, за всю их дружбу. Впрочем, дракой назвать ту ситуацию можно с натяжкой. На тот момент пьяный Чимин тогда был слабее и все закончилось тем, что его запихнули в душевую кабину под ледяные струи воды. Жестоко, но действенно. Ему не удавалось даже вылезти из нее, Чонгук за плечи откидывал обратно. После водных баталий у обоих остались синяки и, как ни странно, близость. Никогда еще Чимин так сильно не плакал, уткнувшись кому-то в плечо. Его трясло от холода, похмелья и рыданий. От него наверняка несло перегаром невыносимо, но объятья все равно были крепкими и дарящими чувство безопасности. Воспоминания прерывает крик из прихожей: — Я к тебе! Не достучишься до тебя. Хорошо, у меня ключ есть. Чимин лишь устало приподнимает уголки губ и выключает воду. Пора выходить на строгий суд. Даже если это грозит скандалом, синяками или дракой. Он несколько мгновений смотрит на себя в зеркало, обводит пальцами небольшой засос под ключицей и нервно выдыхает, злясь на себя за настойчивое «скучаю» в мыслях.

***

Чонгук во время чужой драмы в душевой бегал по всей квартире в поисках бутылок. Его отросшие черные волосы растрепались, и ему приходится постоянно поправлять их, чтобы видеть перед собой. Он подозрительно косится на пустое, оставленное даже без мусорного мешка ведро, но ничего не говорит, лишь продолжает рыскать по всем ящикам и шкафам. Сам привез Чимину из японии вино. Не может поверить, что оно просто пропало или было выпито так быстро. Помимо него в этом доме абсолютно всегда есть ликер на случай трудных дней или слишком хорошего настроения в вечер пятницы. Но его тоже нигде не видно. Даже пустые бутылки под столом не стоят. Словно ничего и не было, и его друг не страдает от пристрастия к бокалу, наоборот ведет исключительно здоровый образ жизни. — Где? — произносит нетерпеливо Чонгук, пока заглядывает в холодильник. — Что «где»? — Не притворяйся, что не понимаешь. — Да нет ничего, — Чимин устало вздыхает и облокачивается о косяк плечом, — сам же видишь. — Но ты всегда напиваешься после расставания, — с сомнением тянет Чонгук, прищуриваясь, разглядывает, откровенно говоря, плохой внешний вид. Чимин надел футболку шиворот навыворот, что смотрится несколько забавно вкупе с его грустными глазами и мешками под ними от бессонной ночи. — Мы не расстались. — Ты звонил мне ночью. В три часа. А когда я перезвонил тебе через минут тридцать, ты только бормотал что-то о несправедливости, жестокости и… о чем же еще… ах, да! О том, что ты снова один. — Мы просто поссорились, — Чимин пожимает плечами и с невозмутимым видом проходит к чайнику. Набирает в него воды, но отливает тут же половину, заметив, что отметка «max» утонула под уровнем. Руки дрожат от неудобной хватки, и их дрожь пускает мелкую рябь по воде, разгоняет мелкие капли, попавшие на бока чайника, когда из него неловко сливали лишнюю воду. Тишина в ответ остается незамеченной. Чимин с тоской разглядывает вазочку с фруктами, которыми завтракал Юнги. Отдельно от них лежат в шкафу мандарины, чтобы их отчаянный любитель не съел все за раз. Понадобятся ли они? Или теперь их останется только выкинуть? Чимин вздыхает, отводит взгляд в сторону. Он разливает чай, достает печенье и конфеты, отчаянно сглатывает оседающую на горле горечь и старается незаметно смахнуть с ресниц набегающие слезы. — Что случилось? — звучит мягкий вопрос. Всего один вопрос. Но его хватает, чтобы разрушить мнимое спокойствие. Чимина накрывает с головой крупная дрожь. Он закрывает ладонями лицо, с силой зажмуриваясь и закусывая до крови нижнюю губу, чтобы подавить всхлип. — Он ушел, Гук, — выдавливает через сжатое спазмом горло. Тот подходит к нему сразу же и крепко прижимает к груди, позволяя тихо плакать в шею. Он изредка вздыхает так, словно жалуется на тяжелую судьбу, и порою гладит по спине, но основную часть времени молчит и даже не шевелится. Только через долгие пять минут Чимину удается взять себя в руки и успокоиться. Он отстраняется, избегая смотреть в глаза, и трет лицо холодными пальцами. Голова болит нестерпимо, будто раскалывается на части, только теперь шум поднялся еще и в ушах. Глаза до боли сухие, отчего моргать становится делом сложным, поэтому Чимин прикрывает веки, продолжая утыкаться в широкое плечо Чонгука лицом. — Рассказывай, — бормочет тот. — Да нечего рассказывать… Я злился на него, потому что ревную к Хосоку, а он продолжает с ним общаться. Ты не подумай, это не какой-то его друг, это его коллега, причем коллега, который несколько раз звал его на свидание и признавался в симпатии. Он вчера даже поцеловать его пытался… А Юнги в упор ничего не замечает. Я ему говорил обо всем, а он только разозлился на меня и сказал, что я невежливый и вообще цепляюсь. — Как можно пытаться поцеловать так, чтобы это было незаметно? — Ну, у Юнги в руках документы были, и Хосок в них заглядывал, поэтому расстояние было небольшим. — Так может он не пытался поцеловать? Тебе не могло показаться? — И ты туда же? Почему ты тоже защищаешь его? — Потому что помню наши ссоры с Намджуном. И, между прочим, ты реально поцеловал меня при нем однажды. — В щеку же. — Этого ему видно не было, раз, и два, ему этого хватило… Я не упрекаю тебя, правда. Это нормально, учитывая твой опыт. Нормально быть ревнивым. — Я знаю, но… он ведь аромантик, ему и без того трудно. — Он твой партнер в первую очередь. Чимин замирает. В голове пролетает: «А-р-о-м-антик», — обиженным голосом Юнги. Осознание наваливается на него внезапно, придавливает собой. — Я все разрушил, Гук, — говорит тот с дрожью в голосе и едва сдерживает поток новых слез. — Это не так. Он должен был понять тебя, а не уходить. Ты ничего не рушил… трудно всегда быть понимающим, невозможно быть идеальным. Намджун, несмотря на всю свою идеальность, ревнует меня ко всем подряд, иногда такие скандалы дома устраивает, что я едва чемоданы не пакую. Он заботливый, знаешь, делает мне массаж ног после работы, даже когда злой от ревности, готовит завтраки, потому что я встать пораньше для этого не могу. Я люблю его безумно. Но иногда он такой засранец, каких поискать только нужно. Может игнорировать меня, когда ревнует, или забыть про наши планы и назначить встречу с друзьями, причем выберет их, потому что: «Я с тобой каждый день вижусь, а с ними раз в месяц», — он кривляется, пародируя голос Намджуна, и Чимин хихикает. — И мы ссоримся. Но даже так с ним мне лучше, чем без него. Да, я знаю, что моя жизнь останется такой же, если вдруг мы разойдемся, но с ним мне все же нравится больше. Понимаешь, тут должен быть выбор. Юнги ушел, потому что это был его выбор. — Он будто сбежал от меня, а не ушел. — Тем более, туда ему дорога, что это за отношения такие, где после каждой ссоры он будет убегать? Ты достоин человека, который будет ценить тебя и любить, а не убегать. Не цепляйся за него. — Я… я не знаю. — Что не знаешь? — Я только с ним чувствовал себя так хорошо… он заботился обо мне: делал массаж, готовил, обнимал, когда я был уставшим. И его объятья… Гук, мне кажется, меня никто так трепетно не обнимал и никто не позволял мне стоять так долго, сколько я хочу. Иногда я даже забывал, что он не любит меня… Я себя любимым чувствовал. — Но он не любит тебя, ты же знаешь. Все это лишь иллюзия, неужели тебе нравится так? — Я не знаю, я просто… просто боюсь, что это конец. — Делай, как хочешь, конечно, но… будь осторожен… не хочу, чтобы тебе вновь разбили сердце. Чимин отстраняется с легкой улыбкой и легко кивает. — Я верну его, — говорит твердо. — И как ты хочешь это сделать? — Поеду к нему сейчас. Он кивает себе и уже направляется в прихожую, чтобы надеть куртку, но его за руку перехватывает Чонгук. — Не торопись, дай ему больше времени. Если ты будешь постоянно бегать за ним, он будет постоянно убегать. Подожди. Если что, потом напишешь ему, и вы встретитесь, поговорите. — Думаешь? — Знаю. Чимин с сомнением смотрит в сторону прихожей, едва удерживая себя от порыва кинуться к Юнги. Сердце стучит громко и быстро, мышцы начинает фантомно ломить от желания выбежать на улицу, сесть в машину и уехать почти на другой конец города, чтобы увидеть теплые глаза, услышать бархатный голос и сказать заветные три слова, разрушив нависшее над ними напряжение. Но Чонгук упрямо тащит его за ладонь за стол и ставит чайник. — Завтракал? — спрашивает буднично. — Не помню, если честно. Тот в ответ кивает и принимается готовить быстрый завтрак, что-то тихо напевая себе под нос. Кухня заполняется шкворчанием и запахом жареных яиц. Пустота квартиры постепенно развеивается, оставляя место теплу. Чимин впитывает это ощущение и переводит взгляд с фигуры друга на окно. Солнце закрыто тяжелыми синими тучами, деревья с коричнево-черными ветвями, на некоторых из которых чудом остались желтые листья, смотрятся контрастно и ярко. Осень. Холодная, усиливающая тоску и одиночество осень. Когда Юнги был рядом, она казалась вполне уютной. Дожди, под которые попадал Чимин, гнали домой, где Юнги заботой отогревал продрогшее тело, а тихие, хотя и прохладные вечера, вынуждали уткнуться всем собой в теплую грудь. Но теперь все только навевает дикую тоску. Наверное, если бы Чонгук не приехал, было бы совсем плохо и одиноко. В квартире будто бы становится темнее. Углы, куда и без того солнце достает едва-едва, кажутся теперь мрачными, словно там обитают все те горькие эмоции, от которых Чимин пытался спрятаться последнее время. Чем дольше он смотрит туда, тем стремительнее увеличивается тоска. В голове вновь мелькает их ссора, и вновь их голоса искажаются до неузнаваемости, становятся карикатурой на них же. Будто это не они — Чимин и Юнги, старающиеся создать комфорт друг для друга, — а какие-то картонные злодеи из мультфильмов. — Мы из-за такой глупости так сильно поссорились, — бормочет тихо и трет лицо ладонями с усталым вздохом. Чонгук бросает на него беглый взгляд, но ничего не отвечает, лишь плечами пожимает, продолжая напевать себе под нос простую песенку.

***

Ночью холодная постель замораживает тело. Подушка неудобная, слишком маленькая. Одеяло слишком тонкое, даже обнимать его неудобно. А простыни ледяные настолько, будто под ними рассыпан горстями лед. Тьма в комнате не пугает, лишь завораживает, от чего кажется, что если на нее пристально смотреть, то оттуда выйдет кто-то, кто сможет разрешить все сомнения и вопросы. Тоска сжимает сердце железными тисками. Чимин вздыхает и проводит ладонью по соседней стороне кровати, перед тем, как повернуться к ней лицом и уткнуться в телефон. Переписка с Юнги короткая, почти вся она состоит из просьб что-то купить или из диалогов по типу: — Тебя забрать сегодня? — Да/нет. Но если пролистать чуть выше, можно найти и заботу, и соблазнение, и простые разговоры ни о чем. Чимин вспоминает с нежностью вечер, когда Юнги надел чокер и свел с ума своим видом. Хотя сейчас трепетным кажется не сладостная дрожь, а тихое: — Я не думал, что тебе так снесет крышу. Чимин усмехается. У него дыхание спирает от одних только воспоминаний, и желание сжать в объятьях снова завладевает им полностью. К черту секс. Сейчас нужен тот же мягкий, плавящийся под пальцами Юнги и объятья телом к телу, чтобы стать одним целым и больше не теряться. Фотография со стройным телом сводит с ума, пускает жар под кожей. Чимин начинает дышать чаще и раздраженно садится, чувствуя себя идиотом, возбудившимся на того, с кем поссорился всего день назад. Он уходит в душ и там холодной водой прогоняет наваждение, нервно прикусывая губы. — Придурок, — шипит на себя сквозь стиснутые крепко зубы, — идиот. Опирается головой о стену душевой кабины, продолжая стоять под ледяной водой, от которой уже ломит все тело, а зубы мелко стучат. «Ты думаешь, аромантикам плевать на других, их ничего не держит рядом? Думал так, да? Скажи мне! » Чимин зажмуривается и поджимает задрожавшие губы. «Знаешь, не тебе меня упрекать, я хотя бы не встречаюсь с кем-то из-за страха одиночества». Он резко ударяет по крану раскрытой ладонью, и вода перестает течь. Становится тихо. Только некоторые капли глухо ударяются о пол, срываясь с лейки. Дрожь бьет тело, сводит пальцы, и Чимин медленно делает шаг из душевой кабины. Он избегает глядеть в зеркало, чтобы не видеть красные опухшие глаза и побледневшие искусанные губы, лишь бездумно бредет в спальню, где падает на кровать лицом в подушку и засыпает, закутавшись в теплое одеяло, чтобы отогреться.